В будние дни я работаю на новой работе из дома, а по выходным обучаю Тайрелла всему, что знаю сама.

Тайрелл между тем показывает мне, как работает не осознаваемый людьми расизм – по его словам, если люди будут видеть за прилавком черного парня, они приблизительно в два раза реже будут заходить в бутик, чем в случае, если за прилавком будет белая женщина. Мы затеваем антропологический эксперимент: по очереди прячемся на бэкстейдже и записываем посетителей. И правда, белые люди чаще заходят в бутик, если видят за прилавком меня, а не Тайрелла. Результаты антропологического эксперимента меня немного огорчают (тут, скорей, подходит чудесное английское слово upset, которое обозначает и «огорчают», и «подбешивают» одновременно), поэтому я начинаю приветствовать заходящих белых людей все более дергано.

Во время антропологического эксперимента я рассказываю Тайреллу о наших самых любимых клиентах, чтобы он ко всему был готов.

– Если тебе позвонит Джо Харрис из Техаса – это телефонный террорист! Не бери трубку. Тогда он будет звонить в соседний бутик «Эзоп» и требовать, чтобы они сбегали в наш бутик и проверили, на месте ли мы, и сказали нам, чтобы мы взяли трубку, – и тогда ты должен подарить сотрудникам «Эзопа» утешительную свечу и попросить, чтобы они нас не выдавали!

Джо Харрис, надо сказать, почти выдохся, а также затерроризировал всю улицу своими звонками, потому что, пока мы не нашли Тайрелла, бутик уже месяц был закрыт все дни, кроме выходных, в которые я работала. Для большинства регулярных покупателей это был Крах Всего.

Обычно я не даю покупателям личный телефон. Я сделала это ровно три раза за все время работы, жестко предупредив, что я звоню клиенту с личного телефона по экстремальным причинам (обычный телефон сгорел, здание рухнуло, нигде нет электричества) и чтобы он ни в коем случае не сохранял этот номер и не использовал его в будущем для связи по поводу своего заказа в бутике. Все три раза это привело к чудовищным последствиям и вы не хотите ничего об этом знать. Возможно, я когда-нибудь наберусь отваги и напишу про эти три раза. Но не теперь, не теперь.

Но Алексис Ворон я все-таки дала свой телефон, потому что четыре субботы подряд несчастная Алексис не могла забрать свою свечу-столбик с золоченым портретом Мадам Де Помпадур. Каждую субботу она писала мне со своей дачи в Хэмптонс (если что, дачи в Хэмптонс – у Мика Джаггера, Дженнифер Лопес и Энди Уорхола; пусть Энди и умер, это не мешает ему иметь дачу в Хэмптонс) о том, что наведается в наш душный городок в среду.

– В среду я работаю вообще на другой работе, – ответила я. – Поэтому бутик ЗАКРЫТ. Но слушайте, вот вам мой личный телефон. Давайте в среду созвонимся – я после работы подъеду в бутик, открою его для вас специально и отдам вам золоченую свечу-столбик!

– Господи, вы так добры! – сказала Алексис Ворон. – Я таких добрых людей в жизни не встречала! Вы специально ради меня поедете в город!

– Это не доброта, это неловкость, – объяснила я. – Мне страшно неловко, что вы не можете забрать свою свечу. Поэтому я специально ради вас поеду в город.

Конечно, я поеду в город не ради вас, Алексис, а потому, что у меня ломка и мне надо в бутик, хаха.

– Бутик ЗАКРЫТ, потому что вы НАШЛИ ДРУГУЮ РАБОТУ? – вдруг что-то осознала Алексис.

– Да. Так получилось.

– Но как такое возможно?

В нашем мире возможно все, дорогая Алексис.

(Надо сказать, если вы гиперответственный невротик вроде меня и вам кажется, что если в случае вашего ухода откуда-то все рухнет, вам не кажется. Если у вас есть смутное ощущение, что вы незаменимы и в случае вашего исчезновения все накроется, – есть вероятность, что вы правы. Но это не значит, что вы всю жизнь должны управлять бутиком из чувства вины и жалости, разумеется.)

После работы в среду я поехала в бутик, очень быстро открыла его, вбежала вовнутрь, схватила пакет со свечой для Алексис Ворон и, назидательно размахивая им перед камерой, на которой, вероятно, меня в шоке и трепете наблюдала Франсуазочка, вышла из бутика, стараясь не смотреть в тысячи его зеркал.

Все, теперь я могу просто сидеть снаружи и ждать Алексис Ворон.

– Таня, вы такая добрая и хорошая, а мой водитель посмел опоздать и застрять в пробке! – написала мне Алексис.

– Ничего, я подожду! – написала я.

Ко мне тут же подкатилась соседка – пожилая вдова на инвалидной коляске с липовой ногой-колодой.

