Вечером того же дня квартиранты снова встретились с Анатолием, и он еще кое-что им рассказал и показал. Ранее до Иоганна и Леона был доведено, что они при нужде могут спрятаться в чужую голову, если утро их очень неудачно застанет. У него лично получалось жить без своей «квартиры» три дня и меньше. Можно ли больше – он пока не пробовал и не очень рвется без большой нужды. Входить в чужую голову лучше к спящему и через левое ухо. Через правое у него не выходило. Когда входишь, то появляется такое ощущение, как будто идешь по раскисшей грязи, и когда выходишь – тоже. У него уже нет ног, но вполне явственно ощущалось, как будто на ноги налипли с четверть пуда грязи. Он даже посмотрел, но, естественно, ничего не увидел. В чужой голове он вел себя мирно и неактивно, лишь слегка поглядывал, что временный квартирохозяин делает, а так можно бы сказать, что и спал. И ему почему-то кажется, что это правильная тактика. И вот почему – не всякий человек удостаивается таких квартирантов в голову. Если он при их наличии еще как-то живет и не попадает в дом для скорбных разумом, значит, хозяин головой крепок или помогает себе крепкими напитками. Из чего можно вывести, что другие люди могут и не выдержать прихода гостя из другого времени себе в голову. А вот что будет, если хозяин взбесится с ними – он не знает. Почему-то кажется, что ничего хорошего.

Пан Леон попросил разрешения ненадолго зайти к технику и побыть там, раз тот выдерживал Анатолия, то и его может выдержать. Постоянный его обитатель посмеялся, но разрешил. Вход в техниковскую голову действительно напоминал проход через жидкую трясину. У пана Леона не было опыта хождения по подземным ходам и потернам крепостей, но через болота разной консистенции он не раз проходил. Ощущения были сравнимыми, хотя его ноги остались где-то далеко в ином времени и ином месте, если вообще от них что-то еще осталось. Он видел мощи святых и более древние, но не был уверен, что лично его кости дожили бы до времен, в которых он сейчас пребывает. Он-то не святой, кости могут и прахом рассыпаться. Леон нашел тихое местечко в голове владельца, посидел там недолго, снова вышел сквозь «трясину» и принес извинения, если был там долго, вдруг в чужой голове время течет медленней. Анатолий ответил, что недолго, приблизительно пять пачежей, но, когда Леон входил и выходил, хозяин дергался и словно что-то вроде комара или мух пытался отогнать, но так и не проснулся. Иоганн попросил Анатолия войти и выйти, чтобы сравнить, как тот перенесет своего законного квартиранта. Анатолий и сам заинтересовался и попробовал. Как оказалось, на прогулки Анатолия техник не реагировал. А затем попросился и Иоганн – вот тут квартирохозяин задергался, но снова не проснулся. Три вселенца поздравили себя с постижением еще одной тайны бытия.

Еще Анатолий познакомил гостей со схемой города, которая у техника имелась для рабочих нужд. Нарисована была она от руки в прошлом году, поэтому часть новопостроенных домов могла там не быть обозначена. Но названия улиц и как они расположены относительно друг друг – отчего бы не усвоить? Тем более, коль они уж будут искать по улице Розы Люксембург и обнаружат там новый дом, которого на этой карте нет, то кто мешает заглянуть туда?

Поскольку вселенцы поделились с ним желанием разыскать одного нехорошего человека, то поиск такого в доме на много квартир позволял «одним махом семерых побивахом». Поскольку собеседники не поняли, то пояснил, что даже одна пуля в кучу людей может задеть сразу нескольких. А им проще искать в одном доме на восемь квартир, чем в восьми домах с одним хозяином. Теперь стало понятнее. Раз техник имеет некоторое отношение к освещению, то, чтобы освещать большой дом, нужно кое-что дополнительное. Как это пояснить гостям из прошлого, он не может, но он завтра постарается узнать, где на схеме есть большие дома. Разумеется, если квартирохозяин не зальет в себя так, что выведет его из строя. Для этого Анатолий будет склонять того напиться пивом и отметит на схеме большие дома до того, как тот падет.

