В ночь на 3 июля 1998 года произошло событие, с которым связан один из наиболее драматичных эпизодов моей адвокатской карьеры. В эту ночь на своей даче был убит депутат Государственной думы, популярнейший в военных кругах генерал-лейтенант Лев Рохлин. На следующее утро, едва прибыв на место происшествия, высокопоставленные чины МВД, ФСБ и Генеральной прокуратуры поспешили заявить, что совершено «бытовое» преступление и что преступник уже изобличен. Им была объявлена супруга убитого – Тамара Павловна Рохлина. Это обстоятельство как-то сразу меня настораживало, хотя в том момент я даже не предполагал, что стану адвокатом Тамары Павловны. Дело в том, что такого рода заявления противоречат не только профессиональной этике, но и элементарным требованиям закона. «Каким образом, – размышлял я, – еще не приступив к расследованию уголовного дела, не проведя никаких следственных действий, не получив результаты экспертиз и не допросив свидетелей, можно называть имя „преступника“»?

Незадолго до своей гибели, отвечая на вопрос корреспондента по поводу известной реплики президента Бориса Ельцина «Рохлиных мы сметем» генерал Рохлин заявил: «Если я буду убит, то косвенно буду обязан Ельцину». Демонстрируя в редакции одного популярного еженедельника папку с документами о предполагаемом хищении одним крупным военачальником десятков миллионов долларов, генерал Рохлин говорил: «Меня планируют убрать. Убийство хотят представить чисто бытовым: погиб, мол, в пьяной драке или автокатастрофе».

Неудивительно, что в СМИ немедленно появились различные конспирологические версии. Главная из них заключалась в том, что генерал Рохлин планировал совершить военный переворот и свергнуть президента Ельцина, а потому некие силы, в таком развитии событий не заинтересованные, устранили его. Причем это могли быть не только отечественные, но и западные спецслужбы, равно как и какие-то олигархические или криминальные структуры.

Спустя какое-то время после гибели генерала родственники Тамары Павловны совершенно неожиданно попросили меня взять на себя ее защиту. До этого у нее были другие адвокаты, но, судя по всему, отношения с ними у нее как-то не сложились. И здесь хочу дать совет всем, кому, не дай бог, придется побывать в статусе подозреваемого или обвиняемого: если вы не находите общего языка со своим адвокатом – немедленно меняйте его.

Практически все друзья и знакомые отговаривали меня от этого дела. «Ну неужели ты не понимаешь, – говорили мне они, – что это дело безнадежное: никто не позволит тебе его выиграть, поскольку здесь на кону стоит честь Генеральной прокуратуры. К тому же это дело политическое. Не дай бог обнаружится нечто такое, что бросает тень подозрения на самого Ельцина? И что тогда?»

Из общения с людьми из близкого окружения Ельцина я приблизительно представлял себе характер президента. Знал я и о его непростых отношениях с алкоголем, и о бессердечном отношении к некоторым людям из своего окружения, и о прогрессирующих царских замашках. И все же лично мне было трудно допустить мысль о том, что президент мог отдать приказ спецслужбам физически устранить генерала Рохлина. Да и стали бы они такой приказ выполнять – вот в чем вопрос. Достаточно вспомнить, сколь нерешительно вели себя силовые структуры в ходе событий 3–4 октября 1993 года.

Говоря о том, что «Рохлиных мы сметем», Ельцин, наверное, имел в виду открытую политическую борьбу, а не тайные операции «рыцарей плаща и кинжала». В то же время слова президента могли быть восприняты коррупционерами и авантюристами всех мастей, которых генерал Рохлин разоблачал в своих выступлениях, как своего рода «карт-бланш», как гарантия безнаказанности. Но все это были гадания на кофейной гуще. А гадание, как говорил Шерлок Холмс, – очень дурная привычка, действующая гибельно на способность логически мыслить.

При встрече с Тамарой Павловной я, прежде всего, объяснил, что возможны две линии защиты. Если она не признает свою вину, я буду всеми законными средствами отстаивать ее невиновность. Если признает – моя задача будет заключаться в том, чтобы отыскать смягчающие ее вину обстоятельства. Тамара Павловна очень эмоционально настаивала на своей полной невиновности. Она уверяла меня, что любила Льва Яковлевича с юности, что именно на нем держалась вся их семья, что именно он делал все, чтобы поставить на ноги их тяжело больного сына Игоря.

– Но что же все-таки произошло той ночью? – наконец перешел я к главному.

Тамара Павловна рассказала примерно следующее. 2 июля 1998 года они всей семьей праздновали на даче день рождения сына. Помимо самого Льва Яковлевича и Тамары Павловны, их сына Игоря там присутствовали дочь Рохлиных Елена, зять Сергей Абакумов, охранник Рохлина Александр Плескачев, водитель Рохлина Юрий Крысанов, водитель Абакумова Михаил и солдат Роман. Поскольку Лев Яковлевич, дочь и зять приехали только в 11-м часу, то застолье было непродолжительным и закончилось в первом часу ночи 3 июля. После чего дочь с зятем уехали с водителем Михаилом в Москву, а Рохлин, проводив их, направился отдыхать в спальню на втором этаже дома. Ушли спать и остальные участники торжества, кроме охранника Плескачева и самой Рохлиной. Крысанов лег на втором этаже в комнате напротив спальни Льва Яковлевича Рохлина, Игорь и солдат Роман – на веранде. Охранник Плескачев спустился в подвал, а сама Тамара Павловна Рохлина, сделав несколько звонков по телефону, стала читать книгу Альфреда Розенберга «Миф XX века». Эта книга нацистского идеолога расового превосходства показалась ей очень скучной и малопонятной. Часа в два ночи она вышла на кухню, взяла пепельницу и чайник. Когда она проходила мимо каминной комнаты, перед ней вдруг появился человек в маске. От неожиданности она уронила пепельницу и чайник на пол. Человек в маске спросил, где находится пистолет. Она показала, и когда подала его, раздался выстрел. После чего они вернулись на кухню, где в проеме двери Рохлина увидела второго человека в маске, сказавшего: «Спят». На столе на кухне уже стояла початая бутылка водки. По приказу людей в масках Тамара Павловна выпила 2 или 3 рюмки водки, запила «Фантой», после чего они направились на 2-й этаж. Посреди лестницы Рохлина увидела третьего человека в маске, который также сказал: «Спят». Они зашли в спальню, где спал Лев Яковлевич, и человек с пистолетом выстрелил ему в голову, после чего ее вытолкали из комнаты и приказали спускаться вниз. Один человек шел впереди нее, двое других за ней. Позади идущий человек толкнул ее коленом, в результате чего она упала с лестницы. Люди в масках пинками заставили ее подняться и привели в каминную комнату, приказав сидеть час-полтора, после чего позвать охрану, позвонить детям и сообщить, что это именно она убила мужа. Пригрозив при этом в случае ее отказа расправой над членами семьи и предупредив, что они где-то рядом. Ей также запомнилась фраза, сказанная одним из этих людей, что зимой Льва Яковлевича через нее предупреждали… Что было дальше Тамара Павловна на помнила. Кажется, она звонила доктору Шпрехеру, просила позаботиться об Игоре и звонила детям. Потом она была задержана, и ее увезли.

