Следующий день начался с таких игр – гости Вениамина периодически «отключали» и меняли местами лежащее у него на столе. Он «включался», искал переложенную в другое место бумагу, с трудом и не сразу находил и сокрушался – вот только недавно она же слева лежала! Поскольку никто в кабинет не заходил, свалить было не на кого. Так было до обеда, а потом гостям пришлось свернуть забаву, ибо начались допросы, а им не хотелось подвести его по-серьезному. Долгие поиски бумаги на другом углу стола – это можно даже счесть шуткой, хотя и не очень хорошей, но ничего опасного – бумага-то не спрятана и даже стола не покинула!

Сегодня Анатолий работал уже с сознавшимися, никто не проявил желания оказаться от ранее данных показаний, он даже оформил две очные ставки.

Помня про постоянные пропажи бумаг утром, он работал медленно и регулярно перепроверял, что написано и подписано.

Потом в кабинет зашел помначальника Особого отдела дивизии Ткаченко. Он здесь собирал показания по своим фигурантам от местным арестованных, благо в Среднереченске стоял один полк дивизии и саперная рота ее. А когда закончится передача и ремонт Сахарных казарм, так сюда и часть артиллеристов переедет, как ходили слухи.

Ткаченко, хоть и был всего на три года старше Вениамина, но успел повоевать на Дальнем Востоке и даже стал кавалером ордена Красного Знамени, он тогда был артиллеристом, а в Особый отдел пришел уже позже. Среди всех работников УГБ области было всего три орденоносца (начальник Областного Управления, начальник третьего отдела Захаров и он), а в дивизии – пять, считая и его же. Спецзвание у него было лейтенант госбезопасности, но он своими заслугами и званием не козырял и при приезде предупредил, чтобы ему не «выкали», по стойке смирно не тянулись и в личной беседе могут назвать его Акимом. При Боряине лучше – Аким Александрович, или по званию, а то этот ваш начальник еще впаяет выговор за несоблюдение субординации, а кому это надо?

Уж не ему точно.

Они поздоровались и друг другу пожаловались: Ткаченко на то, что уже скоро час, как ему ведут из тюрьмы арестованного начальника боепитания полка, а Вениамин на сегодняшнее пропадание бумаг.

– Тебе сколько, Вениамин, лет?

– Тридцать один.

– Знаешь, сходи несколько раз к медикам, особенно к молодым и красивым. И пусть тебе померяют кровяное давление манометром. Я, когда в Кисловодске отдыхал, мне тамошний доктор говорил, что на такой работе, как у нас, давление может вырасти больше нормы. И вот, когда оно у тебя повысилось, то ты можешь и начудить, потому что и голова болеть будет, и плохо понимать, что делаешь. Может и кондратий случиться, но это уже потом, когда ромб в петлицах засияет, а пока ты еще сержант – голова будет болеть, мушки перед глазами летать и соображать хуже выйдет. Да, насчет красивых врачих – это тот доктор же мне сказал, и неспроста. Если ты часто санчасть посещать будешь и на здоровье жаловаться, то и в запас можешь уйти раньше, чем собирался. А так скажешь, что просто на Машу-доктора облизывался и руку по аппарат подставлял. И ты знаешь, он прав – многих из нас можно под неврастению подвести и уволить. Стоит нашему новому областному начальнику захотеть и пожалуйста. Вот ваш начальник третьего отдела Захаров служит в органах с двадцатого года. И нервы у него явно не как у молодого, и, может, то же самое давление скачет. Вот ему в случае небольшого «левого уклона» и может быть дан выбор – или увольнение по болезни или кой-что посерьезнее. Но ведь не все же прямо-таки рвутся со службы уйти.

– Согласен. А какие признаки этой самой неврастении?

– Не знаю. Вроде как раздражительность и плохой сон, но, наверное, это не все, иначе любого из нас можно десять раз в году выгнать и девять раз взять обратно, как осознавших глубину своего падения и покаявшихся.

– Надо действительно с медиками переговорить, желательно не знающими, где мы служим.

Ткаченко полез в карман, достал из него портсигар, но изготовить к бою папиросу не успел, как в дверь кабинета постучали. Это оказался милиционер, присланный сообщить, что арестованный Стразыньш из тюрьмы доставлен.