Анатолий честно попытался склонить техника к пиву, но у того как раз возник финансовый кризис, потому техник пошел по линии «как нажраться в кратчайший срок и с меньшим расходами». А в такой задаче самогон превосходит все остальные напитки. Как он выразился: «наиболее бюджетное средство». Гости догадались, что Анатолий употребил идиому, обозначающую ситуацию: «Как напиться при недостатке денег в кошельке», но, возможно, красота идиомы по незнанию языка от них скрывалась.

Но его усилия принесли плоды, техник таки обозначил большие дома, прежде чем потерял карандаш, а затем сознание. Анатолий извинился, что он тоже сейчас вырубится, поэтому…

Назавтра триумвиры собрались провести поиск в Замчище, поскольку там на схеме было обозначено максимальное количество больших домов, не останавливаясь перед возможностью оказаться в гостях у другого хозяина. Из-за чего и решили все же ходить попарно. Конечно, искать сразу с двух концов улицы было бы эффективнее, но вдруг кому-то из них потребуется помощь? Влез поутру в чью-то голову и там застрял. А потом найди ее и его!

И на следующий вечер они, хорошенько отоспавшись за день, покинули Вениамина и отправились на поиски. На ту беду они отсыпались так глубоко, что пропустили момент, когда их квартировладелец получил приказ наутро отправиться в область, и первым же поездом поехал туда. А они меж тем пребывали в гостях!

А вернувшись к нему домой – Вениамина не застали! Откуда было им знать, что он арестован? Что-то они заподозрили, поскольку в комнате проходил обыск и не тщательно после него убрались. И на дверях висела бумажка с печатью. То, что там было написано, они прочесть не могли, но догадались, что что-то нехорошее. Тогда что выходит? Сикофант насикофантил, некто под защитой Стража подставил плечо доносу, и кто-то выше, вроде наместника или воеводы, этому поверил и его вообще в узилище посадил? Таким было их понимание ситуации, и оно от реальности отличалось лишь деталями.

А тогда им что делать? За измену везде полагалось немало, обычно смертная казнь в самых сложных вариантах. Пан Леон со здешним законодательством не был знаком и нигде эшафота не видел, даже на центральных улицах, но ему казалось, что виденных ими Чарнецкого и Корецкого обязательно казнят, пусть даже без четвертования или кола.

А что можно сделать? Обрушить эту диавольскую баррикаду. Ему приходилось видеть, как если удачно подставить ногу, то после этого спотыкаются и валятся наземь крупные и сильные люди, которых просто толчком и ударом наземь свалить нелегко. Ему также приходилось заваливать бреши в стене чем попало, поэтому он знал, что фальконетное ядро, попав вверх баррикады, может и не обрушить ее, но, попав в какую-то опору кучи хлама и вышибив ее – обрушит. Поэтому, если опора, то есть донос сикофанта, будет разбита, то рухнет и обвинение. Ну, как в известной истории про Сусанну и старцев. Когда старцы стали путаться, под каким древом все происходило, стройное обвинение и развалилось под тяжестью сомнений в словах старцев. Пан Леон поделился мыслями с Иоганном. Де Верт согласился, но добавил, что, конечно, убить сикофанта было бы очень простым выходом, но он мог не сработать. Даже мертвая оса способна ужалить. Вот если бы удалось подорвать доверие к сикофанту, выставив его лжецом и посмешищем, то совсем другое дело.

И тут пана Леона посетила мысль о введении сикофанта в помрачение ума, что возможно при внедрении к нему в голову, если он не настолько крепок головой, как Вениамин и вместилище Анатолия.

На этот день он нашли упившегося после трудной смены слесаря с кожевенного завода, потом кузнеца с завода имени Макса Гельца. И искали, и искали сикофанта. После четвертой дневки в чужих головах квартиранты могли сказать, что им пока не так плохо, хотя они перевалили трехдневный рубеж пребывания в «гостях». Что было с квартирохозяевами – кто знает, они же подобрали хорошенько набравшихся алкоголем содержателей «попаданцеприимных домов», полагая, что тем так будет легче. Как выяснилось, если заходишь туда в гости к уже упившемуся, как семеро шведов, и отрубившемуся, как восемь уроженцев Далекарлии, то в этом случае принятое хозяином квартиранту не мешает. Вот если пребывать внутри, когда хозяин дома принял, а потом повторил, то и попаданцу становится весело, а потом еще веселее, потом наступит похмелье и для него.