Этот рассказ произвел на меня зловещее впечатление. С одной стороны, в нем немало странных деталей. Почему, например, в момент, когда Тамара Павловна подавала пистолет человеку в маске, раздался выстрел? Неужели генерал Рохлин хранил оружие так небрежно? Почему бутылка водки, стоящая на столе, была уже частично опорожнена? Вряд ли профессиональные убийцы пьют водку, простите за цинизм, прямо на рабочем месте. С другой стороны, жизнь, в отличие от детективных романов, подчас вопиюще нелогична – все бывает. И все же рассказ Тамары Павловны напоминал какой-то гипнотический сон, галлюцинаторное видение и оживлял в памяти показания подсудимых на «московских процессах» вроде полета Пятакова в Осло, о котором мы уже говорили. Но я не стал вступать в дальнейшие дискуссии: коль скоро позиция моего доверителя такова – ее и надо отстаивать.

Под конец нашей встречи Тамара Павловна рассказала о своей жизни в тюрьме: «Я воевала не только за себя, но и за девчат, что со мной в одной камере сидели. Поначалу чуть до драки не дошло. Я за цыганку заступилась, которую соседки бить собрались. Девка она хоть и противная, но ведь тоже человек. Заслонила собой. Крикнула: „Стоять!“ Кто ее тронет, всю жизнь на косметолога работать будет!» Подействовало. Уже потом мне объяснили, что по тюремным понятиям заступаться нельзя. А я свое гну: «По-людски надо, а вы развели тут неуставные отношения!» Они меня поняли. Потом пайки мне раздавать поручили: «Тамара Павловна, у вас все по справедливости!»

Этот рассказ представлял Тамару Павловну как человека прямого и резкого, не способного на какое-то изощренное коварство. Таким образом, линия защиты определилась. После этого я, естественно, приступил к знакомству с материалами дела.

Прежде всего, я обратил внимание на то, что в этих материалах имелись фактические данные, свидетельствующие о том, что жизнь генерала Льва Рохлина подвергалась смертельной опасности. Его охранник Максим Шульдешов на одном из допросов показал: «Мне Рохлин сам говорил, что ему угрожают убийством. Он говорил, что у него много врагов. Фактически всегда у нас была повышенная боеготовность. Хотя мы прекрасно понимали, что уберечь его от профессиональных убийц мы вряд ли сможем».

«Странное, однако, заявление, – подумал я тогда. – Разве не задача охранника уберечь охраняемое лицо от потенциальных убийц? Или же г-н Шульдешов играл в окружении генерал Рохлина какую-то иную роль?»

В протоколе допроса зятя Рохлина Сергея Абакумова года я прочел: «Рохлин Лев Яковлевич пригласил своих знакомых из Волгограда, кого именно, не знаю. Они привезли какую-то аппаратуру для выявления прослушивающих устройств. В результате были найдены такие устройства, которые были уничтожены».

Опять же, это вызывало вопросы. Если такие устройства были найдены, их следовало бы передать в правоохранительные органы для того, чтобы установить их происхождение. Из того, что этого сделано не было, можно было сделать вывод, что генерал Рохлин правоохранительным органом не доверял. Этот вывод вполне гармонировал с утверждениями о подготовке генералом государственного переворота, в пользу чего имелись многочисленные свидетельства. Впоследствии, кстати, это подтвердил в неофициальной беседе с моим знакомым журналистом бывший генеральный прокурор Юрий Скуратов – запись этого интервью у меня имеется.

Охранник Льва Рохлина Александр Плескачев показал: «За домом в последнее время в открытую наблюдали. Дня за 2–3 до этого никого не было. Удивительно просто, что никого нет, этой машины, к ней привыкли, как к своей».

Меня, разумеется, прежде всего интересовал вопрос: какой же мотив преступления отыскало следствие в действиях Тамары Рохлиной? Ведь даже недоброй памяти А. Я. Вышинский признавал, что «безмотивных преступлений не бывает», если только человек не сошел с ума.

В обвинительном заключении по делу Рохлиной я прочел следующее: «В активной общественно-политической деятельности мужа Рохлина усматривала возможную угрозу безопасности семьи». Воистину этот пассаж достоин пера Кафки или Набокова! Семья после гибели Льва Яковлевича потерпела полный крах: сама Тамара Рохлина оказалась в тюрьме, больной сын Игорь – на казенном попечении, причем его состояние резко ухудшилось, дочь Елена была вынуждена заниматься передачами в тюрьму, хлопотами, связанными с расследованием уголовного дела и т. д.

Альберт Лиханов – руководитель Детского фонда на допросе заявил: «Ни я, ни мои сотрудники не верим в то, что такой человек, как Рохлина Тамара Павловна, могла совершить преступление – убить своего мужа… Ни для кого не секрет, что источником доходов в семье был Лев Яковлевич. Она понимала, что не кто иной, как ее муж, не может оказать помощь сыну, за судьбу которого сильно переживала».

Разумеется, Тамара Павловна, будучи умным и достаточно разносторонним по своим интересам человеком, отлично понимала, что активная общественно-политическая деятельность мужа создает ему множество врагов и подвергает его жизнь опасности. Но каким, спрашивается, образом осознание этого очевидного факта могло привести к убийству мужа? Ведь важно не то, что Тамара Павловна осознавала данную опасность, а то, как она относилась к общественно-политической деятельности мужа. Одобряла она ее или нет? Участвовала в ней или нет? Или, может быть, умоляла мужа уйти из политики?

Свидетель по делу – член исполкома движения «В поддержку армии» Александр Морозов показал следующее: «Тамара Павловна сразу поразила меня своим стремлением участвовать и поддерживать супруга в его работе. Это создавало очень большую моральную поддержку». Об этом же единодушно говорили и другие свидетели. Получается, что общественно-политическая деятельность объединяла, а вовсе не разъединяла Льва Яковлевича и Тамару Павловну! Из того, что Льву Рохлину угрожала некая опасность, отнюдь не следует, что для Тамары Павловны лучшим способом устранить эту опасность было убить мужа, чьи политические взгляды она полностью разделяла.

Следствие утверждало, что между Львом Яковлевичем и Тамарой Павловной якобы сложились неприязненные отношения. Это утверждение также было совершенно голословным. В показаниях десятков свидетелей неизменно подчеркивалось, что Тамара Павловна любила своего мужа. Своим близким друзьям она дарила фотографии Льва Яковлевича, могла часами говорить о нем. Кроме того, она понимала, что ее положение жены видного политического деятеля обеспечивало ей высокий социальный статус, благодаря которому она имела возможность полноценно лечить сына, заниматься благотворительной деятельностью, реализовывать свои общественные проекты, входя в закрытые для простых смертных кабинеты.

Вот что сообщила, например, свидетель Эльвира Ионкина, хорошо знавшая семью Рохлиных: «Лев Яковлевич Рохлин очень любил свою семью. Очень переживал о состоянии здоровья сына. Я не знаю случаев, когда бы у них происходили ссоры. Она очень любила своего мужа и уважала его. Мне она не говорила о том, что ругались. Я даже не могу допустить, что это могло произойти». А вот что говорила свидетель Надежда Нургалиева: «Мы друг друга знаем очень давно – 29 лет. Тамара – моя лейтенантская подруга. С первых дней службы она стремилась, чтобы у Льва Яковлевича на службе все было хорошо. Он старался быть лидером, и она ему помогала. Тогда еще пошутили, когда были лейтенантами, она говорит: „Я буду женой генерала“. Мы тогда посмеялись. Прослужив четыре года, Рохлин поступает в Академию. Мы были рады за эту семью. Нашей радости не было предела. Тамара Павловна ему во всем помогала. Он всегда ходил наглаженный, как новый, всегда на нем все было безукоризненно. Она очень вкусно готовила, очень гостеприимная семья. У них всегда в доме были люди. После Германии мы разъехались, потом мы переписывались, потом снова служили вместе. В доме всегда было много людей. Тамара Павловна изо всех сила старалась, несмотря на то что, конечно, Игоречек больной был. Она старалась, чтобы Лев Яковлевич всегда был доволен. Игоречек очень любил папу. Отношения в семье очень хорошие и дружелюбные, уважительные всегда были. Если у Льва Яковлевича было время, он ложился с Игорем и читал ему, а Игорь пересказывал… Тамара Павловна убийства совершить не могла. Лев Яковлевич был ее кормильцем».

