Гости удалились (через открытое окно), и дома им было о чем поговорить.

Сначала о возможном росте своих возможностей, но разговор об этом быстро увял. Двигать предметы и, возможно, дать кому-то по морде – это, конечно, интересно, но следует учесть, что их научат явно меньшему объему, чем это возможно. Практика выдачи жалованья и прочего их к этому приучила. Но долго обсуждать то, чего еще нет – у них не получилось. А вот то, чего уже нет, то есть государств, в которых они раньше бывали и которым раньше служили, и что с ними стало – тут совсем другое дело.

Особенно сложно было пану Леону, он ведь себя поляком не считал. А кем? Сейчас бы его могли назвать национально флюидным (ну, и слава святой Екатерине, что не гендерфлюидным). Иногда он считал себя сарматом. Иногда – Leuсorussus, иногда – литвином, но не поляком. Скорее всего, защитник Хавы был прав, назвав его ятвягом. Вот как он это определил – осталось загадкой. Но явиться с таким вопросом снова в тот дом пан Леон не хотел бы. Ему недвусмысленно намекнули на неправильность этого действа.

«Памяць пра яцвяга помста за яцвяга».

Может, так и прорастало забытое племя и не давало окончательно позабыть про себя? Но на этом сложности пана Леона не заканчивались. Пусть он по крови потомок дейновы или судавов, а как быть с государственной идентичностью? Вот на его глазах Стефана Чарнецкого морально терзали за то, что он лазутчик польского государства? И сам пан Леон к этому немного присоединился? Конечно, можно счесть, что Чарнецкий – подданный Московии, ей служит, и общаться с явными польскими лазутчиками во вред стране с его стороны – натуральная измена. Такими можно пользоваться, но, что бы с ними ни сделали – они недостойны уважения. Почему – да потому, что предадут и еще раз. «Roma traditoribus non premia» – Рим предателям не платит, и именно по этой причине. Можно также подумать о том, а та Речь Посполита, в которой он жил и которой служил, она та сейчас или не та? В его Речи был король, которого хоть и выбирали, но кто? Шляхта и магнаты. А нынешнего «президента» кто? Увы. Отчего Нарутовича назвали «президентом евреев»? И кто королями были? Представители французской династии, династии Ваза, рода Батори. Были переговоры о московском царе или его сыне. А кто сейчас этот «президент Польши»? Некий Мосьцицкий, из алхимиков. Кто такой «алхимик» – сам пан Леон понимал плохо и решил, что тот, что либо золото из разного крама[10] получать вздумал, либо составитель ядов. То есть либо убийца, либо обманщик. А тогда какое отношение эта как бы «Речь Посполита» имеет к нему и к его Речи Посполитой?

Верту было чуть легче, потому ситуация, что сейчас Германия объединена и ею руководит австриец, укладывалось в голову проще. Правда, там тоже республика, но ведь за границей ждут своего часа германский император Вильгельм Второй и австрийский претендент Отто Габсбург-Лотарингский.

Анатолий, правда, опустил то, что они, может, и ждали, но не дождались.

Но у него была уважительная причина – пришлось уложить почти триста лет истории в коротенькую лекцию, при этом недосказанность просто обязательна. С учетом того, что лектор в процессе почти что засыпал – еще более.

В итоге размышлений у Иоганна родилась идея, что пока у здешней власти войны с Австрией и династией Габсбургов нет, и они не вторгаются в его родное герцогство Юлих, то, что бы он лично ни сделал в помощь местным, ничего не нарушает из законов божеских и человеческих. Особенно с учетом того, что он присягал тем владыкам, которые давно умерли. На сем Верт прервал размышления по поводу своего места в истории и предался размышлению, как это вышло с ним, что он как бы пережил знакомых ему людей и государства. На следующий день у него родилась мысль, что, если бы он выбрал духовную карьеру и не предался ереси и смертным грехам, то сейчас пребывал бы в раю и мог также глядеть на творящееся на оставленной им земле. Нельзя также исключить, что, отбывая адские муки, он тоже мог знать, что именно творится на земле. Правда, тут Иоганн не был уверен, что черти у котла расскажут, что сейчас делается на берегах Рейна. Впрочем, возможно то, что в котел, где варится грешник, будут попадать его земляки из будущего, и они расскажут, что его герцогство захирело после вторжения короля Луи Четырнадцатого или, наоборот, расцвело, а его замок, скажем, сполз с обрыва в Рейн.

