Поскольку профессор Лебедев был арестован по доносу, хотел бы сказать несколько слов об этом явлении. Тем более и сегодня эта проблема остается более чем актуальной.
Русская душа во всем мире издавна и справедливо считается загадочной. И одна из главных ее загадок, на мой взгляд, заключается в презрительно-брезгливом отношении к доносам. Вопрос этот не так прост, как может показаться. Сомнения начинаются уже с самой дефиниции. Владимир Иванович Даль характеризует донос как «объявление о каких-либо незаконных поступках другого». Как будто вполне безобидно. Но чем же тогда объяснить, что в русском языке трудно найти более оскорбительные прозвища, чем «доносчик» и родственные ему «ябеда», «фискал», «стукач», «сексот» и т. д.
В самом деле, что предосудительного может быть в том, чтобы, говоря словами Александра Галича, «известить, кому оложено» в том случае, если нам вдруг стало известно о совершенном или замышляемом кем-то противоправном или безнравственном деянии. Но многие ли из нас реально сделают это? Не уверен.
В юности меня мучил вопрос: почему лицейский товарищ Александра Пушкина Константин Данзас, получив от поэта предложение стать секундантом на его дуэли с Дантесом, не известил об этом начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа? Неужели ради спасения жизни великого поэта нельзя было пренебречь каким-то сословным предрассудком, согласно которому, доносить недопустимо? Но подобная мысль человеку чести даже не могла прийти в голову. При том что согласно закону, за недонесение о готовящейся дуэли, а тем более – за участие в ней грозило строжайшее наказание вплоть до смертной казни.
Можно вспомнить также разговор Федора Достоевского с издателем Алексеем Сувориным. Дело происходило вскоре после устроенного террористом Степаном Халтуриным ужасного взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, унесшего множество жизней, и неудачного покушения Ипполита Млодецкого на графа Михаила Лорис-Меликова. Достоевский говорил своему собеседнику: «Представьте себе, вы или я, мы стоим у магазина Дациаро и слышим, что нигилист говорит другому, что через десять минут Зимний дворец будет взорван. Пошли бы их предупредить? Я сомневаюсь. А уж схватить этих нигилистов или указать на них полиции, да это и в голову не пришло бы».
И это произносит не какой-то революционный демократ или даже либерал, сочувствующий движению народовольцев, а выстрадавший свои консервативные убеждения «охранитель», вхожий к тому же в царское семейство.
Рискну предположить, что если бы люди того времени не стеснялись «сигнализировать» полиции о подозрительных приготовлениях, император Александр Второй, возможно, избежал бы трагической гибели в результате покушения. И история нашей страны была бы совсем другой.
Упомянутый выше одаренный беллетрист и при этом человек сомнительной нравственности Фаддей Булгарин, которого Пушкин заклеймил как «доносчика и предателя», писал: «Важнейшей защитою злоупотреблений было и есть распространение злоупотреблениями мнения, что доносить бесчестно! А разве присяга не обязывает нас к этому? Если не бесчестно поймать ночного вора и разбойника, то мне кажется, что даже почетно указать явно и громко на взяточника, похитителя казны или пройдоху, извлекающего свои выгоды из дел общественных».
Здесь, впрочем, есть важнейшее отличие: речь идет о гласном изобличении реальных, а не вымышленных злоупотреблений во имя всеобщей пользы, а не о тайном доносе ради личной выгоды или сведения счетов. А это далеко не одно и то же. Так почему же мы презираем доносчиков?
Иные полагают, что сама история Россия стала своеобразной «прививкой» от доносительства – слишком уж много судеб погубила эта практика! Начиная с Соборного уложения 1649 года, российских подданных обязывают доносить об известных им государственных преступлениях или их подготовке, произнося печально знаменитые слова: «Слово и дело». Недонесение каралась смертной казнью, но и донос не спасал от пытки, а иногда и эшафота, в том случае, если он не подтверждался. Недаром же родилась поговорка: «Доносчику – первый кнут». Так продолжалось вплоть до упразднения Петром III зловещей Тайной канцелярии. В Манифесте императора от 16 февраля 1762 года говорилось: «Ненавистное выражение, а именно „слово и дело“, не долженствует отныне значить ничего». Тех же, кто его произнесет, повелевалось задерживать как «бесчинников», то есть мелких хулиганов.
Это, конечно же, не привело к тому, что доносы тотчас же исчезли из российской жизни «по щучьему велению – монаршему хотению». Знаменитый «историограф» Николай Карамзин едва не погубил не менее знаменитого реформатора Михаила Сперанского, представив императору Александру Первому «Записку о древней и новой России», которую можно рассматривать как своеобразный донос на Сперанского. Благо еще, что будущий граф Империи отделался ссылкой: мог бы и в крепость угодить.