Последовательное прохождение домов вдоль улицы Революции 1905 года, наконец, принесло им удачу. Они унюхали «запах Иуды». К сожалению, обитатель комнаты сегодня отсутствовал. Они поглядели, что там есть, в том числе и на одежду. Увы, сказать точно пока было нельзя, именно здесь живет сикофант или нет? Вдруг он здесь посещает любовницу и только? Оба сундука в квартире были закрыты на замки, а попытка проникнуть внутрь наткнулась на хоть тоненькое, но железо. Они к такому были не готовы. К тому же гости видели и то, что часть женщин носит наряды, полностью или частично совпадающие с мужскими. Надо было ждать, но сначала оборудовать «логово раубриттера» – так пошутил Иоганн, имея в виду найти того, в ком им можно подождать, чтобы далеко не уходить. И пану Леону это название тоже понравилось. Жизнь в Речи Посполитой иногда от жизни раубриттера не сильно отличалась. То ты идешь в наезд, то на тебя, то наезд происходит на родню, и ты идешь с родней в ответный…

И тут в соседнюю с нужной им дверь, спотыкаясь и шатаясь, вошел в дымину пьяный гражданин в разорванном наполовину пиджаке. Иногда в «Конотопской ведьме» случались и потасовки, вроде пережитой соседом сикофанта.

Сосед разулся, начал снимать штаны, успел их снять с ног, но оставил на полу, после чего отвалился на подушку. Разодранный пиджак так и остался на его торсе. Квартиранты пролетели по комнате гражданина и кое-что заметили.

Супруга соседа сикофанта, в очередной раз устав от пьянок мужа, в очередной раз забрала детей и в очередной же раз ушла к своей маме. Если сегодняшний цикл их взаимоотношений остался бы прежним, то Игнат Никитич пил бы еще два дня, потом еще три дня мучился похмельем, затем явился на улицу Затонную к теще, пал в ноги ей и супруге и пообещал больше так не делать. Дальше следовало бы прощение и воссоединение семьи, но автор не берется предсказать, случилось бы именно сейчас – женам тоже надоедает подобное.

Пока же с первыми лучами рассвета незваные постояльцы юркнули внутрь Игната Никитича. Он оба раза недовольно дернул головой, но не проснулся.

Гости дремали в нем почти до полудня, когда Никитич встал, с трудом добрался до туалета, потом приковылял обратно. Дойти до магазина не хватало сил, поэтому пришлось залезть в тайные запасы. В тайнике номер один хранилась четвертинка водки, которую Никитич высосал, как трюмная помпа воду, и осмотрел окрестности – где есть еще?

В окрестностях ничего не лежало, а использовать известный принцип, что даже в пустой бутылке есть сорок капель водки, он не смог. Решил пойти к тайнику номер два, но споткнулся и грохнулся. А сил встать уже не было, поэтому Никитич сгреб свои башмаки, устроил на них лицо, как на подушке, и улегся спать. Четвертинку оба квартиранта кое-как пережили. Их счастье, что это была водка завода «Красный Октябрь», а не завода «Красный факел». Насчет «Красного факела» – это была местная шутка, поскольку «Красный факел» не занимался производством водки, а изготовлял скипидар, олифу и тому подобные жидкости. Поэтому, когда кто-то жаловался на похмелье, то обязательно слышал что-то вроде: «Не пей водку завода «Красный факел», и болеть голова не будет!» Но в этом была своя сермяжная правда, поскольку мир полон историй, как кто-то перепутал и опохмелился тем, что пить вообще не рекомендуется.

Когда же наступили сумерки, они покинули его голову и отправились посмотреть, где искомый субъект? А тут он, через две стенки, сидит за столом и перебирает свои заготовки, размышляя, с какой из них сегодня надо начинать писать?

Тот ли он? Однозначно тот! Запах Иуды выдает его!