Пан Леон по-прежнему был в сложной ситуации, из которой он вышел путем некоторых спекуляций и натяжек.

1. Уже известная идея о том, что нынешняя Речь Посполита – это не его Речь Посполитая.

2. Он, подобно Гераклу или Иакову, божьим решением помещен в то место, время и страну, которым должен по крайней мере не вредить, а может, и помогать. Конечно, хорошо, как Гераклу, бороться с амазонками и предаваться с ними разным утехам, но, коль тебе поручат не амазонок невинности лишать, а очищать Авгиевы конюшни, так терпи и убирай навоз.

3. Наконец, он читал в молодости про римские гражданские войны. А также сам принял в них участие. Конечно, Богдан Хмельницкий менее знатен, чем даже он, а «дитыне, перине и латыне»[11] вообще не равен, но все-таки он шляхтич, и в его войсках тоже другие шляхтичи имелись. Поэтому гражданской войной это назвать было можно.

А вот тут очень легко занять место в строю даже той стороны, которую не поддерживаешь. Пройдут сторонники одной из сил через твое владение, оставив после себя головешки и разоренное хозяйство, и придется выбирать противоположную сторону. Не только по соображениям, идущим от желудка, но по причине мести за убитых родичей.

Соображениями они друг с другом поделились и решили, что приложат все усилия, чтобы помочь Вениамину в его борьбе с покушающимися на него. А если при этом лучше станет Москве, к которой де Верт относился индифферентно (по причине того, что с трудом представлял, что это за страна и где она точно находится), а пан Леон настороженно, – ну, так тому и быть. Тут он успокоил себя тем, что, зарубив татарина в степи, он лишит того возможности в следующем году пойти в набег на Москву – ну так не щадить же ради этого татарина и весь его чамбул?! И те же московские дети боярские, изрубив татар под своим селом, вряд ли подумают о том, что эти татары не явятся за ясырем в польские земли.

Они больше думают про «здесь и сейчас».

Определившись в своем отношении к «Граду и миру», квартиранты решили повеселиться, занявшись охотой вместе с квартирохозяином. Да, да, это не опечатка, пану Леону так точно говорили старшие, его обучавшие, что самая интересная охота не на зубра в пуще, не на дичь пернатую, не на волка в лесу и поле, а на человека. У всякой охоты своя цель, на утку охотятся, чтобы съесть немного жилистого мяса и похлебать бульон на немногочисленных костях, лисицу вообще есть невозможно из-за запаха от мяса, но мех не столь плох, а человека есть богопротивно, ибо сказано в книге Левит: «…то и Я в ярости пойду против вас и накажу вас всемеро за грехи ваши, и будете есть плоть сынов ваших, и плоть дочерей ваших будете есть». С мехом у человека тоже нехорошо, но есть в охоте за ним некое моральное наслаждение от победы, даже если ничего материального не получено. И да, так оно и есть, вот настиг когда-то юный пан Леон татарина, рубанул баторовкой, и тот свалился наземь. Увы, конь его ускакал и поймать его не удалось, на трупе сломавшийся при падении лук, пяток стрел, неважно выглядящий нож, невзрачная одежда и дырявые сапоги, да всякая мелочь – вот и вся добыча. Можно даже и в руки все это не брать, а так и оставить на радость хищникам, то есть профита нет или почти что нет, но на душе и тогда было весело, и это посейчас не забылось.