– Что-то у тебя закрыто все время! – сказала она.

– Да вот я другую работу нашла!

– А тут что, некому работать теперь?

– Ох некому!

– Так я и не куплю себе свечу, – сказала вдова. – А я так хотела однажды взять и купить на пенсию свечу себе тут. А пенсия вся ушла вот на это.

Она задрала юбку и показала мне cвежий шрам, обрамляющий липовую ногу.

– Ненавижу американское здравоохранение! Ужасная страна! Я в неотложку приехала, они мне: срочно операцию! Но мы не можем ее сделать по вашей страховке, езжайте в другую больницу, там очередь, и вам сделают операцию через месяц. Но если не сделать ее завтра, то ногу вам не спасти. И ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ В ТАКОЙ СИТУАЦИИ?

Я стала рассматривать ногу вдовы – над гипсом она была вся крест-накрест прошита степлером, как у тряпичной куклы.

– Вы откуда сюда приехали? – спросила она.

– Из Беларуси. Но никто не знает, что такое Беларусь, поэтому…

– ПОЧЕМУ НИКТО НЕ ЗНАЕТ? МОИ ПРЕДКИ ИЗ БЕЛАРУСИ.

Отвожу взгляд от ноги, смотрю на ее лицо.

– Я еврейка, мои предки приехали из Европы. Откуда, спрашивается? Конечно же, из Беларуси. Из Слонима и Гродно. И вообще, слушайте, Нью-Йорк – еврейский город. Поэтому тут у каждого второго предки из Беларуси. У вас же было довольно большое еврейское население до войны, да?

Тут к нам подошел немного шаткий сосед – старый хиппи в очках, а с ним – Плешивый Билли. Плешивый Билли – это такая маленькая вредная собачка на спичечных ножках. Тельце у него бочкообразное и на нем маленькие проплешинки. Возможно, на Билли пролили кипяток.

– Тусуетесь? – спросил сосед-старый хиппи и присел ко мне на ступенечку магазина. – Отличненько. Обожаю тусоваться.

– Да, вот тусуемся со свечной девочкой, – сказала вдова. – Она уволилась. Бутик закрыт к хренам. Она из Беларуси, я тоже. Мир мал и конечен. Все со всем связано. Гори эта страна гаром. И ее здравоохранение тоже.

Мимо нас прошли две юные фифы студенческого возраста, Плешивый Билли завыл и вцепился одной из них прямо в ногу, прокусив джинсы. Я прижала руки к лицу: в жизни такого не видела.

– ОН ИЗ ПРИЮТА! ИЗ ПРИЮТА ДЛЯ УБИЙСТВ! – сказал сосед – старый хиппи. – МЫ ЕГО СПАСЛИ ИЗ ПРИЮТА, ОН ТРАВМИРОВАН. ОН ФАКТИЧЕСКИ ВЕТЕРАН. СПИСАННЫЙ КОРАБЛЬ. МЫ ЕГО ПОСЛЕДНИЙ ШАНС.

– Билли, сидеть, – закивала вдова. – Если бы мы его не взяли, его бы убили. Видите, он на людей бросается. Его бы застрелили. Мы его от смерти спасли. Он же психический. Таких собак в этой стране убивают. А мы хотим, чтобы он жил.

– Все хорошо, – сказала та, которой прокусили ногу, – Бедный песик.

Плешивый Билли покрутился вокруг своей оси три раза и завыл. Я отсела от него немножко подальше.

– Мы тут раньше сидели тусовались с Майклом, но с тех пор, как он зарезал Лану, я его больше не видел, ну, это понятно, – сказал сосед – старый хиппи.

Майкл, как мы все помним, зарезал Лану именно в тот день, когда я сообщила Франсуазочке о том, что увольняюсь, и когда кто-то сорвал с бутика сигнализацию и весь район был в полиции, но не из-за сигнализации, а потому что убийство и кровь.

– А я ей вот ногу показывала, – сказала вдова и снова начала закатывать сто своих цыганских юбок, чтобы продемонстрировать старому хиппи раны. Плешивый Билли осклабился и стал нюхать серый гипс, плотоядно подвывая.

– Два месяца на этой сраной колымаге! – разозлилась вдова. – Чертова страна! Все через жопу тут!

Мимо проехала на уже полностью автоматизированной коляске бабка – Стивен Хокинг, очевидно, подруга соседа-старого хиппи и соседки-вдовы. Бабке – Стивену Хокингу было лет семьдесят, она была совсем недвижимая и скрюченная, средством ее общения был привинченный болтами к приборной панели кнопочный телефон-раскладушка. На вид это был телефон из 2003-го, что ли, года. Такой в те времена был у моей подруги, и я ей страшно завидовала.