Движение декабристов вызвало к жизни лавину доносов. Автор одного из них – офицер Иван Шервуд получил от императора Николая Первого почетную приставку в своей фамилии «Шервуд-Верный». Правда, сослуживцы почему-то именовали его «Шервуд-Скверный», а сам он, в конце концов, угодил в крепость, причем по иронии судьбы именно за ложный донос.
Важнейшей причиной неприятия доносительства в России являлось широко укоренившееся в обществе недоверие к властям как к таковым и к правоохранительным органам и вытекающим отсюда сочувствием к любым бунтарям против «системы». Чем еще можно объяснить прославление в искусстве и народном фольклоре предводителей «бессмысленных и беспощадных» народных бунтов – Степана Разина и Емельяна Пугачева? Даже Лжедмитрий Первый, ввергший, быть может, помимо своей воли, страну в чудовищную смуту нашел своих восторженных почитателей, включая великую Марину Цветаеву («Кабы нас с тобой, да судьба свела…»)
Октябрьская революция «сломала хребет» Российскому государству и принесла с собой чудовищную новую этику: отныне нравственным считалось все, что, по мнению большевистских вождей, служило победе над «классовым врагом» и торжеству коммунизма. В 20–30-е годы XX века в партийных кругах официально было объявлено, что каждый большевик обязан быть чекистом и неустанно доносить. За этим последовала настоящая эпидемия доносительства, достигшая своего пика в эпоху «большого террора» 1937–1938 гг. и вновь распространившаяся после войны по случаю борьбы с «безродными космополитами», «антипатриотическими критиками», «вейсманистами-морганистами» и т. д. Со смертью Сталина эта эпидемия резко пошла на спад. Неслучайно, наверное, в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» наиболее омерзительные персонажи – это именно доносчики: «грязный предатель» (по словам Понтия Пилата) Иуда и «бесы» помельче – барон Майгель и Алозий Могарыч.
Но разве Запад в свое время не получил аналогичной «прививки» от доносительства? Еще какую!
Вот один из наиболее известных примеров. 17 февраля 1600 года на Площади цветов в Риме был сожжен Джордано Бруно. Его преследования стали результатом доноса некого Джованни Мочениго, который писал венецианского инквизитору: «Я, Джованни Мочениго, доношу по долгу совести и по приказанию духовника, что много раз слышал от Джордано Бруно, когда беседовал с ним в своем доме, что мир вечен и существуют бесконечные миры… что Христос совершал мнимые чудеса и был магом, что Христос умирал не по доброй воле и, насколько мог, старался избежать смерти; что возмездия за грехи не существует; что души, сотворенные природой, переходят из одного живого существа в другое. Он рассказывал о своем намерении стать основателем новой секты под названием „новая философия“. Он говорил, что Дева Мария не могла родить; монахи позорят мир; что все они – ослы; что у нас нет доказательств, имеет ли наша вера заслуги перед Богом».
Судя по всему, часть этих сведений грязный доносчик сочинил, но какая-то часть соответствовала действительности. Джордано Бруно действительно считал, что существуют бесконечные миры, что звезды – это солнца, вокруг которых вращаются планеты, часть которых населена разумными существами. Иные его воззрения на столетия опередили свое время, другие носят мистический характер и в принципе не поддаются экспериментальной проверке.
Джордано Бруно встретил смертный приговор с исключительным мужеством, бросив в лицо судьям: «Вероятно, вы с большим страхом выносите мне приговор, чем я его выслушиваю».
Кстати, а кто эти судьи? Сегодня их имена знают разве что узкие специалисты. А Джордано Бруно установлен памятник на той самой Площади цветов, где сейчас находится рынок.
Наверное, Джордано Бруно мог сбежать куда-нибудь в Голландию, где процветало свободомыслие и где ему ничего не грозило. Возможно, так ему и следовало поступить, и тогда он смог бы удивить человечество еще многими гениальными идеями. Но он предпочел мученическую смерть. Быть может, он просто недооценил грозившей ему опасности. Возможно, он и правда верил, что, как он сказал в последнюю минуту, его душа вознесется в рай. А может быть, надеялся, что его пример сделает оставшихся людей хотя бы чуть-чуть лучше. Толпе, собравшейся на Площади цветов, собственно, было все равно. Как и во все времена, она жаждала только хлеба и зрелищ.