А почему? Потому, что шляхтич – это воин, то есть охотник на врагов, хоть пришедших извне, хоть и бывших своих, но ставших бунтовщиками. Меж охотами на врагов он может поохотиться на кабана, чтобы поесть посытнее или на пушного зверя, чтобы в походе не мерзнуть, но это все делается для того же или для оттачивания навыков охоты. Как сказано у Гуссовского:

Сегодня же на охоте был очень интересный кадр, шпион без обеих рук и левого глаза.

Итак, Корецкий Дмитрий Степанович, родился 9 марта 1900 года, село Горатане Рудковского уезда, Польша. Галичанин, дезертир польской армии, в 1925 году перебежал в СССР, малограмотный, в партиях не состоит, проживает в селе Перещепино Новосанжарского района, женат, состав семьи: жена и сын, отношение к военной службе – инвалид и на воинском учете не состоит, ранее служил в 1918 году в армии Петрушевского, в 1924 году в Польской армии.

Ничего при обыске не изъято, обвиняется в шпионаже.

Сразу же куча непонятностей.

1. Почему он здесь, а не в родном Ново-Санжарском или как там его районе, или в своей областной тюрьме, а у нас?

2. Как это он на Польшу шпионит без рук и без глаза? Должно быть, у него память, как у киргизского народного певца, который может петь о подвигах богатыря, как его… а, Манаса, с утра до вечера, перерываясь только на то, чтобы промочить горло кумысом или чаем?

Сегодня начнет про то, как:

Завтра продолжит про сына Манаса, послезавтра про внука. А может, и дольше, ведь Вениамин прочитал, что в сем эпосе три части, про самого богатыря, его сына и внука, а реально там на каждую часть не хватит и недели пения, а если петь экономно, по паре часов перед ужином, то так и весь год пройдет. Ладно, поглядим и выясним, когда приведут.

Так, есть предыдущий протокол допроса, позавчерашний. Но арестован почти месяц назад. Гм.

Вопрос:

– Расскажите, откуда вы родом и как вы попали в СССР?

Ответ:

– Я галичанин, родился в теперешней Польше, хотя, когда я родился, еще «польска не згинела», о ней только мечтали.

В 1918–1919 годах я служил в армии Западно-Украинской Республики у президента или диктатора Петрушевича, он ведь и тем, и тем был, а когда кем – уже в памяти не осталось, много за этот год всего вокруг поменялось[13]. Когда Петлюра нас полякам продал, меня они арестовали, и сидел я в лагере, где вместо хлеба был сыпной тиф и другие хворобы, аж девять месяцев, пока не убежал.

В 1923 году меня в Войско Польско мобилизовали, а я не хотел служить полякам, тоди мене под арестом больше двух месяцев держали. Еще раз убежал, но панам не моглось без меня грозно выглядеть, чтобы все соседи их боялись, потому меня в двадцать четвертом снова в армию забрали! Чтобы они без меня делали, потому что в двадцать первом не призвали – и вид Шленско панам только третина земли оторвалась!

А в следующем году меня снова в строй взяли, а мундир я носил почти год, коли знову убежал и на радяньску сторону пришел.

Вопрос:

– При каких обстоятельствах вы перешли советскую границу в 1925 году на сторону СССР?

Ответ:

– Служил я в кавалерийском полку, в Варшаве. Когда полк отправили до Львова, я и еще богато галичан не хотели дальше служить, тому убежали по домам, да еще и с оружием. Тогда я два тыждня прятался в лесах та полях, а потом пошел до советского кордону.

Вопрос:

– На каком участке и при каких обстоятельствах вы перешли границу?

Ответ:

– Границу я хотел перейти возле города Волочиска, мне сказали, что в километре от него, слева, место самое мелкое. В полдень стал переправляться через речку, но начал тонуть на глубоком месте. Красные пограничники меня из воды достали, так я и на радяньськой стороне оказался. Меня арестовали, сидел я, мабуть, с пару недель или чуть дольше, и после долгого допроса отпустили до Полтавы.