Бабка – Стивен Хокинг стала, шевеля мизинчиком (больше ничего у нее не шевелилось) рассказывать нам, как прошел ее день. В целом денек был отличный. Сосед – старый хиппи рассказал ей, как Плешивый Билли только что загрыз человека. Вдова снова стала показывать свою ногу, а также меня, потому что я тоже из Беларуси. Я тогда достала свечу с изображением Мадам Де Помпадур и стала всем показывать эту свечу и рассказывать, что я жду клиентку с фамилией Ворон, как у Эдгара По.

Из бабки – Стивена Хокинга немножко подтекло слюны, а пожилая вдова своей липовой ногой перегородила тротуар, но в целом это было даже хорошо, потому что Плешивый Билли разнервничался из-за двух инвалидных колясок, и стал кидаться буквально на всех с дикими криками, и снова порвал джинсы какому-то клерку, и вот уже сосед снова заводит свою песню про ЭТО ДЕТДОМОВСКАЯ СОБАКА и ЕСЛИ ВЫ ПОЖАЛУЕТЕСЬ ПОЛИЦИИ, ТО БИЛЛИ ЗАСТРЕЛЯТ.

Тогда бабка-Стивен Хокинг решила искрометно пошутить, и мы все склонились над ее коммуникатором и мизинцем (я осторожно переступила через липовую ногу вдовы), но это было сложно, потому что Плешивый Билли, попробовавший крови, все дергал поводок и требовал еще.

В какой-то момент Билли вдруг возопил вообще нечеловеческим голосом, сорвавшимся на хрип – дернул слишком сильно.

– Таня?

На тротуаре стояла дама в кобальтово-синем вечернем платье. Ферханчик когда-то научил меня оценивать класс людей по внешности и носимому с собой инвентарю: сумка Биркин – 8 тысяч минимум (у Франсуазочки их три). Так вот, это была Алексис Ворон, у нее была сумка Биркин и какие-то немыслимые лаково-розовые лабутены, она вся сверкала бриллиантами, и приехала она на лимузине, который, паркуясь, задел велосипед еврейской вдовы с липовой ногой.

– Это ничего, – сказала вдова. – Все равно я два месяца не смогу на нем ездить. Он сгниет или его украдут.

– Ааааааааа! – орал Билли, разбрызгивая слюну на пару метров.

Сосед – старый хиппи, пытаясь перекричать Билли, расшифровывал сообщение бабки – Стивена Хокинга:

– БАРЬЕР? что? БАР-РИ-ЕР? Помочь ГДЕ?

Из всего этого паноптикума я выплыла слегка как кэрроловская Алиса, подозреваю.

– Здравствуйте, Алексис! – я протянула ей пакет со свечой. – Вот ваша свеча!

Алексис вытянула руку на максимальное расстояние, чтобы взять пакет. Между рукой и пакетом прыгал Плешивый Билли и орал.

– ОН ИЗ ПРИЮТА! – повторил сосед-хиппи.

– Большое спасибо! – натянуто улыбнулась Алексис Ворон и, пошатываясь, пошла в сторону лимузина.

Да, вот такой вот лакшери-шопинг погожим весенним деньком.

Вечером я поехала на бруклинское кладбище Гринвуд, это самое старое и легендарное кладбище Нью-Йорка – там, if you know what I mean, на многих могилах названия тех нью-йоркских улиц, которые не цифры – и на фоне постаментов высятся на горизонте небоскребы даунтауна, ужасно живописно. Мне нужно было записать проморолики для соцсетей издательства о том, что у меня вышел роман, и я решила, что кладбище с небоскребами на горизонте – это, в конце концов, красиво. Роман мне как раз сегодня уже доставили – я еще месяц назад его купила прямиком на сайте издательства, и вот каким-то чудом он добрался из Москвы в Нью-Йорк. Пересылка стоила в два раза дороже книги. Надо сказать, в процессе оформления заказа куда-то исчезли индекс, моя фамилия, квартира и телефон (точнее, он превратился в российский), поэтому роман вначале прилетел в Лос-Анджелес, а потом какое-то время протусил в Цинциннати (гносеологическая гнусность). Ну, хоть что-то, со мной связанное, в этом году чуть-чуть попутешествовало.

Снимала ролики я около часа – выяснилось, что мой изначальный план «прислонить телефон к какой-нибудь могилке и быстренько начитать текст» не работает: могилки, как горки, покрыты мхом и тленом, телефон падает плашмя на другие могилки, два раза я уронила свой роман в гусиное дерьмо (кладбище Гринвуд – это то самое место, где у вас ходит гусь по могиле: там пасутся канадские гуси), а также мне было неловко стоять, улыбаться могилам и что-то говорить вслух. То есть продавать свечи и разговаривать по 8 часов в день с незнакомцами про то, какая свеча длиннее, – так я просто фестиваль экстраверсии! Но стоять на могильном холме, размахивая книгой и разговаривая с небытием на глазах подвыпивших туристов, – это позор, интроверсия и провалиться бы мне под землю, но там мест больше нет, а если есть, то дорого.