Гости держались за его спиной, разглядывая то, что он делает. То, что нечто пишет – это было понятно, но вот что? Кириллицу оба читать не могли, хотя со стороны пана Леона это было разгильдяйством, но отец его из православных стал кальвинистом, в надежде на милость Радзивиллов, а потом ревностным католиком (надо было заглаживать свои религиозные искания), оттого и дети его грамоте у священника не учились, другие им люди преподавали и другие буквы писать учили.

А как быть с сикофантом? Решили, что пока надо обдумать, что делать, а затем следующей ночью приступать. Если будет мало, вселиться в него и продолжить дневную обработку. А сегодняшний день – ну, уже придется снова в Игнате побыть.

Днем им было сильно полегче. Игнат Никитич начал сворачивать на правильную дорогу, пил только пиво и то понемногу, лишь бы чуть легче стало. И рассчитывал, что из запоя выйдет. У парочки возникла идея попугать его, но от нее пришлось отказаться. Укромное гнездо для засады впритык к месту гнездования врага – его нужно беречь. А то еще услышит разговоры с ним на иностранном языке и выбросится в окно, решив не дождаться пришествия розовых слонов и белых лошадей. Голова у Игната Никитича болела весь день (не иначе, как по причине гостей), но при отхлебывании пива не переставала. Значит, дело не в похмелье. Тогда он пошел на первый этаж, к Марье Мироновне, и слезно попросил дать что-то от головы. Мироновна сказала, что нужное ему продается в магазине слева от входа и стоит 6.60 бутылка. Игнат Никитич изобразил на лице раскаяние и сообщил, что выходит из запоя, поэтому «6.60» – это уже не для него. Мироновна сходила к себе в комнату, принесла ему два порошка и сказала, что вроде бы они от головы, хотя точно не уверена.

Игнат Никитич не забыл поблагодарить и пошел к себе, набрал в ковшик воды и приготовился к приему лекарства. Порошки внешне друг от друга не отличались и надписей не несли. Игнат Никитич решился и один за другим высыпал их на язык и запил водой. Горький и никакой вкусы смешались и чуть не вызвали тошноту. Если так вот принимать лекарство, не зная, что принято, то возможны зло и опасности, но, на счастье Никитича, Мироновна ничего не перепутала и не дала ему стрихнина или рвотного. В одном порошке был опий, во втором фенацетин. То и другое годилось от головных болей, но опий перележал срок своей годности и толку от него не было. Поэтому порошки Игнату Никитичу не помогли. Его попустило, только когда гости его покинули и пошли править бал к соседу.

* * *

Сикофант и автор в одном лице размышлял, как описывать лабораторию получения анселия, и какие термины придумать для названия приборов в ней, но размышления были грубо прерваны, ибо он ощутил, что в левое ухо ему как будто что-то влетело вроде мухи или другого насекомого. Со многими так случается, что летающая тварь ткнется в глаз, ухо или нос. После чего ее нет, но след ее визита держится некоторое время, как будто тварь так там и торчит. Хотя ее давно уж нет. Вот и обитатель комнаты некоторое время хватался за ухо и пытался определить, там ли эта зловредная «муха» или уже улетела. Наконец, он решил, что мухи уже нет, убрал руку от уха и был снова поражен в это же место. От отчаяния сикофант схватил карандаш и попытался прибить тварь в слуховом проходе… Хорошо хоть развернул его тупым концом и не пробил барабанную перепонку.

А потом в его голове зазвучало: «Paratum cor meum, Deus, paratum cor meum, cantabo et psallam. Euge, gloria mea! Exsurge, psalterium et cithara, excitabo auroram». Причем пение шло как бы двумя голосами, довольно мощным басом и тенором, словно в голове поселились католические священники и устроили какую-то службу. Латыни он не знал, но как-то догадался, что это явно что-то католическое, может, молитва, может, псалом, может, месса.

А голоса надрывались: «Et dilexit maledictionem: et veniat ei; et noluit benedictionem: et elongetur ab eo». Если бы сикофант был лучше знаком с католическими службами, то понял бы, что голоса сами плохо знают текст и выбрасывают из него куски. Но откуда взять это знакомство?

«Муха» словно вылетела из его левого слухового прохода, сикофант зажал ухо рукой (другое тоже, хотя с ним все было нормально). Теперь в голове разливался только бас: «Nonne, Deus, qui reppulisti nos? Et non exibis, Deus, in virtutibus nostris? Da nobis auxilium de tribulatione, quia vana salus hominis. In Deo faciemus virtutem, et ipse conculcabit inimicos nostros»[17].