Гость из Особого отдела попрощался и пошел к дежурному.

Вениамин занялся своими делами, составляя список чего в каждом деле не хватает, а Ткаченко сейчас склонял Мартина Андреича Стразыньша к признанию в работе на польскую разведку. Поскольку Мартин Андреевич не хотел этого делать, в ход пошла тяжелая артиллерия, а именно показания его жены, Виногрудовой-Стразыньш.

И там было написано буквально следующее: «Я решила прекратить запирательство и хочу дать следствию правдивые показания о своей шпионской деятельности в пользу Польши».

И далее, что она нелегально перешла границу Польши с СССР в 1931 году с помощью польских пограничников. Напутствовал ее комендант Хмелевский, который ей дал задание: выйти замуж за красного командира и получать от него сведения о настроениях военнослужащих, численности и вооружении частей. Хмелевский же отобрал у нее подписку, что она обязуется выполнять все задания, которые разведка ей поручит. Добытые сведения она должна была передавать польскому консулу.

Но она, приехав в СССР, этого не делала до осени 1933 года, когда ей встретился человек в форме железнодорожника и напомнил о долгах, подписках и прочем. Она поговорила с мужем и попросила у него сведения о полку. Он ей отказал. С тех пор по этому поводу у них с ним были частые скандалы и драки, но сведения муж все-таки дал. Мадам Виногрудова-Стразыньш через некоторое время съездила в Харьков, встретилась с консулом, передала ему пакет с информацией. Он ей предложил денег, она отказалась. Тогда консул попрощался, назвав те сведения, что хотела бы знать Польша от нее.

Но она не сильно рвалась сообщать, поэтому ее в 1935 году снова встретил этот мужчина-железнодорожник и потребовал сведений, потом в 1936 году – еще раз. Ирина Яковлевна их сообщала, но от предложенных денег отказывалась.

В начале этого года она ездила в Ленинград, потому что ее снова встретил мужчина (но другой) и снова захотел сведений о вооружении стрелкового полка, в котором служил ее муж. Мадам поехала в Ленинград, совместив приятное с полезным, и встретилась с консулом, которому передала сведения о вооружении полка.

Консул ей снова предложил денег, и даже около 5000 рублей, но она снова отказалась.

Далее Ирина Яковлевна рассказывала о том, что этот железнодорожник носил фамилию Шелковский, но она определила, что он не Шелковский, а Витольдовский, но про это мужу из протокола не зачитывали.

Вообще мадам уже дала немножко другие сведения, что она таки брала деньги за сведения, от Шелковского-Витольдовского – три раза по сто рублей, а от польского консула аж четыре тыщи, но этот протокол до Ткаченко еще не дошел, он ждал его в областном центре, в ОО. Вообще сведения интересные: как процветала коррупция в польской разведке и сколько денег прилипло к Шелковскому за прежние сведения, но пока никто из присутствовавших в Среднереченске их не знал.

Мартин Андреевич продолжал отпираться и был переведен в область. Там он продолжил ту же тактику. Тогда ему предоставили очную ставку с его супругой Ириной, и там состоялась беседа, могущая быть переданной почти что так:

– Мартын, не упирайся! Я же сама тебя завербовала! И сведения от тебя получала!

– Я по-прежнему отрицаю это!

– Мартын, признайся! Ведь я это знаю, тебе будет легче!

И бедный начбоепитания таки признался, что он знал о том, что его жена польская шпионка, и в том ей помогал, давая сведения по полку.

Бумаги были посланы в Москву, к Ежову, а оттуда пришли приговоры Мартину и его Ирине о расстреле обоих за шпионаж. Их дочка Нинель была забрана приехавшим дядей и в детдом не попала.

Что интересно, товарищ Ткаченко и сам к тому моменту был расстрелян, его приговор привели в исполнение одиннадцатого октября, а Мартина Андреевича – двадцатого ноября.

Отчего так регулярно полякам требовались сведения об этом территориальном полку, да еще и так далеко от границы?