Таким образом, для того чтобы подтвердить выводы следствия о глубокой неприязни Тамары Павловны к мужу, оставалось два совершенно умозрительных предположения. Первое – все свидетели тайно сговорились и утверждали заведомую неправду. В это, согласитесь, поверить трудно. Свидетели – люди с разным уровнем образования, жизненного опыта и правосознания. Они были предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Не все они знакомы между собой. Так что версию о массовом сговоре можно было смело исключать.

Второе – Тамара Павловна обладала неким изощренным коварством: всем говорила об уважении к мужу, любви к нему, дарила его фотографии, инсценировала сцены счастливой семейной жизни, а сама в это время вынашивала план убийства и последовательно и настойчиво готовилась к его реализации. Но и это предположение отпадало. Свидетели характеризовали Тамару Павловну как человека прямого, подчас, быть может, даже излишне, но уж никак не склонного к лицемерию и изощренным интригам.

Но, может быть, свидетели видели лишь парадную сторону жизни семьи Рохлиных, а оставшись наедине, супруги вели себя совершенно по-другому? Однако и это предположение не выдерживало критики. Вот что говорил, например, водитель Рохлина Юрий Крысанов, постоянно бывавший, как нетрудно догадаться, в доме Рохлиных: «При мне никаких конфликтов между ними не происходило. Тамара Павловна в моем присутствии вела себя спокойно и нормально. Рохлин Лев Яковлевич относился к жене также нормально, никаких трений между ними я не замечал».

Стремясь хоть как-то обосновать свой тезис о неприязненных отношениях в семье Рохлиных, следователь Индюков написал: «Негативную реакцию у нее (Рохлиной Т. П.) вызвало то, что Рохлин Л. Я. в свое время не принял необходимых мер к лечению Игоря». Даже предположение такого рода вызывало у свидетеля Надежды Нургалиевой, знавшей Тамару Павловну в течение 29 лет, самое живое и искреннее возмущение: «Ну что вы! Если бы не Лев Яковлевич… Даже по тем временам, ко всем врачам, к каким только можно, к профессорам, где только можно, и здесь, и за границей Лев Яковлевич Игорюшу показать, старался, все, что в его силах». Свидетель Ионкина показала: «Она (Рохлина Тамара Павловна) говорила, что без Льва Яковлевича она ничто, так как она считала, что без него они с сыном пропадут».

Итак, что же получалось? Отношения в семье Рохлиных были нормальные. Это была дружная семья единомышленников, сплоченная к тому же общим делом и совместной заботой о больном сыне. Никаких причин для долговременной неприязни между супругами не было. В этой части утверждения, содержащиеся в обвинительном заключении, опровергались, как нетрудно убедиться, безо всякого труда.

Но может быть, Тамара Павловна убила Льва Яковлевича не с холодным расчетом, а в минуту ссоры, в состоянии аффекта? И это предположение ничем не подтверждалось.

Охранник Рохлина Александр Плескачев так описывал тот роковой вечер: «Поднимаясь наверх, Лев Яковлевич спросил: „Томочка, ты идешь спать?“ – „Да, я сейчас“. И поднялся. Так они и расстались».

Водитель Юрий Крысанов также заявил: «Обстановка за столом была нормальной, дружелюбной. Все поздравляли Игоря, говорили пожелания, Тамара Павловна также была веселой, в прекрасном расположении духа».

Свидетель Роман Маликов также показал на суде: «Отношения в тот вечер были нормальные».

Елена Рохлина так говорила об этом вечере: «Это был бы один из самых приятных вечеров моей жизни, если бы он не закончился столь трагично».

«Что же получается, – размышлял я. – Для того чтобы всю жизнь разыгрывать любовь и преданность, а накануне убийства весь вечер смеяться, шутить, пребывать в прекрасном расположении духа, а потом взять пистолет и хладнокровно, с первого выстрела застрелить мужа, надо быть даже не Джеймсом Бондом, а каким-то роботом, бесчувственным автоматом, гением зла». Между тем, как мне стало очевидно, Тамара Павловна – человек открытый, искренний, живой, импульсивный: образ мрачного и расчетливого убийцы, рисуемый следствием, ей явно не подходит.

Итак, я перебрал все возможные мотивы, которые могли бы подтолкнуть Тамару Павловну к убийству мужа, и ни один из них не выглядел сколь-нибудь правдоподобным. Естественно, возникал вопрос: на основании каких данных следствие пришло к выводу о виновности Тамары Павловны?

Инициатива поставить телегу впереди лошади, или, проще говоря, озвучить «окончательную» версию событий еще до начала следственных действий, принадлежала помощнику Генерального прокурора РФ, старшему следователю по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ Николаю Емельянову. Прибыв на место происшествия 3 июля 1998 года, он поспешил заявить перед телекамерой, что ему известно, кто совершил это преступление – Тамара Павловна Рохлина. Думается, прав был тогдашний генеральный прокурор Юрий Ильич Скуратов, который много позже в одном из интервью назвал это заявление «просто глупым».

Эстафету подхватил другой старший прокурор-криминалист Генпрокуратуры Владимир Соловьев. Вслед за своим непосредственным начальником Емельяновым, он в первый же день уверился, что преступление совершила именно Тамара Павловна.

Неудивительно, что «бытовая версия» преступления немедленно перекочевала на страницы центральных СМИ. Вот как прокомментировал гибель Льва Рохлина один из телеканалов: «Рохлин совсем не вписывался в негласные правила этикета политической тусовки. Он равно неудобен и для своих, и для чужих, – слишком прямолинейный, слишком буквально понимающий и действующий, Рохлин действительно рисковал как минимум показаться смешным в своем недалеком политическом усердии и именно из-за этого полускандального образа так органично и прошла единственная версия его смерти – бытовая. Журналисты могли не трудиться в поиске интересных деталей убийства; по мнению следствия, все развивалось в классическом варианте бытовухи, – застолье, пьяные ссоры, смерть Рохлина и признание жены. Тем более что отпечатки пальцев Тамары Павловны Рохлиной на пистолете, из которого стреляли, продемонстрированные уже в вечерних новостях, говорили сами за себя. В пятницу и депутаты Думы, и журналисты быстро успокоились, – сенсации политического убийства не получилось. Не могли успокоиться только те, кто работал с Рохлиным и знал, чем занимался генерал в последнее время, кто знал о том, что ему угрожали».

Весь этот текст представлял собой вранье от начала до конца. Никаких отпечатков пальцев Тамары Павловны на пистолете, из которого, предположительно, был убит Лев Рохлин, найдено не было. А откуда взялась информация о «пьяных ссорах» в тот момент, когда еще не был допрошен ни один свидетель? Возникает вопрос: как и с какой целью эти заведомо недостоверные сведения «просочились» в СМИ? Уж не для того ли все это «вбрасывалось», чтобы таким образом оказать давление на общественное мнение и склонить его к уже озвученной следователем Емельяновым и его коллегами «бытовой версии»?

Что же должно было сделать следствие и чего оно не сделало? Первое, что следовало установить, это возможность или невозможность посещения дачи Рохлиных в ночь со 2 на 3 июля некими посторонними людьми. Если бы выяснилось, что никто из посторонних в ту ночь на дачу не приходил, круг подозреваемых неизбежно сузился бы до лиц, находившихся в доме, и создалась бы классическая ситуация, сотни раз описанная в детективах, – убийцу следовало бы искать исключительно из их числа, и в отношении каждого было бы необходимо провести соответствующие следственные действия.

