А утром Боряину в почте пришла очень неприятная бумага из 4-го отдела областного управления. Он даже положил ее на стол и стал рассматривать, не желая вновь брать в руки. Хотя она его как бы лично не уязвляла, а относилась к Михновскому, но внутренний голос ему говорил, что он не останется в стороне, и… И это уже не первый звоночек по Михновскому.

Хотя тот же голос говорил ему, что у подписавшего бумагу старшего лейтенанта госбезопасности больно латышская фамилия – Яунциемс, и как бы ему вряд ли долго предстоит исполнять должность начальника этого отдела в областном управлении. Ветра уже дуют и выносят лиц неудобного происхождения.

Он снова взял в руки бумагу: «…предлагаем рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшего исполнения им обязанностей следственно-оперативной работы в связи с возможной принадлежностью Михновского к троцкистской организации, ранее действовавшей в… районе и возглавляемой ныне разоблаченным врагом народа Тышкевичем и…

От арестованных участников троцкистской организации получены сведения, что ранее Михновский состоял в их организации (показания Заботько), был выведен из-под удара и отделался выговором, благодаря его прикрытию со стороны Тышкевича, который…

Михновский заявлял, что «в 1933 году в СССР был период людоедства», неправильно толковал Устав сельхозартели, относил возможность построения социализма в Стране на очень длительный период, не менее чем на два-три поколения в будущее…»

Наум Моисеевич отложил бумагу. Все это некрасиво пахнет. И нужно выяснить планы областного начальства, что они хотят делать дальше. Официально с Михновским, а фактически и с ним. Да, его лично ни в чем не обвиняют, но всякий начальник, пригревший троцкиста на ответственной должности, рискует и сам покинуть эту должность. И тут все будет зависеть от его активности. Чему пример есть и в Среднереченске: его нынешний начальник артсклада, когда принял дела, то ужаснулся, потом еще более ужаснулся тому, что арестованы уже пять человек из начальников подразделений склада, и понял, что ему нужно делать. Уже проведены два переучета имущества, планируется третий, вскрыты значительные нарушения. Положение с учетом и работой улучшилось, и обнаружена вредительская работа мастерской по ремонту противогазов на складе – четверть отремонтированных противогазов никуда не годится!

То есть даже без войны и применения Малой Антантой ядовитых газов бойцы на учебных занятиях могут отравиться, что пахнет восьмой частью статьи. Начальник склада это выявил, кого надо – информировал, и теперь с тремя тамошними героями работают в области, возможно, будут и еще фигуранты. Уехавшего в Поволжье бывшего начальника явно ждет разговор о том, что за гадючье гнездо он тут развел и нет ли тут связи с делом разоблаченных Уборевича или Якира? Нынешний начсклада работает в поте лица, но к нему ничего не прилипло, в отличие от бывшего.

Отчего есть аналогия с положением самого Боряина. Так что надо брать упреждение и, возможно, не только по одному Вениамину. А кто у него есть еще? Саша Грибель и Георгий Степанович, сильно миндальничающий с националистическим подпольем, дескать, вынь да и положь ему не только свидетелей антисоветских разговоров, но еще что-то вроде программных документов и оружия для будущих повстанцев. Самое главное для повстанца – желание восстать и победить, чуть меньше, но важное тоже умение, а остальное приложится. Начинать можно и с ослиной челюстью.

Нет у тебя оружия, кроме ножа или топора – зашел к соседу, и теперь у тебя есть его «фроловка». А вот с ней можно и что-то серьезное найти и отобрать.

Что же касается программных документов, то давно ли местные сельские жители стал грамотны? Нет, читать они могут, писать тоже (ну, кто как). Но, чтобы составлять документы, чего они хотят – это нужно уже образование повыше, чем ликбез. Потому для неграмотных или малограмотных и придумывают короткие и броские лозунги «Мир – хижинам, война – дворцам», «Советы, но без коммунистов» и подобные. Пяток таких – и считай, программа вполне готова.

Скажем, для его родной Речицы:

1. Советская власть, но без коммунистов.

2. Прочь от Москвы.

3. Свобода торговли.

4. Никаких колхозов, земля – всем нам!

5. Ну и что-то местное, но популярное, вроде «Свободу Шломо Гершковеру!», которого в 1924 году посадили за писание листовок «Гехалуца». Или кого другого, за самогоноварение.

Итого программа есть, понятна даже неграмотному, запомнить ее малограмотный тоже сможет. Не хватает только общего лозунга «Речица и бимбер!» на всех языках, на которых в округе говорят, и дело в шляпе!