Полк как полк, их и в 1936 году было десятка четыре, и раньше немало. Постоянного состава только одна стрелковая рота, кадры спецподразделений и полковая батарея с половинными расчетами. Недавно получены шесть новых противотанковых пушек, но на три взвода их один комвзвода и четыре младших командира и это все, что есть. Новые батальонные минометы обещали, но на них пока пришли только разные документы, поэтому тот самый наличный комвзвода будет в каком-то батальоне и ими, и ПТО заведовать. Он уже об этом узнал, чем был изрядно удивлен, как ему тем и другим управлять на поле боя. Так что Мартин Андреевич, скорее, сообщал о том, что лежит на складах по улице Коммунаров. И в 1933 году столько-то, и в следующем году столько же.

Так подумалось бы Вениамину, если бы он был в курсе всех событий вокруг этого дела.

А ему подумалось другое: вот сейчас артсклад трясут, может, дойдут руки и до вещевого склада за рекой. И по артскладу видно, что с хранением большие вольности и всякое безобразие, что-то может, из-за заговорщиков, а что-то и по халатности и безалаберности.

А что еще можно бы проверить? И что-то найти на радость Боряину и области? Артсклад – уже. И он тоже работает по своим двум типам с него. Местный стрелковый батальон и зенитная батарея невелики по составу. Что там может быть жуткого? Зенитчики вообще вооружены старой пушкой образца 1900 года на станках для зенитной стрельбы. Конечно, эти заслуженные ветераны могут быть и совсем негодные, но ведь им сто лет в обед, точнее тридцать семь? И вины командиров батареи в этом может не быть – техника свое отслужила, а новой не дают. Может, по объективным причинам, может, скрытые троцкисты работают, но где эти скрытые? В Москве. Или на заводе, что новые зенитные пушки делает. То есть, если он даже что-то вскроет, то вся любовь за это достанется московским чекистам или тем, где этот завод.

А что если встряхнуть эту саперную роту? Техники там явно много, вон, какие склады купца Клюева им передали. Выезжает же из ворот техника редко, может, там и личного состава едва хватает караул нести. То есть не факт, что она хранится правильно и не заржавеет от отсутствия ухода. А кто у нас это выявил? Сержант госбезопасности Михновский.

К кому сначала идти – к Боряину или к начальнику отделения?

Вообще еще есть и продсклад. Стоп, а его во что-то переименовали, не то в склад связи, не то во что-то другое!

Вот они будут на закуску, после саперной роты. Или вместо нее, если тамошние саперы ничего страшного не сделали.

Как оказалось, на саперную роту агентура ничего не доносит, а вот на склад связи – наоборот. Там сейчас разгорается скандал, и, возможно, о нем проинформируют органы.

Информация пока такая. С год назад туда прибыл молодой и подающий надежды командир по фамилии не то Бычков, не то Бычковский, который только что закончил академию. Ему бы надо с таким складом ума остаться в академии и что-то изобретать на радость РККА и РКВМФ, а он, прибыв на склад, захотел там устроить что-то вроде лаборатории и изобретать, изобретать. А вот это стало поперек его прямым обязанностям, потому что восходящее светило к работе относилось неровно. Когда чувствовало возможность проявить научный склад ума – так кидалось в работу, а когда не чувствовало – смотрело на тех, кто некрасивую и утомительную работу подбрасывает, как на врагов, мешающих заняться изобретательством.

А кто будет настраивать радиостанции, прибывшие из частей ВВС? Подчиненные ему техники, а он их контролировать и переделывать, если будет такая нужда. Изобретательство только мешает постоянной и рутинной работе. Но ведь неизвестно, что создаст этот Бычков-Бычковский в итоге, а вот радиостанции нужны уже сейчас, а не когда-то потом, когда у Бычкова, или как его там… творческий затык случится, и он с горя займется прямыми обязанностями. И есть информация, что ряд приборов или устройств явно испорчены: каким-то металлическим инструментом в них нарушена изоляция, после чего следы вторжения аккуратно замаскированы. С виду все в норме, а включишь – случится замыкание. Так Михновский понял тамошнего информатора. А сигнал лежит уже целый месяц без реакции на него. А почему? А потому, что оперуполномоченного, у которого на связи этот агент, в качестве наказания отправили на Дальний Восток, сопровождать эшелон с… не будем вслух говорить, с кем и куда именно, ибо военная тайна. Так, теперь надо проверить, когда точно Мокляка загнали на сопровождение, а когда пришел сигнал.