Как же проводился осмотр места происшествия? Вот что рассказала дочь Льва Яковлевича – Елена: «Понаехало несметное количество людей – как в штатском, так и в форме. Суета невообразимая. Какая там собака или отпечатки пальцев, если телевизионщики прибыли раньше следственной бригады? В этом столпотворении охранник говорит: „Вон, на полу стреляная гильза валяется, вы бы хоть ее подняли, а то топчут все“».

Аналогичным образом проводился и осмотр помещений внутри дома. На вопрос о том, осматривал ли он кухню, следователь Соловьев заявил: «Кухню в тот момент я не осматривал. Я осматривал не весь дом, потому могу отвечать только за тот участок, который я осматривал». Однако на этом основании он почему-то сделал вывод, что в комнату, где находилось тело Льва Рохлина, никто из посторонних не проникал.

Еще более странное впечатление произвел в этом отношении и рассказ следователя Пивень: «Протокол осмотра места происшествия писал Смирный. Я могу сказать, что Смирный (Вячеслав Смирный – старший следователь Наро-Фоминской городской прокуратуры. – А.К.) осматривал территорию у дачи, кто внутри осматривал – я не знаю. Сама в осмотре я не участвовала. Для участия в освидетельствовании было приглашено двое понятых. Это были соседи – мужчина и женщина. Учитывая, что один из понятых – мужчина, мы, естественно, не могли осматривать ее в его присутствии полностью раздетой. Она только в нашем присутствии приподняла халат на уровне бедер, поскольку халат был достаточно открытым, хорошо были видны руки, шея, верхняя часть груди. Мы провели внешний наружный осмотр».

На вопрос о причине столь странных действий следователь Пивень заявила буквально следующее: «Это было первый раз, когда я работала в составе серьезной группы, когда присутствовали работники Генеральной прокуратуры и областной прокуратуры. Нам сразу же дали понять, чтобы мы не проявляли самостоятельности и инициативы, и вся наша работа была определена их указаниями. Хотелось, конечно, сделать свою работу качественно и в соответствии с УПК».

Поистине у семи нянек дитя без глазу! Из множества лиц, прибывших в то утро в дом Рохлиных, одни усердно затаптывали следы вокруг дачи, другие искали в бумагах Рохлина «доказательства» его антиконституционной деятельности, третьи осматривали одну часть дома, четвертые – другую.

Таким образом, следствие не установило даже возможность проникновения на дачу посторонних людей в ночь со 2 на 3 июля 1998 года, когда был убит Лев Рохлин. А коль скоро не установлено, могли или нет проникнуть на дачу посторонние люди, круг подозреваемых расширяется до бесконечности, и искать их было – все равно что ветра в поле.

Но даже в отношении лиц, находившихся в доме, надлежащие следственные действия были проведены крайне поверхностно или не проведены вовсе: не были сняты отпечатки пальцев, не проведено исследование на наличие у них на одежде следов пороха и т. д.

Не произведя должным образом осмотра местности, прилегающей к даче, равно как и самой дачи, следователи впоследствии решили ограничиться остроумным, но, как оказалось, глубоко ошибочным соображением. Оно заключалось в наличии в ту ночь на участке собаки породы сенбернар по кличке Рокки, которая, по версии следствия, отличалась исключительно «злобным» характером. В обвинительном заключении на сей счет говорилось: «На даче содержалась собака, которая, как правило, лает на незнакомых людей. Однако она (Рохлина) не помнит, чтобы собака перед появлением в доме убийц лаяла».

Впоследствии на суде был показан записанный на видеопленку следственный эксперимент, увидев который, присутствующие в зале буквально покатились от хохота. Следователь Соловьев, женщина-кинолог и понятые отчаянно дразнят собаку, а она на них – ноль внимания! Наконец следователь Соловьев с угрожающим видом стал надвигаться на собаку, размахивая дубиной. Та отошла чуть в сторону, потянулась, а потом повернулась и пошла прочь, так, вероятно, и не поняв, чего эти странные люди от нее добиваются. После чего в протоколе появилась запись: «Собака заняла агрессивно-оборонительную позицию».

О том, насколько глубокое и неизгладимое впечатление этот эпизод произвел на следователя Соловьева, свидетельствуют его исполненные глубокой мудрости слова: «Нормальная собака физически, такая сильная, хорошая, и ночью, конечно, она, наверное, не допустила бы входа». Предварительно, правда, заявив, что он «не специалист по собаководству».

Так «конечно» не допустила бы или «наверное» не допустила бы? Или все-таки, в конце концов, допустила, отреагировав на людей в масках столь же безучастно, как реагировала на следователя Соловьева и других участников следственного эксперимента?

О характере этой собаки хорошо сказала свидетель Эльвира Ионкина – соседка Рохлиной по даче, которая, надо полагать, имела об этом предмете несколько большую информацию, чем следователь Соловьев. Вот ее рассказ: «Собака Рохлиных была пустая совершенно. Когда я с младшим внуком пришла к Рохлиным, я увидела эту собаку – огромный такой пес. А собак я, надо сказать, ужасно боюсь, и я вся съежилась. Но Лев Яковлевич говорит: „Это наш пес Рокки. Не бойтесь, он совершенно безопасен“. И мой ребенок его погладил. Мы никогда не слышали его лай. У нас самих среднеазиатская овчарка, и если кто-то подходит к дому, она сразу лает на всю деревню. А у Рохлиных была пустая собака, она не охранница никакая. А кинолог хотел, чтобы она залаяла, прыгал перед ней, наверное, полчаса и палкой ее бил, и что только не делал. Она не реагировала совершенно».

В качестве «доказательства» вины Тамары Павловны следствием была представлена аудиозапись, сделанная тайно судмедэкспертом Иваном Новиковым. Можно ли представить себе судмедэксперта, который, отправляясь на место происшествия для осмотра трупа, берет с собой диктофон и начинает добиваться от потерпевшей признания в совершении преступления, скрытно записывая то, что говорится? Вообще-то, трудно.

Но что же содержится в этой записи? Среди набора бессвязных фраз, которые вполне объяснимы в устах человека, на глазах которого только что убили мужа, к тому же избитого и запуганного людьми в масках, есть и такие: «Не трогайте меня, я хочу, чтобы жили остальные», «Будут жить мои дети», «Остальное останется для истории» и т. д.

И это «доказательство»? Воистину, какие методы следствия, такие и результаты!

Апофеозом беззакония стал допрос Тамары Павловны 4 июля 1998 года, который проводили все те же следователи Николай Емельянов и Владимир Соловьев. Вот что рассказала об этом Тамара Павловна: «Самый ужасный допрос был проведен 4 июля 1998 г. – на следующий день после того, как был убит мой муж. Допрос вели помощник Генерального прокурора РФ Емельянов и его подручный Соловьев. Я была в ужасном состоянии. (На стенах в кабинете увидела плакаты: „Сделал дело – вымой тело“, „Ловись, девка большая, ловись, девка маленькая“, „Счастливые трусов не надевают“, „Под лежачий камень мы всегда успеем“.) Мне много раз предлагали вести допрос без адвоката. Емельянов и Соловьев кричали на меня, заявляли, что они посадят и мою дочь, и моего зятя. В протокол допроса записывались слова, которые я не говорила. Спорить со следователями уже не было сил. После я рассказала следователям о том, как неизвестные убили моего Льва, то это у них вызвало раздражение. Они меня неоднократно допрашивали без адвокатов и убеждали оговорить себя. Следователь Костин предлагал: „Скажите, что вы приняли неизвестную таблетку и ничего не помните. Тогда скорее окажетесь дома“. Пусть в суде разберутся с моим делом. Адвокаты, знающие все тонкости юриспруденции, советуют пока воздержаться от комментариев по делу».