Также я периодически начинала запись заново, потому что в Бруклине над тобой ровно каждые две минуты с сатанинским гулом пролетает самолет. Запись должна длиться 2 минуты, но каждые две минуты пролетает самолет! Квантовый парадокс. Казалось бы, успеваешь. Но нет, не успеваешь.

Короче, когда я справилась, я увидела, что туристов вокруг уже нет. Я еще немного посмотрела на толстых и белых, как хлеб, зеркальных карпов в китайском крематориуме и бразильских зеленых попугайчиков над старым склепом (на кладбище поселилась колония сбежавших из зоомагазина зеленых бразильских попугайчиков и сложила там что-то вроде мегатермитника имени Франциска Ассизского), потом пошла к главным воротам.

Ворота были закрыты. Я начала ходить вдоль них в поисках лазейки, но закрыто было решительно все. Я, наверное, выглядела странно (я была в таком черном похоронном пиджаке), потому что мимо прошла какая-то старушка и участливо спросила:

– Что, не получается выйти? Да, вот так вот бывает. Это кладбище, с него так просто не выберешься.

Да, сейчас пойду обратно и лягу где лежала.

– Закрыто все? – поинтересовались какие-то рабочие, катящие мимо кладбища тележки со льдом. – Так ты выйди так же, как и вошла!

– Да я тут и вошла! – начала я, но рабочие уже укатились в маревный холодок летнего вечера.

На кладбищенских вратах висела табличка:

«ЕСЛИ ВЫ СЛУЧАЙНО ТУТ ЗАСТРЯЛИ И НЕ МОЖЕТЕ ВЫЙТИ —

ПОЗВОНИТЕ ОХРАННИКАМ

И НИКУДА НЕ ИДИТЕ! СТОЙТЕ ЗДЕСЬ!»

Я взяла телефон. Заряда в нем оставалось 2 процента – это я так хорошо записала видеоролики о том, какая у меня вышла замечательная книжка.

Телефон замигал, и на него пришло сообщение с картинками:

«Дорогая Таня! Это Алексис. Извини, пожалуйста, что я написала не сразу. Я ужасно благодарна за то, что ты положила в мой пакет со свечой-столбиком маленькую свечку „Половицы Версаля“! Какой приятный сюрприз! Я только что ее обнаружила и распаковала в своем маленьком домике на Лонг-Айленде, и жгу ее, и она пахнет великолепно, буквально словно это маленький домик в Версале! Спасибо еще раз, что ты передала мне свечу, это было так мило! Так жаль, что я тебя больше не встречу в этом прекрасном бутике! Надеюсь, тебе не менее весело и интересно на новой работе!»

Я ответила Алексис:

«Дорогая Алексис! Я ужасно рада, что вы инджоите свои полы Версаля! В бутике теперь будет работать Тайрелл, он замечательный, обязательно зайдите с ним познакомиться!»

«Я буду счастлива зайти! – ответила Алексис. – Вот, присылаю вам фотографии моего дачного домика с вашей свечкой! Правда, красиво? Сейчас еще видео пришлю».

После этого телефон разрядился. Вечерело. Попугайчики, которые на закате галдели над головой, как в тропикариуме, начали трещать уютными ночными голосами, видимо, убаюкивали своих деточек. Я медленно пошла вдоль ограды, задрав голову куда-то вверх, к торчащим острым готическим шпилям, сулящим мне возлежание с золотыми карпами.

Тут я поняла: это, видимо, такая презентация моей книжки – в Нью-Йорке ее нужно было бы презентовать именно мертвым, ведь она про смерть. Вся аудитория презентации уже умерла! Это нормально. Возможно, нам с книгой еще придется ночевать на кладбище без связи и телефона. Боже, восхитилась я, как это прекрасно – оказаться запертой на ночь на нью-йоркском кладбище с собственной книгой, всю жизнь о таком мечтала.

К сожалению, через некоторое время после того, как я уже начала прикидывать, переночевать ли мне в китайском крематориуме или идти на могилу Морзе и стучать по ней SOS, к воротам приехал на белой нарядной машине очень старый и очень толстый черный дедушка.

– Здравствуйте! – обрадовалась я. – Можно я уже пойду домой? Я все поняла и больше так не буду. Не говорите только ничего.

– Кладбище закрывается в семь! – дедушка назидательно загремел цепями, открывая ворота. – До семи все покидают территорию могил!

Что ж, призрачная презентация состоялась. Мы с книгой вышли в теплую бруклинскую ночь.