Наум Моисеевич тихо посмеялся со своих «повстанческих выкладок» и начал пытаться дозвониться до областного управления. Начальник управления согласился принять его завтра к одиннадцати, так что Боряин мог сесть на поезд в полседьмого и прибыть к управлению, за оставшиеся полчаса пройдя четыре квартала. Или как-то по-иному добравшись.

Каршенбаум поедет с ним для разных надобностей. А вот сегодня займется мобилизацией пишбарышень на оформление документов и покупкой билетов, а потом пройдется по кабинетам и узнает, кому что в области нужно узнать или передать, если передача не тяжелее пары слов или записки.

И в областном центре Науму Моисеевичу поведали, что да, планируется очищение от некоторых лиц.

Но все будет пока не быстро, если, конечно, товарищ нарком не даст немножко иные указания. Пока по среднереченским чекистам есть претензии к Грибелю, поскольку у него множество родственников в буржуазной Латвии, к Михновскому и не только за уклон в троцкизм прежде, но и за родственников в Америке, к Георгию Степановичу за миндальничание с подследственными. Есть вопросы и к Довойно, поскольку он происходит из чуждой среды, да еще и был царским офицером.

И на Боряина был устремлен испытующий взгляд – что он на это скажет?

– Александр Александрович, по анкетам Довойно из мещан, отец его был портным, закончил городское училище, а потом, когда царю офицеры понадобились в гигантских количествах, то в школы прапорщиков стали брать и с домашним образованием, и с городским училищем, и даже с небольшим революционным прошлым. Вот и его взяли, правда, прапорщиком он стал только летом семнадцатого года. И тут же влетел под военный суд, потому что отказался командовать стрелять по роте, которая на позиции идти не хотела. Фамилия у него дворянская, это так, но при царе писаря за мзду малую могли записать не так, как есть, а иногда без мзды, потому что не протрезвели. У нас в полку были два родных брата, у одного фамилия Шевченко, а у другого Гончаров. Вообще они оба должны быть Гончаренко, а Шевченко – это у них уличное прозвище, и в том, что его по прозвищу записали, в том виновата лишняя чарка, а в том, что записали Гончаровым, а не Гончаренко – уже вторая лишняя,

Товарищ Вульф улыбнулся, но ничего не сказал.

– По Грибелю. В минувшем декабре с его анкетой разбирались и нашли, что действительно два брата отца раньше в Риге жили, но с ними связи нет аж с тринадцатого года. Работали они на верфи, которую потом в Петроград эвакуировали, но в марте пришел из Ленинграда ответ на запрос, что его родичи не эвакуировались с заводом. Так что сведений нет. Брат его жены, на которого была информация, что он у Деникина служил – про того выяснилось, что он от тифа умер в восемнадцатом году. Как следователь он наш отдел не украшает, и я еще товарищу Вепринцеву говорил, что если он наш Среднереченский отдел считает чем-то вроде лагеря принудительного труда для оболтусов и лентяев, то это нехорошая кадровая практика. Он мне ответил, что в области только два больших города, где над Грибелем есть начальники, которые могут и проследить, как он трудится, и фитиль вставить, если надо. В области он уже поработал, пора Среднереченску браться за гуж и тащить Грибеля дальше. А назначишь его на районное отделение – он там очумеет от отсутствия контроля. Ну вот я восемь месяцев и пытаюсь с его очумением бороться.

Михновский – там как раз все наоборот, следователь он хороший, и с анкетой нормально, есть только двое родственников, которые без вести пропали, и что с ними – неясно. А что это за родня в Америке – в личном деле они не отражены, и я про них первый раз слышу.

Поскольку товарищ Вульф продолжил молчать, Боряин продолжил говорить.

– По поводу Георгия Степановича… С ним это началось в прошлом году, причем непонятно, отчего. Как мне докладывали, он как один старорежимный купец: гулял безоглядно, а потом о душе вспомнил и в Самаре целую детскую больницу отгрохал.

– Ну, у тебя, Наум Моисеевич, и информаторы, прямо растущие Шолоховы. Как раз есть еще один человек в следственной тюрьме, о котором свидетели жалели, что товарищ Шолохов его как белого палача в «Тихий Дон» не ввел. Можно их познакомить, чтобы вместе посидели, поговорили о его прежних подвигах, и те о нем написали. Что касается Михновского, то ты, Наум Моисеевич, по приезде обратно направь его к нам и побыстрее. В межрайгруппу, к Титову. А я его проинструктирую. Причину Михновскому не называй, но можешь намекнуть, что он временно усилит межрайгруппу.

* * *

Вениамин же в это время занимался польским шпионом, он же брат шпиона польского.

Начало истории с гражданином Журавским произошло немного ранее, сейчас же шла ее вторая серия.