Вопрос:

– Следствию известно, что вы были завербованы польскою разведкой и в шпионских целях переброшены на советскую сторону. Требую от вас дать правдивые показания!

Ответ:

– Я шпионом не был. Я дважды из польской армии убежал, зачем еще и так полякам служити? Я был бандитом, делал крадижки и ограбления, пока в лесах сидел до перехода на советскую сторону, але я не шпион, в том готов поклясться!

Вопрос:

– Где и при каких обстоятельствах вы лишились обеих рук и глаза?

Ответ:

– Когда я жил в 1928 году в Карловке и работал в совхозе, я еще такой приработок имел – находил и разряжал старые снаряды, а то, что там добыл – свинец или медные пояски – продавал тем, кому нужно. Свинец охотно брали все, кто охотою занимался, и дробь из него лили себе, тогда в магазинах дроби почти что и не было. Но трапилось такое, что снарядный взрыватель в руках у меня взорвался… Лучше было бы, если весь снаряд подорвался и от меня ничего не залишилось, чем так жить.

Вопрос:

– Что вы делали после того?

Ответ:

– Жил в Полтаве, попрошайничал – попросишь помочь, так добрые люди что дадут покалеченному. Жинка моя работала на разных работах, так что так мы и жили та бедствовали. Я еще ездил по разным местам на поезде, и там люди мне тоже охотно подавали. А железнодорожники, что контролируют, хоть меня без билета и ловили, але людянисть им не позволила меня ногой под зад с поезда спихнуть. Вот что могу про себя рассказать.

С моих слов написано верно, но не могу подписать, так как не имею рук.

Допросил оперуполномоченный межрайгруппы сержант госбезопасности Баранов.

Интересно, Валентин Баранов сразу это записал или сначала пригласил подписать, потом вспомнил, что никак, и так написал? Ладно, увидим и уточним.

А вот и милиционеры, и этот вот Корецкий. Цвет лица – как у оштукатуренной стенки, но идет и не шатается. Вениамин спросил, не плохо ли ему, и, может, нужен врач? Шпион, который не шпион помотал головой.

Ладно, сейчас заполним протокол до вопросов и начнем.

И начали:

– На предыдущем допросе вы скрыли о своей шпионской деятельности. У следствия достаточно имеется данных, уличающих вас в этом. Требуем правдивых показаний.

(Вообще-то их немного, данных-то – только показания одного типа по фамилии Чучман, что, кроме себя, как шпионов он знает еще про двоих, в том числе этого Корецкого.)

– Да, громадянин слидчий, на попередньом допити я ще не все виказал. Я промовчав про те, що в 1925 роци мене, коли я був ще в Войске Польском, вызвали до дефензивы, де жандарми мене припомнили, що я був дезертиром, а також те, что коли я бажаю власну провину ликвидувати, то повинен бути видправленным до Советов, де проводити шпигунску роботу. Я був повинен збираты видомости про Червону армию, де ии частины е и скильки там усього, а також про радяньску промысловисть, особливо ту, яка для армии щось-то робыть. Я на це дав згоду, та ме дали завдання звязатыся с якимось Иваном Чучманом, який повинен жити в Полтави або десь там. Я йому буду давати ти видомости, яки узнаю, а вин мени буде надавати инструкции, що дали робити. Писля чого мени привели до кордону и десь в 12 годин я намагався перетнути кордон биля Волочиська, де мене затримали радяньски прикордонники. У них я був майже два тыждня, а потом я пойихав до Полтавы. Там я розшукав Чучмана. Вин казав, що краще мени поийхать до Карливского району и ретельно визнати, що там за промысловисть, що вона може зробити для армии. Особливо йому був цикавым машинобудивний завод, шо був там. Я пойхав до Карливки, найшов там роботу та поступово отримав видомости про роботу цукровых заводов району та инши його можливисти. В 1928 року я, коли розбирав найденный снаряд, стався вибух, тому я втратив обе руци та око. З того часу я не займаюсь шпигунской дияльнистью, але це було.