Допрос Тамары Павловны в качестве подозреваемой от 4 июля 1998 г. фактически делится на две части – «неофициальную» и «официальную». Подобная практика встречается в делах 1930–1950-х годов, когда следователи вначале «уговаривали» подозреваемого отказаться от адвоката и взять вину на себя, а уже потом, «уговорив», приступали к составлению протокола допроса в качестве подозреваемого.

Возникает вопрос: а что, собственно, мешало следователям записать на видеокассету «неофициальную» часть допроса, где они якобы разъяснили Тамаре Павловне ее права и обязанности и где она якобы дала согласие на допрос без участия адвоката? А мешало им то, что следователи сразу избрали тактику давления на Тамару Павловну, навязывая ей собственную интерпретацию событий. По окончании этого действа в течение полутора часов они, по словам следователя Соловьева, уговаривали Тамару Павловну подписать протокол допроса, взывая, как выразился следователь, «к ее добрым чувствам». При этом он признал, что Тамара Павловна сказала, что не будет подписывать протокол допроса, но потом все же подписала.

«Мы ее не пытали», – утверждал следователь Соловьев. Что ж, как говорится, и на том спасибо. Правда, пытки бывают двоякого рода – физические и моральные. Что сказать о методике следователя Емельянова, который не останавливался перед изложением совершенно неподобающих измышлений в адрес покойного Льва Яковлевича типа того, что будто бы в тот вечер Рохлин был пьян, что у него в крови будет найдено значительное содержание алкоголя, хотя экспертиза этого впоследствии не подтвердила: и сам Рохлин, и его жена пили очень мало, и тот вечер не был исключением. Об этом же говорил и свидетель Крысанов: «На дне рождения Тамара Павловна выпила сухое вино, которое купили по дороге у какого-то ресторана. И в этот раз при мне она выпила впервые. Пьяной она не была».

В каком же состоянии находилась во время первого допроса Тамара Павловна? Могла ли она адекватно осмыслить то, что с ней происходило, и должным образом реализовать свое право на защиту? Следователь Соловьев уверял, что в тот день Тамара Павловна себя нормально чувствовала и находилась в адекватном состоянии. Иначе, как цинизмом в особо тяжелой форме, эти слова я назвать не могу. На самом деле Тамара Павловна была избита, на ее теле было 29 синяков – и этот факт на суде следователь Соловьев признал. «На ней, – говорит он, – живого места не было, синяки сплошные». Вот в каком состоянии следователи допрашивали подозреваемую!

В ночь накануне гибели Рохлина Тамара Павловна, как показывают все свидетели, чувствовала себя совершенно нормально. А на допрос ее привезли уже избитую. Неужели и этот факт никак не заинтересовал следователей, и они не задали на этот счет ни одного вопроса? Нет, не задали.

Находясь в состоянии тяжелейшего психологического шока, Тамара Павловна, казалось, не понимала, кто эти люди – Соловьев и Емельянов – и чего они от нее добиваются. Какие основания были у нее надеяться на объективность следователей, если с первых же слов они, по существу, требовали от нее подтвердить свою вину, то есть то же самое, что и люди в масках, убившие Льва Рохлина? Могла ли Тамара Павловна полагать, что на стенах в кабинете высших представителей российской юстиции и в самом деле могут висеть скабрезные плакаты типа: «Кончил дело – слезай с тела», «Счастливые трусов не надевают», и все в том же духе?

В свете этих твердо установленных фактов уже кажется наивным вопрос: а почему Тамара Павловна сразу же, уже 4 июля, не заявила со всей решительностью о своей невиновности? Из юридической практики известно, что когда следователь уже на первом допросе агрессивно навязывает подозреваемому свою версию, тот нередко под давлением, да еще будучи потрясенный случившимся, не находит в себе сил ее убедительно опровергнуть, поскольку в его сознании следователь выглядит не как представитель юстиции, а как некая заинтересованная сторона, добивающаяся признательных показаний.

Как же объясняли описанное выше состояние подозреваемой допрашивавшие ее следователи? «Каждый убийца, – заявил следователь Соловьев, – испытывает жуткий стресс». То есть «убийцей» он считал Тамару Павловну, еще фактически не приступив к следственным действиям, и обращался с ней соответственно. Других источников стресса, по его мнению, нет и быть не может. «Она была избита, – уточнял Соловьев, – но была избита не настолько, что не могла передвигаться, не могла адекватно воспринимать окружающее».

А вот фактический пример «адекватного» состояния Тамары Павловны. Приведу фрагмент протокола просмотра видеокассеты, где запечатлен этот допрос.

Следователь Емельянов: «Я просто хочу узнать, раз уж это случилось, ведь вывести женщину, – я тоже женат, я прекрасно понимаю, – чтобы довести до этого женщину на дне рождения сына, тут надо… У меня вопрос: он уже пришел пьяным?»

Ответ Рохлиной: «Мой муж должен войти в историю такой, какой он есть. Он крепок».

Задумайтесь, уважаемые читатели, такой ответ на такой вопрос можно считать адекватным? И если бы следователи обладали хоть толикой гуманности, разве не обязаны они были этот допрос прекратить?

А как расценивать рассуждения следователей о сроках, которые может получить Тамара Павловна? Назывались такие цифры, как 20–25 лет. Для чего? Для того чтобы, как рассказал на суде следователь Соловьев, «ободрить» ее и внушить ей мысль о необходимости жить дальше? Признание «добывалось» любой ценой!

Следователи Соловьев и Емельянов «тонко» намекали Тамаре Рохлиной, что в случае согласия на допрос без участия адвоката ей в качестве меры пресечения может не быть избрано содержание под стражей, предлагая ей, таким образом, вступить в своего рода торг и играя на ее единственном стремлении – как можно скорее увидеть больного сына, чем только усугубляли ее тяжелое состояние.

Следователь Емельянов на допросе задал Тамаре Павловне вопрос: «Значит, вы сейчас будете давать показания с адвокатом или без, потому что мы все равно показания покажем адвокату и копию ему дадим, и видеозапись».

Ответ Рохлиной: «Ничего говорить не буду».

В протоколе допроса Тамары Рохлиной в качестве подозреваемой эта фраза вовсе не фиксируется, и допрос продолжается.

Характерно, что как только в деле появился адвокат, поведение следователей разительно изменилось. Теперь, как видно из протокола допроса 11 июля 1998 года, они стали ласковы и предупредительны, подолгу разъясняли Тамаре Павловне ее права и обязанности. И как только Тамара Павловна вышла из состояния психологического шока и поняла, что на допросе присутствует человек, не заинтересованный в превратном толковании событий, она изложила все обстоятельства дела, рассказав о том, как ее муж был убит на самом деле, а именно тремя киллерами в масках, проникшими ночью на дачу.

Что же делает в этой ситуации следователь Соловьев? Он измышляет совершенно неправдоподобный и крайне циничный эпизод о том, что якобы дочь Рохлиной Елена, чуть ли не подкупив охрану, проникла в кабинет следователя, где находилась Тамара Павловна, и заставила мать путем угроз и оскорблений изменить свои показания. Этот чудовищный плод измышлений Соловьева следователь Индюков не постеснялся вписать в обвинительное заключение, где было сказано буквально следующее: «Старший прокурор-криминалист управления криминалистического обеспечения Генеральной прокуратуры РФ Соловьев В. Н. пояснил, что 4 июля 1998 г. после окончания допроса Рохлиной Т. П. он вышел в соседний кабинет, чтобы распечатать протокол. Возвратившись, застал в кабинете Елену Рохлину, которая, обращаясь к матери, сказала: „Если ты, старая шлюха, скажешь, что убила папу, я никогда не приеду к тебе и ни одной передачи ты не получишь. Когда ты сдохнешь, мы с мужем будем… на твою могилу. Что будет с твоим сыном, ты узнаешь еще при твоей жизни“».