Однажды в Олевском погранотряде, что размещался в Житомирской области (если память тут Вениамина не подвела), обнаружили, что с другой стороны советско-польской границы служит офицер Генрик Журавский, а с этой стороны работает лесничий Иосиф Журавский, и они приходятся друг другу родными братьями. И возникла идея: а что, если наш Иосиф их Генрика завербует, и будет у нас информатор в Польше? И начали Иосифа склонять к тому, что надо пойти за границу и Генрика того-с, склонить на советскую сторону.

Тут Вениамин слегка удивился оптимизму пограничников, которые решили брата-лесничего задействовать как вербовщика.

Лесничие ведь априори люди, по особенностям своей души не очень общительные. То есть лесничий всю жизнь живет в лесу и мало общается с людьми, и одиночество или очень малый круг общения его не тяготит. А отсюда вывод, что лесничий – человек не из тех, у кого язык хорошо подвешен. Это как минимум.

Поскольку ему самому приходилось вербовать себе агентуру, то он представлял себе, что требовалось от вербовщика.

1. Войти в доверие вербуемому.

2. Понять, что тот за человек, то есть насколько тот доверчив, стоек ли в убеждениях, вообще ли их имеет и прочие детали.

3. И, поняв, кто перед тобой, давить на слабые места, склоняя его к осознанию сначала того, что вербуемый ошибался в своих взглядах и понимании того, что упорствование в ошибках опасно для дальнейшей жизни и деятельности. Эта часть работы требует понимания того, сдается ли уже человек или надо дальше напирать.

А насколько все это может бирюковатый лесничий? Где и на ком он учился ведению дебатов, наблюдению за эволюцией взглядов и пониманию работы психики человека? Животных – ну еще ладно, смотрел и видел.

Итого в случае Журавского можно рассчитывать лишь на то, что первая часть задачи решается родственными связями. Дальше – увы.

Сам бы Вениамин в данном случае решил бы использовать брата, если бы имелись какие-то совершенно убойные козыри, которые прямо угрожают успешности службы Генрика. А никого другого Генрик к себе не подпустит для серьезного разговора, поэтому даже лесничий может рассказать, что за ужас ждет брата, если он не примет это предложение. Поэтому у олевских товарищей есть два варианта: обрушить карьеру Генрика сразу или попробовать склонить к сотрудничеству. Не склонится – обрушить.

И что вышло?

Иосиф отправился через границу, встретился с Генриком, и Генрих его перевербовал. Назад Иосиф возвратился, не просто провалив задание, но еще и сам согласившись работать на Польшу. Это сугубый провал. Когда это вскрылось, то Иосиф получил три года лишения свободы и отправился в места, не столь отдаленные. Когда срок наказания закончился, обратно в приграничные районы ему путь был заказан, поскольку обычно действовало «Правило минуса», то есть ограничение возможности жить в столице СССР, столицах союзных республик, крупных городах, приграничной полосе. Сначала было «Минус шесть», то есть запрет Москвы и пяти столиц союзных республик, сейчас, правда, число республик выросло.

Но что-то Иосифу спокойно не живется, и вот он снова в НКВД.

Высокий мужчина, лысоватый, с запущенной бородой, выглядит впрямь как бирюк. Это он прямо из лесу взят или у него в семье разлад и жена за ним не следит в отместку за что-то?

Итак, Журавский Иосиф Иванович, 1900 года рождения, уроженец села Теребовля Словечненского района, ныне живет в селе Пески Среднереченского района, поляк, гражданин СССР. Техник-лесовод в лесном хозяйстве, по происхождению из крестьян-середняков, служащий и до революции, и после. Женат, жена и сын живут в Песках, не был, не состоял, не участвовал, судим в 1932 году за шпионаж.

– Расскажите следствию историю вашего взаимодействия с польской разведкой. Начните с самого начала.

– Работая в Словечненском районе в лесничестве, я в 1926 году был привлечен коростеньским окружным отделом ГПУ для секретной работы. В 1928 году был передан на связь Олевскому погранотряду. Работая секретным сотрудником Олевского погранотряда, мне было предложено пойти в Польшу, в город Томашгород, где жил мой брат Генрик, работающий в польской разведке, с целью его вербовки для работы в пользу Советского Союза.

В конце 1929 года я, согласно полученному заданию, нелегально направлен был в Польшу. Встретившись в Польше, город Томашгород, с братом, я в осторожной форме начал его обрабатывать для вербовки. Но последний понял мои намерения и в свою очередь начал меня обрабатывать, он начал взывать к моим национальным чувствам, заявляя, что, как поляк, я должен помогать Польше, а не большевикам, восхвалял мощь польской армии и заявлял, что в скором времени будет война между Польшей и Советским Союзом, в которой Советский Союз потерпит поражение, и Украина с Белоруссией отойдут Польше. Под конец беседы брат поставил передо мной вопрос: согласен ли я заниматься шпионской деятельностью на территории СССР в пользу Польши. На предложение брата я дал свое согласие.