Как оказалось, через четыре дня после отправки его. Так что Леша Мокляк от его вмешательства не пострадает, ибо его агент с ним в пути связываться не будет, звоня в рельсу.

Георгий Степанович где-то что-то делал, поэтому пришлось идти к Боряину.

Тот выслушал, поинтересовался, как с окончанием других дел Вениамина.

Узнав, сказал, что через неделю нужно закончить минимум половину своих дел, чтобы не забивать тюрьму «полуфабрикатами». Городской прокурор Федоряк пока не протестует, продление дел подписывает, но пора следователям вставить и повернуть по часовой стрелке, чтобы они дела не затягивали. Так что, если старые дела будут заканчиваться, у него будут и новые – вот с этого склада.

А он, Боряин то есть, лично посетит начальника склада и побеседует. А также с областью переговорит, вдруг у них там есть какие-то планы на этот склад и покарать тамошних нарушителей они хотят лично.

Вениамин был отпущен, но папку с документами Боряин пока оставил себе.

Посмотрел на нее, лежащую на столе, но пока не касаясь ее, потом-таки раскрыл.

«…В вопросе снятия шунтов с 15-амперного прибора Бычков проявил полную техническую безграмотность, хотя и мативировал это техническим экспериментом». Боряин только хмыкнул от формулировки – «мативировал!» Он сам хорошо должен знать, что если снять шунты с прибора, то это значит лишить прибор всякой ценности. превратить его ни во что.

По снятию шунтов с 20-амперного прибора, выяснить, кто это сделал, не известно и это вопрос можно решить только предположительно, ибо Бычков не сознается. Предположение такое, что если он официально приказал тов. Некозу снять шунты с 15-амперного прибора, то и с 20-амперного он снял, вернее, оборвал сам.

…Это показывает, что бдительность как у рабочих, так и у мастеров отсутствует».

Что там еще-по градуировке и настройке раций на разные радиусы? И, желательно, понятно для него и для прокурора, которые про рации знают только то, что они есть и можно с кем-то связаться с их помощью?

Ага, конденсатор на 0.2 мкф на 2000 вольт в передатчике кем-то вскрыт и поврежден, поврежден специально, после чего снова залит парафином.

«Чтоб он так жил, как Песя Каганская!»[15] – подумал Боярин и стал читать далее.

А там были все те же непонятные упоминания по малую сеть и большую сеть. Потом секретный сотрудник написал понятнее, что перенастроить с сети на сеть можно, но это занимает усилия трех сотрудников и почти три дня их работы.

Стало быть, это не на прицеле винтовки передвинуть хомутик, что делает каждый боец без посторонней помощи, а артельная работа.

То есть, если Бычков настраивает радиостанции не на ту сеть, которая предписана в наставлении, то это нарушение само по себе, что может грозить арестом на гауптвахте, а может и одной словесной нахлобучкой. Но при этом есть и другая напасть. Если завтра война и нужно выдать станции войскам, то либо их выдадут так, не перенастраивая, в части же лишних людей нет, чтобы возиться с настройкой того, что должно быть сделано ранее.

Или мастера части упадут с ног и таки доведут станцию до ума и смогут на ней работать, или не смогут и часть останется без связи, полностью или частично. Если же это на складе не пропустят и сначала настроят, то три дня настройки оттянут отправку станции в часть. То есть при любом варианте боеспособность частей страдает.

Все это пахнет для Бычкова плохо. Либо преступная халатность, либо… А кто же он? При Бронштейне он был школьником, стало быть, лично не знал и не общался. Значит, надо искать, кто его сбил с толку из кадровых троцкистов. Может, уже здесь или еще в академии.