Все члены семьи Рохлиных рисуются следствием в качестве каких-то гангстеров из второсортных боевиков: они якобы беспробудно пьют, бьют друг друга, матерятся и т. д. О чем это говорит? Исключительно о профессиональном и нравственном уровне самих следователей.

Ни один из охранников, находившихся в кабинете следователя и рядом с ним, этого эпизода, измысленного Соловьевым, не подтвердил! В самом деле, уж слишком он откровенно абсурден.

Многим, наверное, приходилось читать «откровения» лиц, профессионально приводивших в исполнение смертные приговоры. Все они в один голос рассказывают, что первый раз им, специально подготовленным для этого людям, от волнения, как правило, не удавалось убить приговоренного с одного выстрела. Здесь же выстрел был произведен в так называемую точку киллера, куда стреляют профессиональные убийцы и опытные палачи. Как рассказал корреспонденту журнала «Профиль» сотрудник оперативно-следственной бригады, пожелавший остаться неизвестным: «Выстрел был профессиональным. Стреляли с одного метра. Так мог поступить только очень хладнокровный человек».

В свете этого следствие было вынуждено приписало Тамаре Павловне исключительное хладнокровие и суперпрофессиональное владение оружием. Так ли это? В интервью «Экспресс-газете», опубликованном 1 июля 1997 года, генерал Рохлин говорил: «Жена ненавидит оружие. Можно сказать, что она просто антивоенная активистка (смеется). Тамару пыль с пистолета стереть не заставить, не говоря уже о том, чтобы в руки взять, Я смеялся: „Да ты, говорю, даже не знаешь, с какого конца из него стрелять“. А она мне: „Терпеть не могу эти штуки, из них людей убивают“».

Исключительно важное показание, не правда ли? Однако никто из следователей не обратил на него ни малейшего внимания.

Дочь Рохлиной – Елена показала на суде: «Моя мать – типичная женщина, которая не умеет пользоваться оружием. Я не видела ее за разборкой оружия, не слышала, чтобы она об этом говорила. Каждая из нас хоть раз стреляла при обучении в школе, каждый второй стрелял в тире, каждый третий мог стрелять на полигоне, но это не значит, что человек владеет оружием».

Правильно! Еще Александр Сергеевич Пушкин в повести «Выстрел» отмечал, что «пистолет требует ежедневного упражнения». Никто не свидетельствовал о том, что Тамара Павловна вообще умела стрелять, а тем более – постоянно упражнялась в стрельбе. Да и где и когда она могла это делать? С учетом этого обстоятельства представляется совершенно невероятным, чтобы она могла убить мужа с одного выстрела, притом из пистолета, из которого она никогда прежде не стреляла и которым вовсе не умела пользоваться.

Таким образом, все доказательства «вины» Тамары Павловны были сведены к ее якобы сделанному личному признанию. Посмотрим, кому и в чем она признавалась. Свидетель Крысанов на допросе заявил: «До появления милиции Абакумов и Саша были на улице. Тамара Павловна стала обращаться ко мне со следующим: „Юра, ты многого не знаешь, если бы я не сделала этого, они убили бы всех. Пострадали бы Леночка, Игорь, все“. При этом бормотании она постоянно повторяла, что если бы она не сделала этого, всем было бы плохо – Леночке, Игорю и всем остальным».

А вот протокол допроса Елены Рохлиной: «Потом позвонила мать и сообщила, что отец убит. Со слов мужа, мать сказала, что убит отец, она беспокоится за нашу жизнь и берет все на себя».

В протоколе допроса свидетеля Абакумова говорится: «Я сел к Тамаре Павловне и спросил, что произошло? Ее первые слова: „Зря вы мне не поверили зимой, я предупреждала, что так может произойти“. Далее она стала неоднократно выкрикивать: „Я это сделала!“ Было такое ощущение, что она говорит эти слова не для меня, а для тех, кто прослушивает дом. Из сумбурного рассказа Тамары Павловны следовало следующее: было трое мужчин в масках, это были не те, что похищали ее зимой. Она зашла на кухню, увидела одного из них. Подошел второй. Они заставили ее выпить водку. Спросили о месте нахождения пистолетов. Предупредили, что в случае противодействия расправятся с Игорем. Она достала на первом этаже из шкафа пистолет или просто показала его местонахождение. Те двое повели ее в коридор, где стоял третий, который был одет в джинсы и клетчатую рубашку. Третий сказал, что все тихо. Двое заставили ее подняться на второй этаж, зашли в спальню. Заставили ее включить телевизор. Шли за ее спиной и подвели ее к кровати. Хотела крикнуть: „Левушка“, но ей зажали рот. Сзади стоял мужчина в джинсах и клетчатой рубашке. В какой-то момент произошел выстрел, кто стрелял, она не говорила. Тамара Павловна сознательно не акцентировала внимание на этом моменте, но подразумевала, что стреляла не она…

Далее неизвестные пинками заставили ее спуститься с лестницы, ударили несколько раз…

Скатилась с лестницы. Заставили ее помыть пистолет, затем выйти на улицу, перелезть через забор и выкинуть пистолет. Как была открыта железная дверь, Тамара Павловна не говорила. Тамара Павловна проговорила, что (они сказали): его уже не вернуть, но если хочешь, чтобы были живы Игорь, Лена, Лиза, все возьмешь на себя. А мы будем наблюдать за домом».

Такие вот признания…

В итоге следствие так и не получило ни одного убедительного доказательства виновности Тамары Павловны. На что же ушло полтора года следствия? Если дело казалось следователям столь простым и выводы из него очевидными, почему его не передали в суд значительно раньше? Зачем было полтора года держать Тамару Павловну, тяжелобольного человека, в следственном изоляторе? Разве она могла оказать давление на следствие? Или, может быть, она собиралась покинуть страну и таким образом скрыться от следствия? Разумеется, нет. На что же рассчитывало следствие? На то, что Тамара Павловна не вынесет тяжелейших условий содержания в СИЗО и оговорит сама себя? Как видим, она этого не сделала.

Убежден, если бы дело Тамары Павловны рассматривал суд присяжных, он вынес бы ей оправдательный приговор. Однако в последний момент, накануне передачи дела в суд, оно было переквалифицировано с п. «в» ч.2, ст. 105 УК РФ на ч. 1, ст. 105 УК РФ, а эта часть 105-й статьи не предусматривала рассмотрения дела с участием присяжных.

На процессе по делу Тамары Павловны Рохлиной, проходившем в Наро-Фоминском районном суде в конце 2000 года, государственный обвинитель г-н Грибинюченко избрал весьма своеобразную тактику. Вместо того чтобы привести и подтвердить доказательства вины Тамары Павловны, он взялся разбивать то, что назвал «версией Тамары Рохлиной», пытаясь доказать, что в ее показаниях на следствии и на суде имеются пробелы и несостыковки. Но даже если бы такие пробелы действительно были, это никак не является свидетельством ее вины. Если, к примеру, мы возьмем двух абсолютно добросовестных свидетелей событий, происходивших полтора года назад, их рассказы будет разниться: один что-то забыл, другой на что-то не обратил внимания и т. д. Тем более что Тамара Павловна, на глазах которой убили мужа, находилась в состоянии сильнейшего стресса.