Но ужас не закончился. Карандаш поднялся со стола, взлетел и резко бросился на него, уколов грифелем в кончик носа. Сикофант схватился за лицо, а сошедший с ума карандаш криво, но начертал на листе перед ним слово «Еврей» (естественно, латиницей и по-польски). Ухо снова дернулось от боли, зато вверх взлетел стакан с водою, и она пролилась через край на живот и ниже. Сикофант еле успел поймать стакан в воздухе и получил не очень сильную, но пощечину по левой щеке. И как, и чем? Никого ведь вокруг не было.

Пока он осознавал произошедшее, карандаш оставил ему послание по-немецки, но сикофант разобрался, что там: «Покайся в грехах своих…» Дальше было какое-то явно ругательное определение, но такого слово по-немецки он не знал. Карандаш снова его ужалил, но прямо в нос не попал. Сикофант вскочил, добежал до двери, распахнул ее и чуть не наткнулся на Ванду Марковну Пшездецкую. Соседка эта была горда своим польским происхождением, хотя по-польски не говорила и читать тоже не могла. Но брала собой книгу на польском языке на прогулки в скверы и парки, где пыталась понять, что там написано. На ту беду книга являлась справочником по ветеринарии, что не облегчало понимание Вандой Марковной. А на что она рассчитывала, глядя в текст, очевидно на «чудо на Черноротовке», ибо так называлась ныне пересохшая и засыпанная речка в парке.

Ванда Марковна хотела уж его обругать, но в глаза ей бросилось мокрое пятно на брюках, занимавшее весь живот и левую ляжку.

– Евно Фишелевич, вы так не засиживайтесь, а то ведь мочи так много будет, что она протечет на первый этаж, и Кубаткин на вас в суд подаст, и народ будет слушать, как вы не смогли побороть свое недержание и превратили комнату в уборную.

Сикофант хотел сказать, что он не Евно Фишелевич, а Генрих Григорьевич, но увидел, что соседка пристально смотрит на него и с трудом сдерживает смех. Он глянул туда же, куда и пани Ванда, и обомлел.

– Это не я, это стакан на меня сам вылился!

– Ой, да кому это интересно, стакан или бутылка из вас вылились и прямо в штаны!

Покраснев как рак, Генрих-сикофант захлопнул дверь, но там его ждало продолжение кошмара.

А Ванда Марковна посетила всех дам в этом подъезде, у кого к ней не было личной вражды, и рассказала, что радиомастер, что живет в их квартире, совсем с ума сошел, прямо в штаны делает и «облитым» выходит навстречу женщинам. Дамы в основном отнеслись к причудам Генриха негативно, только Софья Моисеевна сказала, что, может, у него случился удар, как у ее дяди, у которого так с мочой и было тоже? Потом поправилась, что это вряд ли, Генриху явно нет и сорока. Тут она ошибалась, сикофанту уже исполнилось сорок два.

Сикофант вырвался из кошмара и выбежал на улицу, но на ту беду попал под яркий фонарь, его рассмотрели и осмеяли за мокрые штаны. И под пение псалмов в голове он устремился домой. Видимо, с ним действительно что-то случилось, потому что до одиннадцати пополудни он распевал песни на иностранных языках, затем перестал после стука в дверь и скверноматерных слов, но свет у него горел аж до утра.

И это утро было утром среднереченского кошмара. Из подъезда вышел мужчина среднего возраста, у которого был сбрит левый ус, при том, что правый оставался на месте. Голову украшала кепка, из которой торчало голубиное перо, по пояс мужчина был раздет, а ниже – только кальсоны с круглым отверстием ниже поясницы, и то, что было ниже поясницы – глядело на белый свет в круглое отверстие. На левой ноге – вполне приличный туфель, на правой парусиновый тапочек. В руках жестяная кастрюля и ложка, которой субъект себе отбивал ритм. Пока он не выходил на многолюдную улицу, то репертуар пения был относительно пристойным:

Потом что-то на иностранном языке, наверное, по-польски, но кто знает, прав ли был определивший это.