Боряин позвал секретаршу и, когда она пришла. дал ряд распоряжений:

– Соедини меня с начальником склада, который уже не продсклад, а склад связи. Поняла, где это? Умничка! Это капитан Сыроквасовский, такая у него фамилия. Как соединишь, вызови завхоза, пусть для меня закладывают пролетку. Потом позвонишь и найдешь кого-то из начальников отделений ГБ. Им сейчас предстоит сидеть здесь и меня заменять, пока я тряхну стариной, а они тут место греть будут! Четвертым номером нашей программы будет этот наш кандидат на спецзвание, Каршенбаум который не Леонтович. Чтобы ждал меня у пролетки и не с пустой кобурой. Действуй!

Секретарь-машинистка скрылась за дверью, а Наум Моисеевич сам полез в сейф за оружием.

Вообще его решение задержать или арестовать Бычкова не очень законно. Есть приказ товарища наркома Ворошилова, с санкции каких учреждений и в каком звании можно и нужно военнослужащего арестовывать. Если Бычков старший лейтенант или капитан, то это надо Военный Совет округа тревожить, если ему не изменяет память. С другой стороны, в городе уже десяток военных арестовано. По складу – звания до военинженеров третьего ранга и еще его военком – старший политрук. По полку и артиллеристам – начбоепитания полка, два младших командира, начальник штаба артдивизиона. Кажется, капитан. И ни из-за кого Военный Совет не беспокоили. Но все время везти так не будет, могут и обвинить в беззаконии и партизанщине.

Наум Моисеевич залез в нижний ящик сейфа и поглядел на вынутые оба своих пистолета, что лежали на работе. Третий ствол и охотничье ружье были дома. Что же взять «Штеер» или браунинг? Он выбрал «Штеер» как из соображений грозности его внешнего вида для создания впечатления и как память о боевой молодости. А браунинг вернулся обратно, в коробку. Но деревянную кобуру Боряин брать не стал, хватит с этого Бычкова и кожаной.

Тем более что наставники почти двадцать лет назад пояснили юному Науму, что деревянная кобура хорошо работает только в одном случае: когда Наум ее заранее присоединит, заляжет где-то за плетнем или сядет у окна и выпустит все заряды в кого-нибудь – в полицейского, в жандармов, конвоирующих карету с деньгами казначейства, немецкого майора-кавалериста… И при этом не мешало бы попасть в одного или нескольких.

В остальных случаях в городе она бесполезна. Наум Моисеевич вставил в пазы обойму, зарядил пистолет. Пора было закрывать сейф и кабинет и выходить к пролетке. Надо надеяться, что на Бычкова шестнадцати патронов хватит. Больше, кстати, и нет. Надо будет в области поинтересоваться, нет ли там нужных патронов на складе. О, недавно по сводкам проходил фигурант, у которого «Штеер» изъят! Только бы не оказалось, что у него «Штеер» под другой патрон. Есть такой, десятизарядный.

Каршенбаум ждал его у крыльца. Кобура явно не пустая. А вот пролетка задерживалась. Наум Борисович преодолел желание закурить, для чего подумал о другом, что в гражданскую этих «Штееров» было много и у петлюровцев, и у разных батек, которым эвакуирующиеся австрийцы, когда просто так сдавали оружие, когда меняли на сало и самогон, да и у поляков они были. В Красной Армии их не использовали, разве что кто-то из командиров сохранял как память. Тогда их должны были сдать на склады, и пистолеты, и патроны к ним. А на складе у них нет! Парабеллумы есть, маузеры есть, есть даже «Веблей-Скотт», хоть без патронов, а нередкого «Штеера» нет. Возможно, когда в 1921 году после ликвидации Врангеля, когда со склада половину всего убрали, то вместе со всем убрали и их? Но куда? Вообще была такая «Активная разведка» для вразумления румын и поляков, может, им и отдали, благо «Штееры» и у румын, и у поляков на вооружении есть. Про то вслух до сих пор говорить не принято, но для пробного шара сойдет.

Пролетка вывернула из-за угла. Пора от размышлений переходить к делу.

На складе связи «ударную четверку» (Боряин со «Штеером», Каршенбаум с наганом, кучер Аким с кнутом и кобыла Зорька с четырьмя копытами) ждала неудача.