Оп-па!

Как бы признание есть, и можно дело дооформлять, если Боряин ничего не скажет, вдруг это для чего-то надо, в эту самую Карловку написать и их спросить, подтверждает ли Корецкий антисоветскую работу какого-то местного фигуранта.

– Вы подтверждаете то, что вами сказано и сейчас будет занесено в протокол?

– Так.

Но что-то грызет в этом самом признании. Что-то здесь не так.

– Тогда подойдите и распишитесь… стоп, нет.

Вениамин сказал милиционеру, чтобы тот проследил за арестантом, пока он к дежурному сходит. Там он нашел молодого участкового инспектора и задействовал того, как подтвердившего невозможность подписи.

«Протокол записан с моих слов, мною прочитан, но так как я не имею обеих рук, подписать его не могу, то по моей личной просьбе расписался участковый инспектор Беремский.

Допросил оперуполномоченный сержант госбезопасности Михновский».

Участковый подписал и с некоторой робостью в голосе добавил:

– У нас в Школе милиции был рассказ про то, как арестованный специально руки обжег, чтобы ничего не подписывать, так тогда приглашали врача, и он зафиксировал, что у арестанта обожжены обе ладони и оттого подписать не может. Может, и вам так нужно сделать, товарищ сержант госбезопасности?

– Может быть, спасибо, товарищ Беремский, я спрошу начальство, надо ли это сделать.

Квартиранты молчали и не вмешивались, хотя сначала у пана Леона, как мы знаем, были такие поползновения.

И только вечером родилось вот что:

– А теперь скажите мне, что это сам Корецкий, измучившись от такой жизни в период между арестом и вторым допросом, именно сам решил с ней покончить, добровольно рассказав, что он шпион, чтобы поскорее покинуть этот свет! Потому что мне не хочется думать, что это решение выбили из него за этот месяц, после чего написали, что он доверяет подписать себе смертный приговор случайно затесавшемуся тут юноше! Пожалуйста, скажите!

– Прощай, Дмитрий Корецкий. Тебе пришлось побывать и солдатом армии, борющейся против поляков, и солдатом польской армии, и дезертиром, и разбойником, и, может быть, шпионом. Но что бы ты там не сделал, у меня не поворачивается язык тебя в чем-то обвинить. Пусть тот Вышний, что смотрит на нас и когда-то будет судить на Страшном суде, простит твои все грехи за десять лет жизни после взрыва и до сегодня.

Следующий день был морально полегче, ибо Вениамина от следственных дел оторвали и отправили на торжественный пуск Штамповочного завода. Он, как и другие опера в штатском, обеспечивали противодействие возможным терактам по отношению к городскому руководству и прибывшим гостям из области.

Вениамин надел свой синий штатский костюм, под маузер у него маленькая кобура была, а под браунинг он временно выпросил такую же у заведующего камерой сдачи вещей и ценностей. Памятуя о горьком опыте, когда он поверил рассказу о «карманных моделях» пистолетов и порвал карман при быстром доставании оружия, пристроил оба пистолета на ремень, прикрыл кобуры полами пиджака и застегнул его. Только бы не жара – взмолился он, и отвечающая на просьбы небесная инстанция на них среагировала, как попросили: ни дождя, ни жары не случилось. Во внутренние карманы пошли бинт (а вдруг?) и запасные патроны. Хотел взять бутерброд с сыром в пергаментной бумаге, но заопасался пятна на пиджаке, это ведь был лучший из двух штатских костюмов. Пришлось положить просто хлеб и посыпать его сахаром-песком. Это не так, чтобы сытно, но безопасно для одежды. Удостоверение есть, карандаш и немного бумаги – тоже, носовой платок есть, можно считать, что все, что нужно, взято.