Зато следом пошло вот что:

– Да здравствует маршал Пилсудский! На Москву! Еще Польска не згинела!

«На Москву» – это было на трех языках, на немецком, польском и русском.

Большинство услышавших это – онемели. Быстро среагировали двое. Ваня Голубков из 7«Б», схвативший камень и метнувший его. Камень попал в щеку Генриха и прервал «трансляцию». А затем постовой милиционер Маханьков, добежавший и опрокинувший возмутителя спокойствия на землю, после чего приемом заставив того лежать ликом в пыли и не дергаться.

Когда того подняли, повязали и повели на «Подворье», он уже не пел, не вопил, а только пускал слюни.

В городском отделе, куда прибыли все свободные из УГБ и Боряин, ничего вразумительного от Генриха, он же сикофант, он же «Портвейн-117», добиться не удалось. Он либо глупо смеялся, либо пускал слюну изо рта, либо нес нечто совершенно несусветное типа: «Калиной обернись, ключом отомкнись, водою пролейся». На вопросы не отвечал. Два участковых опросили его соседей, а УГБ занялся обыском.

Участковые выявили, что до вчерашнего дня мужчина был вполне тихим и нормальным. Работал в радиоузле и еще где-то, тоже по электричеству, иногда занимался халтуркой с починкой разных электроприборов. В 1930 году или около того времени развелся с женой, точнее, она его выгнала, а сама уехала с детьми куда-то в Ростов или Краснодар. Но даже и после того он пить не начал, был тихим и невредным, хотя и занудным. Хотя Ванда Марковна говорила, что он давно вызывал у нее подозрения, но ловко маскировался под обычного советского человека. Зато вчера он стал вести себя странно, ходил по квартире об… моченным, скажем так, и говорил что-то несуразное.

Софья Моисеевна сказала снова, что, наверное, у него был апоплексический удар, и он стал в одежду… проливаться.

Группа, занимавшаяся обыском, нашла у него старый «бульдог», но без патронов. А Каршенбаум, желавший быть в каждой бочке затычкой, заинтересовался стопкой листов, где явно был какой-то художественный опус. В нем описывалось, как троцкистское подполье хотело совершить диверсию в каком-то оборонном институте по заданию заграницы. Но тут Каршенбаума заинтересовал один персонаж, выражавшийся совсем как начальник Городского отдела НКВД. И – это был руководитель троцкистского подполья! Если бы боряинские словечки украсили речь командира или комиссара партизанского отряда или РККА – все бы ничего, но троцкиста и диверсанта?!

Каршенбаум проявил чувство такта, листы собрал в картонную папку, изъятую у самого сикофанта, озаглавил ее «Художественная книга» и в протокол изъятого внес как «художественную книгу на 123 листах (неполных), недописанную». Хотя, конечно, возможно, что Генрих ее откуда-то переписывал, но это пока не к спеху.

А придя в отдел, он прямиком проследовал к Боряину и приватно доложил тому о таком казусе, чем заработал сразу много очков в глазах начальника горотдела, особенно тем, что не только высмотрел крамолу, но и повел себя ответственно и правильно.

Боряин позвонил в область, начальнику Облуправления доложил о задержании такого кадра, а потом попросил личной встречи. А через день оказался там и лично доложил, что данный тип явно сошел с ума и подлежит переводу в психиатрическую лечебницу, но в его судьбе есть один неудобный момент. Он являлся информатором городела, и по его… докладам заведено множество дел, в том числе и на Михновского. А теперь вот такой казус. Если даже Михновский сдастся и признается, то потом может на Военной коллегии Верховного Суда сказать, что информация по моему троцкизму получена от сумасшедшего. Ладно бы просто сдуревшего, а от типа, публично провозглашавшего славу Пилсудскому и гулявшего с голым задом по улице! И сведения о таком казусе могут и до Военной коллегии дойти, что был тут такой и именно… такой. Они же вусмерть обидятся!

Начальник Областного управления резонам внял, обсудил с Боряиным текущие дела, а потом вызвал начальника опергруппы по бывшим сотрудникам и распорядился: из дела Михновского изъять отсылки на Генриха и его доклады, а переквалифицировать дело на седьмую часть. Потом, возможно, найдется что-то получше. В других делах, что еще не готовы, его материалы использовать только с разрешения начальников отделов, а еще лучше вообще не упоминать.