Зловредный Бычков отправился в округ получать элементы питания и будет ориентировочно послезавтра. Но начальник склада явно заимел целый частокол зубов на своего подчиненного, да и намекнул, что остальной персонал склада тоже не в восторге от этого «академика», ибо за недолгое время службы он успел испортить отношения с большинством из них. Товарищ Сыроквасовский в формулировках был осторожен и своего старшего лейтенанта в политических преступлениях не обвинял (и правильно делал, потому как тогда чего он НКВД не ставит в известность о такой жемчужине несверленной), но от его своеволия явно устал.

Наум Моисевич сказал, что он завтра же пришлет на склад отношение с просьбой охарактеризовать работу получателя элементов со всех сторон, и с политической, и с технической. Ему обещали все сделать быстро и всесторонне.

Кстати, как оказалось, Сыроквасовский не капитан, а интендант второго ранга, то есть хорошо, что они пока бумаг не оформляли. Иногда ответственные товарищи обижаются, что их назовут неправильно, но откуда им знать, когда Сыроквасовского в звании повысили? Боряин его и на городских конференциях партийного актива не встречал. А капитаном его назвали в прошлогодней бумаге, вот это и приняли к сведению.

Так что нельзя было назвать рейд на склад провалом, но и хвастать особо нечем. Придется думать и говорить, что все так было задумано и учитывалось планами. Боряин решил дозвониться до области и провентилировать вопрос об участии области во вскрытии безобразий склада связи.

Трубку взял замначальника Писарев. Наум Моисеевич его знавал еще как Фукса, когда они вместе на Подолии с контрабандой боролись.

Писарев, который уже не Фукс, был в хорошем настроении и рассказал историю про другого общего знакомого, который нынче начальник городского отдела на юге республики. Наум Моисеевич с ним знаком, только сейчас у того фамилия Вольский. А какая была тогда? Вот пусть Боряин угадает, если зовут того Лев и как-то от волнения он трубку в рот вставил не тем концом и стал пытаться поджечь табак?

Наум Моисеевич вспомнил этого Леву из Одессы, только фамилия у него тогда была… Ой, неужели та самая?

Писарев, который уже не Фукс, подтвердил, что да, такая самая, что и у главы фашистской Германии, пришлось ему ее менять. Оба похихикали, подумав, насколько сложно Леве читать ругательства в честь однофамильца в прессе. Но кто же виноват, что в Германии выбрали такое чучело, да еще и антисемита!

По складу связи у областного управления претензий не будет, копайте и дальше, у них своих хватает, а не хватит – то Среднереченск обяжут и мобилизуют.

Вот только фамилия Михновского вызвала у Фукса некое слегка уловимое изменение интонации, хотя ничего прямо против сказано не было.

Против Каршенбаума – ничего нет, но пусть дело официально ведет кто-то из начальников отделений, а юное дарование работает по меньшевикам под их чутким руководством. Если хорошо потрудится, то станет не кандидатом, а сержантом госбезопасности. Если нет, то начальники дело доведут до ума.

Еще было рассказано про начальника Городищенского отделения Кузина, что он позавчера по пьяному делу заснул во время допроса и полчаса спал в одном кабинете с арестованным, а тот мирно ждал, когда Иван проснется и снова спросит, на какую разведку арестованный работает?

Наум Моисеевич это понял как намек на то, нет ли у него кандидата на место в Городище. Точнее, бюрократическое «я» подсказывало, что выдвинуть-то он может, а вот как к этому отнесется область? Нарком обычно соглашается с мнением области, если нет отдельных видов и мнений на кандидата. Но выдвигать надо, потому что, если не выдвинешь, то как бы повиснет пауза, которую могут услышать, что не воспитывают здесь молодую смену, достойную выдвижения. Что никому не надо. Наум Моисеевич сказал еще несколько фраз и закончил разговор, поскольку в трубку надо было почти что кричать, от этого садился голос и першило в горле.

Озадачив подчиненных необходимостью нагреть для него чаю, Боряин откинулся на спинку стула и начал размышлять о том, кого можно выдвинуть в Городище.

На первый взгляд выходило, что никого. Начальники отделений справедливо пост в Городище оценят как понижение, причем без вины. Есть оперуполномоченные, которые даже такую должность ранее исполняли, но они сюда отправлены для исправления. Есть молодежь, которая еще не готова.

Полковых уполномоченных Особого отдела пока трогать не надо, как и сотрудника, отправленного на Дальний Восток с эшелоном.