Все прошло тихо и благопристойно. Только один товарищ заставил поволноваться, ибо полез за борт пиджака и стал оттуда что-то извлекать. Его быстренько обнаружили, обняли и вывели за угол. Как оказалось, у него во внутреннем кармане была плоская фляжка-трехсотка с водкой. Захотел гость промочить горло. Его отдали на съедение милиционерам, пусть ему штраф впаяют… А за что? Ну, сами додумаются.

Так что Вениамин обогатился знанием, что вот такую фляжку раньше при царе носили фельдшера в фельдшерских сумках, чтобы раненых водой поить. Может, и сейчас носят, но тут знаток – участковый из заречной части точно не знал. Из царской фляги его фельдшер поил на Стоходе и на гражданской – тоже из такой, потому как тогда пользовались либо царским, либо трофейным у интервентов, а вот сейчас его еще не ранили, чтобы знать точно.

И про завод тоже услышал. Сегодня пущена только первая очередь его. Там, в первом цехе, будут делать три модели складных ножей, по рублю двадцать, по четыре и по десять рублей, в зависимости от числа лезвий. Самый дешевый – одно, но относительно большое лезвие. Самый дорогой: большое, малое, открывашка для пивных бутылок. Какими будут еще два предмета, Вениамин не дослушал, ибо отвлекся на владельца фляги. Спросил других – те что-то тоже разошлись во мнениях. Федя сказал, что там будет еще штука для извлечения застрявших охотничьих гильз из патронника, отчего он стал думать про то, нужно ли ему такой купить, а про пятый предмет или элемент прослушал. Михаил заявил, что никакого извлекателя гильз там не предусмотрено, но будет напильник для затачивания рыболовных крючков и мерный щуп. Для чего – он сам не понял. Вот послушай их и решай, что в ноже есть! Второй цех, что пущен сегодня, там будут штамповать детали к гранатному взрывателю. Про это тоже говорили, но вполголоса.

В будущем году начнут вторую очередь завода строить, но что там делать будут, пока никто не знал. Как оказалось потом, новые цеха достались Наркомату авиапромышленности, для производства самолетных радиаторов, но при этом новое производство стало отдельным заводом. Штамповочному заводу же построили третий цех, где делали дверные петли, замки и разную другую мелочь для нужд населения. Шли еще разговоры о соединении с литейной мастерской, от которой хотел отказаться затон, но так это до войны и не решили. Соединились они уже в эвакуации, на Волге, резко усилив мощь тамошней судостроительной верфи, но обратно не вернулись. А авиапромовские цеха возвратились в город, но их передали в другое министерство, поскольку после войны были уже не наркоматы, а министерства. Впрочем, это уже другая, позднейшая история.

Вениамин за трудами устал, как собака, поесть в обед так и не смог, а к вечеру перехотел и даже не доел половину второго блюда. Разумеется, вечером он снова лег рано, чем и воспользовались его квартиранты, которые, как только стемнело, отправились в гости к Анатолию.

Тот был в несколько лучшем состоянии, потому что носитель его сегодня пил «Бархатное пиво», хотя и много, но не водку и не самогон. Оттого бывший аспирант, хоть и делал то, что у человека может называться икотой (а как у призраков – не знаю), но пояснял понятно и показывал.

Как оказалось, хотя теоретически они могут проходить сквозь большинство стен, но лучше идти через двери, то есть дерево, или вообще в открытое окно проплывать, нежели сквозь камень стены. Хотя внешне это никак не отражается, но, скажем, проник кто-то из них сквозь пару бетонных стенок или через пять кирпичных. Ему не будет больно, проходя сквозь них, но оказавшись там, куда людей не пускали эти стенки, он просто сможет меньше находиться там. Может, даже всего пяток минут побудет и ощутит, что надо домой. Если надо просто проверить, есть ли кто дома, так может этого хватить, а если хочется дольше побыть и пообщаться? То-то и оно.