Начальник опергруппы Титов отправился выполнять задание.

* * *

В этой истории немного выиграл Довойно, который, замучившись искать патроны для своего «Ажана», пришел к идее раздобыть «бульдог» под распространенные патроны вроде нагановских или браунинговских, а с «Ажаном» даже распрощаться. И вот «бульдог» Генриха оказался в досягаемости, и даже под нагановские патроны (браунинговские он не любил, считая их слабыми). Викентий Казимирович Довойно начал интригу с целью выпросить револьвер для себя, при этом он даже был готов отдать своего «француза», чтобы баланс стволов в камере сошелся. А дальше произошла интересная история, которая, возможно, позднее и будет рассказана.

Генрих в итоге оказался в Смоленской области, в психиатрической больнице в Нижней Гедеоновке, где лежал до января 1942 года, когда немцам потребовались помещения больницы для размещения немецкого госпиталя. Тогда исполняющему обязанности главного врача заявили, чтобы он освободил даже квартиры оставшегося медперсонала, а на вопрос, что же будет с больными, последовал ответ, что эти больные ни в каких услугах больше нуждаться не будут. Что стало с больными вообще и конкретно с Генрихом, автор думает, что пояснять не надо.

Так как текст романа был признан не имеющим значения для следствия, то он был уничтожен путем сожжения, что и проделали Каршенбаум и Грибель в печке помещения сторожа.

Поскольку Генрих не встретил одну женщину, с которой у него мог родиться сын, а потом и внук, который в будущем мог написать роман «Прозрачная кровь титанов», и некоторые слова не были напечатаны, то история пошла по другому пути, в деталях отличающегося от ее варианта, в котором они были бы напечатаны и повредили мирозданию.

Итого этого не случилось, и некоторые колеса таки не провернулись на нужный угол.

Иоганн де Верт и пан Леон Волк-Леонович выполнили свою миссию, избыв тем свои ранее имевшие место прегрешения, и были помещены в Рай, в сферу Меркурия, где помещались обычно реформаторы и честолюбивые деятели. Но и им нашлось место.

* * *

Протокол допроса от 20 октября 1937 года

Город…

Михновский Вениамин, 1906 года рождения, уроженец города Одессы, образование среднее, холост, гражданство СССР, бывший член ВКП(б) с 1925 года, исключен в связи с арестом, до ареста работал оперуполномоченным Среднереченского городского отдела НКВД.

Вопрос:

– Долгое время вы не желали давать следствию правдивые показания о своей принадлежности к правотроцкистской организации и своей враждебной деятельности. На данный момент следствие располагает показаниями изобличенных участников Иошта и Шостак о вашей роли в организации. Будете давать правдивые показания?

Ответ:

– Никогда я в контрреволюционных организациях не состоял и враждебную деятельность не вел.

Вопрос:

– Следствию известно, что в правотроцкистскую организацию вас вовлек Долгих, в этом же изобличают вас Иошта и Шостак. Вы подтверждаете это?

Ответ:

– Это я категорически отрицаю. С Долгих я находился во враждебных отношениях и в какие-то организации он вовлечь меня не мог.

Вопрос:

– Это не убедительно. Долгих вербовал вас?

Ответ:

– Нет, не вербовал.

Вопрос:

– Вы лжете. По этому вопросу вас изобличили уже три подследственных.

Ответ:

– Показания всех трех изобличающих лживы.

Вопрос:

– Вы признаете себя виновным в контрреволюционных троцкистских высказываниях, в период, когда работали начальником районного отделения НКВД?

Ответ:

– Нет, не признаю.

Вопрос:

– Следствием установлено, что вы систематически протаскивали контрреволюционные троцкистские установки. Скажите, по заданию какой организации вы это делали?

Ответ:

– Я признаю, что иногда допускал троцкистские высказывания, но это не было системой. Повторяю, что членом правотроцкистской организации я никогда не состоял.

Протокол с моих слов записан правильно, мною прочитан, что я личной подписью засвидетельствую.

Михновский.

Допросил помощник начальника 4-го отдела Титов.