И есть ветеран Довойно, который принципиально не хочет руководящей работы, хотя потянул бы. Итого получается: два ранее проштрафившихся – Грибель и Михновский, и третий – Довойно. Все-таки придется ехать в областной центр и говорить не по телефону, что думают о каждом и стоит ли выдвигать кого-то из троих. Ну, если Довойну, то его можно по одним анкетным данным выдвинуть и тихо улыбаться, вспомнив, как Довойно в прошлом году поехал в Москву протестовать против присвоения ему спецзвания старшего лейтенанта госбезопасности, чем дважды ввел в отдел кадров Наркомата в изумление, сначала самим фактом протеста не против разжалования, а против поощрения, а потом простодушно заявив, что для чего ему две «шпалы», лучше бы вместо них наградной пистолет, которых у него и так было три. Доложили наркому. Тот удивился и запросил область, тогда там еще Вепринцев у руля был. Тот подтвердил, что да, Довойно такой, мягко выражаясь, своеобразный, работать может, но в начальство не рвется, и два маузера наградных у него есть, и наградной «коровин» тоже. Нарком решил, что перебьется Довойно без четвертого пистолета, и пункт приказа о спецзвании того оставил в силе, хоть оно и должности не соответствовало.

Молодежь, до которой дошли обрывки слухов про Довойну и пистолеты, промеж собой шушукалась, сколько их лежит у Викентия Казимировича дома и сколько времени занимает их ежедневная чистка.

Поскольку Боряину об этом доложили, то тот только посмеялся с молодых и глупых. Он-то знал, что у обсуждаемого, кроме наградного оружия, есть еще только «бульдог» под нечасто встречающиеся французские патроны и морской кортик. А чистит он регулярно «коровин», а маузеры – только по большим праздникам, когда с ними в тир ходит. Поскольку к «бульдогу» есть всего пять патронов, то в тир с ним не ходят, и чистит его хозяин еще реже. Что только пять – Наум Моисеевич знал по другой линии, поскольку Довойна подходил к нему и просил помочь, вдруг можно раздобыть французские патроны к револьверу где-нибудь…

С французскими патронами не получилось даже при обращении к одесскими товарищам. Как-то так получилось, что нигде их не осталось. Довойно поразмышлял об обрезании нагановской гильзы, потом о приспособлении более доступных патронов австро-венгерского образца, а потом решил: а гори он синим пламенем! Еще и морочиться, подбирая и приспосабливая патрон под хреновый револьвер! Лежал в ящике стола с пятью патронами и дальше лежать будет! Хоть с пятью, хоть с пустыми гильзами в барабане!

Потом немного остыл и видоизменил позицию до такой – если ему где-то попадется «бульдог» под нагановские или браунинговские патроны, то нужно постараться и раздобыть его. Если нет – синий огонь от его «Агента» никуда не денется. Вообще-то револьвер назывался «Ажан», это Довойно его название читал не по-французски, а по какому-то другому.

Меж тем Вениамин после утомительного рабочего дня ощутил, что страшно хо-о-очет спа-ать, аж челюсти сводит зевотой, немного удивился, как это в последнее время его аж валит в сон, и не стал бороться с позывом, с трудом смог обработать щеткой форму и обувь, и волна сна окутала сознание. Он снова забыл включить будильник, но его гости, виноватые в этом приступе сонливости, решили ему помочь – либо поставить будильник самим, либо разбудить его утром, если уж не получится. С возможностью поставить будильник на нужное время – они действительно себя переоценили, но понимание пришло к ним позже. Пока же квартиранты дождались сумерек и решили побродить по улицам и поразвлечься. Анатолий сегодня был недоступен, так что можно отработать показанное им. Потом пан Леон подумал, что надо бы поумерить пыл, потому что, хоть и церквей, и священнослужителей (не вдаваясь в подробности, каких именно) им встретилось немного, и обитатель техника-электрика что-то говорил, что сейчас церкви утесняются, но полностью не запрещены. А раз священнослужители есть, то они могут провести обряд экзорцизма или чего-то похожего, что может испортить им веселье в следующий раз. Поэтому имеет смысл шутить только над пьяницами. Если даже пропойцы, пьющие как семеро шведов, и поймут, что именно Иоганн и Леон над ним издеваются, то что они услышат, когда пожалуются местному ксендзу или священнику на козни двух квартирантов Вениамина? Добрый совет – пить меньше, чем он пьет. Или епитимию.