В противовес показаниям Тамары Павловны государственный обвинитель выставил показания одного-единственного свидетеля – охранника Александра Плескачева. Он заявил: «Я хочу сразу сказать, уважаемый суд, что при изложении событий мною за основу приняты показания свидетеля Плескачева, поскольку они последовательны на протяжении всего предварительного следствия, согласуются с другими доказательствами, собранными по делу, и подтверждаются ими. Кроме того, они полностью подтверждены самим Плескачевым в суде. Я считаю, что у нас нет оснований не доверять им».

Таким образом, в качестве единственного «столпа» обвинения оставался свидетель Плескачев. Но насколько можно было доверять его показаниям?

Сразу после гибели Рохлина в интервью на канале ТВ-6 Плескачев заявил, что в бытовую версию не верит. Вот фрагмент из телепрограммы.

«А. Плескачев: Вчера прошла информация, что у Рохлина было три каких-то пистолета, еще какой-то всплыл, помимо двух наградных, которых нет нигде, не в следствии, нигде нет. Оказалось вчера, что Тамара Павловна всю жизнь коммерцией занималась. Вы представляете себе человека с больным ребенком, занимающимся коммерцией, которого нельзя бросить? Переворачивают все, как хотят и кому это на руку непонятно. В бытовое убийство верится с трудом (выделено мною. – А.К.). Я почти не спал, я отключался пару раз на минут 15 за эту ночь, при всем при этом мне даже не верят на следствии, что я не слышал выстрела, ни одного, ни второго. Единственное, я уходил вниз в гараж, я мог не слышать первого выстрела, это предположительно, и не мог слышать второго выстрела из-за пролетающих низко самолетов, там Внуково, все взлеты через нас. Два таких совпадения, все равно какой-то выстрел я должен был услышать. И открытая дверь… Дверь была такая, что некоторые из мужчин не могут открыть ее, к ней нужно долго приловчиться, я не говорю уже о женщинах. А дверь была открыта.

Журналист: Ты сам, когда выходил в гараж, не открывал сам дверь?

А. Плескачев: Дело в том, что в гараж можно войти внутри дома, не открывая наружную дверь, а я говорю об открытой наружной двери.

Журналист: Наружную дверь проверял?

А. Плескачев: Обязательно. Это обычная процедура, после захода последнего человека в дом, закрываются все двери.

Журналист: Когда тебя разбудила жена Рохлина?

А. Плескачев: Я не спал до трех часов, ориентировочно, смотрел фильм и потом ушел вниз курить.

Журналист: Ты сам все увидел или она тебя позвала?

А. Плескачев: Она сказала мне еще в четыре часа об этом, но я просто в это не верил, я думал, что это блажь, я зашел туда в шестом часу.

Журналист: Что ты увидел?

А. Плескачев: Тело человека.

Журналист: Ты сразу понял, что Рохлин мертв?

А. Плескачев: Естественно, подтек кровяной на височной части, чуть ближе к уху.

Журналист: Почему было два выстрела?

А. Плескачев: Понятия не имею. Один выстрел был на первом этаже в комнате, в которой никого не было».

Вот это и есть подлинные показания охранника Льва Рохлина – Александра Плескачева, данные совершенно свободно, без какого-либо давления. В дальнейшем, однако, он все более проникался «бытовой версией», доходя до совершенно абсурдных заявлений. Среди них, например, утверждение о том, что Тамара Павловна неприязненно относилась к мужу, потому, что он… еврей. На суде Плескачев утверждал, будто бы Тамара Павловна заявляла ему: «„Сволочи, еврея тут охраняете, его отравлю и вас вместе с ним“. Это она высказывала с декабря 1997 года примерно раз в неделю. С чем это связано, я не знаю».

Все, что говорил Плескачев на суде, свидетельствовало о его глубокой неприязни ко Льву Яковлевичу и Тамаре Павловне, неприязни, которую он даже не пытался скрыть. Причем очевидно, что эта неприязнь возникла или была кем-то внушена ему уже после убийства Льва Яковлевича – ведь в первые дни после трагедии он говорил совершенно иное.

Вот на суде ему задают вопрос, заботилась ли Тамара Павловна о муже? Ответ Плескачева: «Ну, если охрана была мальчиками на побегушках, заботилась Тамара Павловна?» А вот что говорил он о сыне Рохлиных Игоре: «Было время, когда неделями с Игорем сидел я. То образование, которое у него есть, – приходили репетиторы. Мальчик приходил, мучаясь, издавал аккорды ребенку на гитаре. Женщина приходила, психолог, пытаясь научить ребенка рисовать. Я два месяца убил на то, чтобы научить ребенка хотя бы пропускать старших вперед в магазин. Скажите! А ребенку больше 10 лет».

Возникал законный вопрос: где все-таки предел цинизма этого человека? Разве он не знал о болезни Игоря? Конечно же знал. Но, оказывается, и на этот счет у него имелось свое мнение. «Ребенок, – говорил он, – конечно, не из легких, но на тот период был недостаточно запущен, и если бы в период созревания его не уронили, если бы занялись ребенком, он был бы полноценным членом общества».

Даже на суде этот человек не мог удержаться от глумления. У меня сложилось впечатление, что Плескачев был уверен в некоем высоком покровительстве и абсолютной неуязвимости, что и позволяло ему цинично пренебрегать самыми элементарными нормами морали.

На суде Плескачев хвастливо говорил о себе: «Вот такой плохой охранник, представляете. Вот поэтому до сих пор работы не нашел. И потом на персональной машине сюда приехал».

А вот что показал на суде свидетель Андрей Пензин: «Плескачев тоже не верил (в бытовую версию). Я его спрашивал: „Саша, скажи, а где ты был? Ты же охранник, это твоя должность, ты должен охранять“. Один раз он сказал, что был на веранде, потом он сказал, что был в бане, не помню где».

Это обстоятельство, по словам Пензина, возможно, имеет следующее объяснение. Плескачев говорил ему, что (цитирую) «когда по его расчетам Лев Яковлевич засыпал, в доме все стихало, он потихоньку уезжал на машине со двора, а перед тем, как Лев Яковлевич проснется, приезжал».

И далее свидетель Пензин уточняет: «Он (Плескачев) был в растерянности, он не знал, что говорить, то есть говорить то, что было на самом деле, или что-то другое».

Свидетель Пензин пояснил, что эти колебания Плескачева были мотивированы тем, что Плескачев опасался привлечения к уголовной ответственности по факту незаконного хранения и ношения оружия.

«У Льва Яковлевича, – говорил он, – было два наградных пистолета, и эти пистолеты, естественно, носили охранники, не имея на то официального разрешения».

Конечно, к показаниям Пензина, равно как и любого другого свидетеля, следует относиться критически. Но, с другой стороны, зададим вопрос: имел ли он какую-либо заинтересованность в том, чтобы опорочить Плескачева? Лично мне представляется, что такой заинтересованности у него не было. Нигде не установлено, чтобы он находился с Плескачевым в неприязненных отношениях. От Тамары Павловны Рохлиной, Елены Рохлиной, Сергея Абакумова или каких-то иных членов семьи Рохлина Пензин никак не зависел. Об уголовной ответственности за дачу ложных показаний он был предупрежден. Каких-либо сомнительных эпизодов в его биографии не выявлено. Трудно, а точнее невозможно, установить мотивы, которые могли бы подвигнуть его на лжесвидетельствование.

Из показаний Плескачева можно сделать два вывода, оба для него неутешительные. Первый – в ту ночь его вообще не было дома, он уезжал к очередной подруге. Второй – дома он был, но его роль в описываемых событиях совсем другая, очень отличная от роли охранника.