– Какие задания вы получили от брата?

– Брат поручил мне собирать сведения о Красной Армии, о промышленности, и эти сведения передавать агенту польской разведки Корендюку Ивану, проживающему в Словечненском районе, в поселке Усово, и последний уже будет переправлять их в Польшу.

После соответствующих инструкций, как себя держать по возвращению из Польши, я вернулся обратно на территорию СССР.

В отчете о своей ходке в Польшу в Олевском погранотряде я сказал, что брат якобы подумает и сообщит ответ письмом, совершенно скрыв, что я был перевербован польской разведкой, в частности, моим братом в пользу Польши.

– Сообщите о вашей деятельности в пользу Польши.

– По возращении из Олевска в Словечненский район я связался в поселке Усово с Корендюком, которому рассказал о моей вербовке польской разведкой и что по заданию мне предложили связаться с ним. После установления связи с Корендюком я систематически за период 1929–1932 годов передавал для польской разведки материалы шпионского характера:

1) о воинских частях, находящихся в Олевске и близлежащих населенных пунктах, и их технической оснащенности;

2) об экономическом состоянии Словечненского района;

3) о ходе коллективизации в приграничной местности;

4) о политических настроениях колхозников и их отношении к мероприятиям правительства.

В 1932 году я был арестован органами НКВД, и мне были предъявлены обвинения в шпионаже в пользу Польши.

В 1935 году по отбытию наказания я был освобожден.

На следствии я это категорически отрицал, но, несмотря на мое несознание, я был осужден на три года лишения свободы.

В связи с тем, что в приграничную местность я не мог вернуться, то был вынужден устроиться в лесничество в Среднереченский район, где и работал до дня ареста. Проживая в Среднереченском районе, я с целью восстановления связи написал в Словечно Корендюку, что проживаю в Среднереченском районе, но ответа не получил, наверное, он оттуда выехал.

Написать же брату я опасался, чтобы не навлечь на себя подозрения в переписке с заграницей.

В результате после моего освобождения из-под стражи я никакой практической работы не вел. Протокол с моих слов записан верно, мною прочитан.

Подпись Журавского.

Подпись Михновского.

Можно отпускать обратно в тюрьму.

Дело сделано. Налицо признание, что Журавский вел работу и скрыл ее тогда от следствия, а также то, что он хотел восстановить связь с Корендюком, но не смог этого сделать по независящим от него обстоятельствам. И пусть думает, что если практически ничего не сделал, то как бы невинен. И все абсолютно добровольно, без давления и применения рукоприкладства.

Теперь пусть молится святой Екатерине Александрийской, чтобы ему дали не десять лет, а меньше, и о просветлении мозгов тоже, раз первых трех лет отсидки и предыдущих молитв для просветления оказалось мало.

Вениамин еще раз пролистал бумагу от коростеньских товарищей. Так, что там:

«…Являлся секретным сотрудником Коростеньского отдела ГПУ (оперативный псевдоним «Болсуновский»).

…На свидании согласился работать в нашу пользу, но просил «Болсуновского» к нему больше не приходить, так как он подберет себе верного курьера и с ним будет передавать сведения. Подборкой курьера он займется в ближайшее время. Где-то через полгода он сообщил, что курьера не подобрал, поэтому просил еще раз направить ему Болсуновского через границу». Это сочли «игрой» поляков.

Далее коростеньские товарищи написали, что они продолжали работу с агентурным наблюдением за Генриком Журавским.

И выяснилось, что Генрик действительно «полугласный» сотрудник польской разведки с окладом 250 злотых в месяц, неоднократно переходил границу с польской стороны и при неясных обстоятельствах ранен в ногу.

Потом появились сведения о том, что Генрик таки был арестован поляками и вроде даже осужден, но сведения эти подтвердить не удалось. Коростеньские товарищи сочли, что это все фикция и дымовая завеса, а по поводу Иосифа они тоже считают, что он польский агент, и если этот двойной агент будет использован для каких-то операций, то это надо учитывать.

Нет, спасибо, не нужно таких агентов, пусть лучше лес валит и вербует медведей в польские шпионы.

А пан Иосиф сегодня показания давал сильно отличающиеся от тех, что тогда. Поэтому с выводом о наличии двойного дна у Журавского следует согласиться.

Кстати, а почему он – «Болсуновский»? Неужто в честь археолога?

Какие в Коростене тогда знатоки работали.

Пора идти домой и готовиться к поездке в область. Ему сказали, что нужно усилить межрайгруппу, но в какой район его направят – скажут уже там. И домой его отпустят, чтобы собрался на нужный срок командировки.