Тут пану Леону вспомнился пленный швед, который напевал балладу и смог заинтересовавшимся пленителям своим перевести ее на понятный обоим сторонам язык. В ней две девушки отомстили обидчикам их семьи и изрубили мечами кучу народу, после чего пошли к священнику и покаялись, вполне ожидая ответа, что за такое им суждено пребывание в аду до скончания мира. Но: «Поп несчастных пожалел, три пятницы поститься велел».

Шляхтичи не поверили своим ушам и переспросили. Никакой ошибки, все именно так. Еще рыжий Аксель (так звали шведа) сказал, что баллада старая, ее явно сочинили еще до времен Лютера и Меланхтона.

Интересные тогда в Швеции патеры были.

Два попаданца провели половину ночи на улице, а потом на практике проверили рассказ Анатолия про возможности входа в квартиры разными путями. Для этого они вошли в пару квартир через дымоходы, а вышли через двери или окна. Железных ящиков (так пояснил Анатолий – что такое сейф) в домах не было, поэтому проверить возможность пройти сквозь железо у них не было. Точнее, им это казалось, потому что на этой улице располагалась контора Промторга, где два сейфа имелось. И, что интересно, дом под номером четыре был крыт чугунными плитками, ибо так его прежний хозяин решил заменить черепицу, чтобы отличаться от соседей, благо деньги на это нашлись. Потом у Хаима Варшавера были четыре года на то, чтобы похвалить себя, как это он успел до войны провернуть такое дело, и на то, чтобы любоваться своей несравненной крышей. Позднее случился восемнадцатый год, четыре смены власти, во время которых он куда-то пропал. Как утверждали злые языки, когда много должен, совсем, как Хаим, то лучше пропасть, и пусть все думают, что с концами.

Но попаданцы этого не ведали, поэтому свои способности на железе и его сплавах не испытали. Зато пошутили над жителями квартиры в доме номер шесть, у которых дома было много книг, заботливо расставленных по цвету корешков и по размеру. Сверху стояло собрание сочинений Лескова в переплетах ярко-красного цвета, чуть ниже – собрание сочинений Боборыкина в переплетах с черными корешками. Теперь же две верхние полки были заполнены «Зеброй» – сначала красный корешок, потом черный. Номерами томов гости из прошлого тоже не заморачивались. Утром в этом свинстве был обвинен неповинный в нем племянник хозяина, но от оплеухи того спасло соображение, что Кирилл читал только под угрозой разных болезненных процедур, и представить себе то, что он взял и сам аккуратно перетасовал два собрания сочинений и не бросил все прямо на пол, это прямо невозможно. Проще поверить в отказ Гитлера от антисемитизма. И хорошо, что до оплеухи не дошло. Хозяина квартиры, как некрещеного, ничто не спасло бы от пребывания в Лимбе, а вот шутникам за подведение невинного под незаслуженную кару могли заменить Вениамина на более неприятное место и без какао. Но все пока обошлось. Еще они посетили квартиру номер девять соседнего дома и полюбовались не сильно одетой Орисей Марчук. И там было на что посмотреть и чем полюбоваться. Пан Леон поднял на полу общего коридора соломинку и пощекотал некоторые места даме. Она не проснулась, но попыталась смахнуть помеху сну. Де Верт только посмеивался, а потом сказал, что триста лет назад они бы не только соломинкой пощекотать сумели, а теперь, увы:

На улице котов он пугали очень активно, но при шутках над пьяными выяснилось, что сбить полупустую бутылку или закуску на землю выходит неплохо, но вот на тонкие вещи они пока (или вообще) не способны. Попытка их связать друг с другом шнурки обуви или завязать узел на бороде спящего пьяницы провалилась – призрачные пальцы этого просто не допускали. Как выразился де Верт, руки стали как культи: толкнуть дверь ими можно, а вот повернуть ключ в замке – увы, нельзя.