Это еще для чего важно? Когда захочешь двигать предметы, то запас энергии прямо зависит от предыдущего расхода ее. То есть захочешь тапочки закинуть на шкаф (Анатолий это продемонстрировал) и можешь не смочь. Сам взлетишь на шкаф, а тапочки – нет. А навозоуплотнители (это Анатолий так политкорректно назвал рабочие сапоги техника) не оторвешь от пола.

Далее гостям был показан сеанс перемещения предметов как бы вручную, то есть обитатель чужой головы подплывал поближе, как бы сцеплялся с предметом и вместе с ним перемещался. Ограничения по весу – до трех килограммов и по дальности – до пяти метров. Это его достижения, у гостей может сразу выйти меньше. А может и больше. Анатолий думал, что ограничения должны всегда быть, потому что все живые и условно живые существа всегда ограничены в своих возможностях и не могут идти от края земли до края и с грузом… Тут он произнес фразу, которую они буквально не поняли, но догадались, что имелась в виду явно запредельная величина груза. Да, как выяснилось, три килограмма – это десять римских фунтов, или шесть-семь современных гостям европейских. Пять метров – это приблизительно как оружие пикинера или три роста высокого человека. Или вот отсюда досюда. Пять минут были тоже переведены в пачежи.

Гости смогли передвинуть хозяйские тапочки. А его навозоуплотнители – ожидаемо, не смогли. Вес поднимаемого и переносимого предмета был вдвое меньше. Но Анатолий обнадежил их, что это ничего, всякое возможное должно тренироваться и от этого вырастает в пределах того самого возможного. И привел в пример князя Святослава, который в шесть лет стрелял из лука, и стрела упала рядом с конем. Но время шло, он стал знаменитым воином и явно смог стрелять из лука на обычную для лучника дистанцию, а может, и на большую[14]. Оба гостя согласились, хотя такого князя не вспомнили.

Тут они ощутили то самое ощущение желания прибыть домой, видимо, перенос обуви их вымотал. Поэтому гости поблагодарили хозяина и расстались с ним на два дня. Потом он обещал показать, как надо передвигать предметы внутренним усилием, не касаясь их. А пока они могут отрабатывать уже показанное сами.

По возвращении оба квартиранта довольно быстро сами отключились, словно их квартирохозяин. Перед тем, как окончательно уйти в астрал, пан Леон предложил позднее как-то отблагодарить Анатолия за его помощь.

Но как?

– Среди ландскнехтов есть такой обычай, когда в роте запрещаются продажи друг другу чего-то… Скажем, захватила рота городок или деревню, и вот очень предприимчивый солдат или группа может захватить нескольких женщин и использовать их для удовольствия других солдат, то есть содержит личный бордель. Если он с камрадов будет брать деньги за поход туда, то это нарушение обычаев, требующих всю добычу представить грабежных дел мастеру, а тот уж разберет, что можно захватившему отдать, а что всей роте. Поэтому, чтобы не попробовать палок, он берет с солдат не деньгами, а вином. Тогда это как бы взаимная дружеская услуга (тебе – женщину, а ты – вино или пиво), и ротная казна как бы ни при чем. Но есть затруднение – а как ему выпить?

– Самое главное, чтобы было что. И как доставить. Если мы сможем раздобыть бутылку вина, то можно ее поставить у кровати его квартирохозяина. Тот увидит и надерется, как семеро шведов, и нашему другу будет приятно.

– Эта мысль мне нравится. Теперь надо смочь бутылку перенести, и самое главное – как ее раздобыть?

– Надо склонить нашего «хищного волка, который утром будет есть добычу, и вечером будет делить добычу». Он бутылку купит, а ночью мы ее перенесем.

– А утром он увидит, что бутылки нет, и подумает, это кто его ограбил? Не могла же бутылка сама удрать в окно, как подаренная охотничья собака?

– Тогда надо будет его отвлечь, чтобы он решил, что раз она пропала, значит, и Вельзевул с ней.

– Или шеол с ней.

– А кто такой шеол?

– Это так иудеи ад называют.