Плескачев не отрицал, что представители следствия обещали помочь ему решить вопрос с жильем. Это еще одна услуга, следствия Плескачеву, помимо отказа в возбуждении уголовного дела по факту хранения и ношения оружия. Согласитесь, далеко не каждого свидетеля следствие окружает такой нежной заботой!

Все эти и многие другие доводы я изложил в своей защитительной речи на суде. Однако они не возымели никакого действия. 16 ноября 2000 года суд признал Тамару Павловну виновной в убийстве своего мужа – генерала Льва Рохлина и приговорил ее к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. Защита обжаловала этот неправосудный приговор. Московский областной суд снизил срок наказания Тамаре Павловне до четырех лет лишения свободы. Расчет суда, вероятно, строился на том, что к тому времени, когда был вынесен этот приговор, Тамара Павловна уже отбыла в заключении полтора года. Судьи, надо думать, предполагали, что она будет освобождена по УДО после отбытия половины оставшегося срока или по амнистии. И все будут довольны: следствие закончено, забудьте! И волки сыты, и овцы целы…

Мы обратились в президиум Московского областного суда. Как сейчас вижу перед собой эту картину. Огромный зал, торжественно восседают судьи, все в мантиях. Я встал и произнес примерно такую речь: «Давайте отвлечемся от нюансов этого дела и посмотрим, что мы имеем по сути. На одной чаше весов следующие твердо установленные факты. Почти 30 лет Лев Яковлевич и Тамара Павловна прожили вместе, они жили одними интересами, одними проблемами, одной бедой. Вы знаете, что у них тяжелобольной сын, лечение которого для Тамары Павловны – смысл ее жизни. Неужели непонятно, что без помощи мужа она его не поднимет? Все свидетели говорят, что отношения в семье были добрыми, уважительными. В тот вечер накануне гибели Льва Яковлевича никаких конфликтов между супругами не было.

А на другой чаше весов – произвольные умозаключения следователя, не опирающиеся на доказательства. Нет мотива преступления, нет ни одного свидетеля, который бы видел, как было совершено это преступление, нет отпечатков пальцев Тамары Павловны на пистолете, нет следов пороха на ее одежде, словом, ничего нет. Кроме того, генерал Рохлин неоднократно говорил, что у него жена – просто какая-то пацифистка, оружие терпеть не может и в руки его не берет».

Произношу эти слова, а председатель Московского областного суда г-жа Марасанова смотрит на меня с такой издевательской усмешкой, как будто хочет сказать: «Да будет вам нам тут байки-то рассказывать!» Трудно представить, какое омерзительное чувство у меня тогда было! Глядя на эту помпезность, на эти мантии, я поначалу думал: вот он – Храм правосудия, где нас рассудят по справедливости. А оказалось – все здесь гнилое. Дом на песке.

Тамаре Павловне в те дни усиленно намекали на возможность обратиться к Президенту РФ с просьбой о помиловании. Не сомневаюсь, что президент пошел бы навстречу такой просьбе. Но помилование может просить тот, кто чувствует себя в чем-то виноватым. А Тамара Павловна настаивала на своей полной невиновности.

Защите не оставалось ничего иного, как обратиться в Верховный суд. 7 июня 2001 года судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РФ рассмотрела протест (в порядке надзора) заместителя Председателя Верховного суда РФ Р. М. Смакова на приговор Наро-Фоминского городского суда Московской области. Судебная коллегия определила: «Приговор Наро-Фоминского городского суда Московской области от 16 ноября 2000 года, определение судебной коллегии по уголовным делам Московского областного суда от 21 декабря 2000 года и постановление президиума Московского областного суда от 21 марта 2000 года в отношении Тамары Павловны Рохлиной отменить, дело направить на новое рассмотрение в Наро-Фоминский городской суд со стадии судебного разбирательства».

Это решение стало свидетельством не только высокого профессионализма председательствующего в судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда В. В. Кочина и судей Е. П. Кудрявцевой и В. В. Микрюкова, но и их подлинного гражданского мужества. Об этом надо прямо сказать, с учетом того давления, которое оказывалось на общественное мнение по этому делу. Ведь речь шла ни больше ни меньше, как о престиже Генеральной прокуратуры РФ, поскольку именно представители этого ведомства – следователи по особо важным делам Емельянов, Соловьев и Индюков руководили следственными действиями по делу Рохлиной. В свою очередь, Европейский суд по правам человека, в который мы обратились, отметив грубое нарушение прав Тамары Рохлиной в ходе следствия, обязал российские власти выплатить ей денежную компенсацию размером в восемь тысяч евро.

Однако чуда не произошло. В ходе нового рассмотрения дела в суде первой инстанции Тамара Павловна вновь была признана виновной и осуждена на 4 года лишения свободы условно. «Честь мундира» Генеральной прокуратуры была сохранена, а Тамара Павловна осталась на свободе. Продолжать борьбу у нее уже не было ни здоровья, ни сил.

Впоследствии, в одной из своих книг генерал Коржаков, рассказывая о подготовке генералом Рохлиным государственного переворота, станет как-то на редкость фальшиво и навязчиво уверять читателя, что убийство совершила именно Тамара Павловна. Для чего ему это понадобилось? Быть может, ему что-то известно о подлинных организаторах этого страшного преступления и он стремится заранее отвести от них подозрение? Но это, разумеется, не более чем мое оценочное предположение. Одновременно в различных «желтых» изданиях публиковались «интервью» подруг Тамары Павловны, которым она якобы признавалась в совершении убийства. Все это напоминало организованную PR-кампанию. К сожалению, у меня не было возможности установить ее заказчиков. Апофеозом ее стали утверждения о том, что мне каким-то образом удалось надавить на Верховный суд и подчинить его своей воле. Ну, разве что, с помощью гипноза на расстоянии. Хотел бы я и в самом деле обладать такими возможностями.

Недавно я натолкнулся на историю, которая меня глубоко взволновала и чем-то напомнила злоключения Тамары Павловны. Апелляционный суд в Риме отменил приговор итальянскому пастуху Беньямино Зункедду, который был осужден по обвинению в тройном убийстве к пожизненному заключению. В тюрьме он просидел почти 33 года. В деле был один-единственный свидетель, серьезно раненый во время этого происшествия. Вначале он заявил, что не может опознать нападавшего, но потом под давлением полиции обвинил именно Зункедду. Позднее он от своих показаний отказался, но было уже поздно. Все это время Зункедду пытался отстоять свою невиновность, при том что денег на дорогих адвокатов у него, естественно, не было. И вот наконец скрипучая машина правосудия дала обратный ход. СМИ называют это происшествие самой страшной судебной ошибкой в новейшей истории Италии.

По этому поводу министр юстиции Италии Карло Нордио в одном из интервью меланхолически замечает: «Юридические ошибки, к сожалению, неизбежны. Единственное средство заключается в мудрости судьи и в следовании принципу, что сомнение ведет к оправданию. Лучше виновный на свободе, чем невиновный в тюрьме».

В связи с этим хотел бы предложить следующее. Современные технические средства, включая полиграфы и искусственный интеллект, в громадном большинстве случаев способны распознать, говорит человек правду или лжет. Конечно, они пока еще не могут подменить собой судью. Но если эти средства показывают, что обвиняемый или уже осужденный, отрицающий свою вину, говорит правду, есть все основания еще раз тщательнейшим образом расследовать его дело. Ведь даже если несчастному пастуху выплатят компенсацию по 1000 евро за каждый день, проведенный в тюрьме, загубленную жизнь уже не вернешь.

Точно так же никто и ничто не компенсирует Тамаре Павловне и времени, проведенного в заключении, и страдания ее сына и всей семьи, и пятно на репутации.