В период «охоты на ведьм» в Западной Европе, перекинувшейся впоследствии на американский континент, доносительство получило широчайшее распространение; благо доносчику, изобличившему ведьму или колдуна, в некоторых случаях полагалась часть имущества казненного.
Подавляющее большинство из 300 тысяч «подозрительных», арестованных во Франции в годы якобинского террора 1793–1794 гг., стали жертвами анонимных доносов. Эпоха маккартизма в США вдохновила великое множество «доброхотов», желавших внести свой вклад в борьбе с коммунистической угрозой, впрочем, вполне реальной. Эти события ни у кого на современном Западе не вызывают восхищения: они однозначно осуждаются. Что не помешало наушничеству получить сегодня широчайшее распространено в странах «свободного мира».
В 2002 году по версии журнала «Тайм» людьми года в США стали три женщины (сотрудница ФБР Колин Роули, бывший вице-президент корпорации «Энрон» Шеррон Уоткинс и бухгалтер компании «Уорлдком» Синтия Купер), отличившиеся тем, что «настучали» властям на своих коллег. В статье «Тайм» без тени иронии говорилось следующее: «Они сильно рисковали, рассказав о том, что происходит с „Уорлдкомом“, „Энрон“ и ФБР, и это в очередной раз напомнило нам об американской храбрости и американских ценностях».
Пожалуй, наиболее разительное отличие в российском и западном менталитете по части доносительства демонстрирует поведение граждан на проезжей части. В России водители, двигающиеся по встречной полосе, обязательно предупредят вас световым сигналом о приближении «засады» ГИБДД. В Европе, напротив, водители немедленно проинформируют дорожную полицию, если им покажется, что вы совершили какое-то иное нарушение или ведете машину слишком рискованно.
Можно привести и более неоднозначный пример. У многих из нас наверняка были знакомые, о которых нам было точно известно, что они злоупотребляют алкоголем и нередко садятся за руль в нетрезвом виде. И никому из нас не пришло в голову сообщить об этом в «компетентные инстанции». Что, как мы имели возможность убедиться на примере одного очень «громкого» дела, способно обернуться очень большой бедой. Для западного человека такое поведение просто непредставимо.
Но если бы речь шла только о водителях! В США были случаи разоблачения агентов иностранных разведок благодаря доносам обывателей, которые «сигнализировали» правоохранителям относительно странностей поведения своих соседей, главном образом явно не соответствующего доходам образа жизни. Все это рассматривается как проявление гражданственности и патриотизма. А, скажем, в позднем СССР никто не «настучал» на изменника родина Олега Пеньковского, а уж тот и деньгами сорил, и по ресторанам кутил, и из туфли какой-то дамы шампанское пил, и всякие иные непотребства вытворял. Точно так же никому из нас не придет «стучать» на соседа, даже если мы абсолютно уверены, что он живет явно не по средствам.
Сравнительно недавно на Западе получил распространение своеобразный вид публичного коллективного доносительства. В значительной степени он обусловлен стремительным распространением социальных сетей и созданием новой медийной среды, где отменяется всякая элитарность и иерархия: «прав» тот, кто имеет больше подписчиков или набрал больше «лайков». И если человек не может прославиться собственными достижениями, у него появляется искушение сделать это, «разоблачая» тех, кто достиг успеха в жизни. Дилемма: «Шариков – профессор Преображенский» воспроизводиться в новых формах.
Возникла так называемая «культура отмены», когда на основании какого-то эпизода в жизни знаменитого человека, будто бы свидетельствующего о его нетолерантном отношении к тем или иным расовым и сексуальных меньшинствам, запускается механизм истерической коллективной травли. Люди, ставшие жертвой этих «недель ненависти», становятся «нелицами», если использовать терминологию Дж. Оруэлла; они не только лишаются всяких жизненных перспектив, но и их прошлые заслуги как бы отменяются. При этом нарушаются все основополагающие юридические принципы: презумпция невиновности, необходимость доказывания, а также положение, согласно которому ни один человек не может быть осужден за деяние, которое не считалось преступлением на момент его совершения. Скажем, в 60-е годы то поведение, которое сегодня подпадает под определение «сексуальные домогательства», считалось не просто нормой, а даже доблестью. И если бы, например, президент США Джон Кеннеди дожил до наших дней, он мог бы легко стать жертвой соответствующих обвинений. Да разве он один?
Характерно, что «вдохновителями и организаторами» расправы за инакомыслие и «инакодействие» становятся сегодня не власти и их спецслужбы, как при тоталитарных режимах, а сами структуры гражданского общества, которые и вершат суд, решая, кого следует «отменить» навсегда, а кого можно на первый раз просто принудить к слезному покаянию. Этот суд, на манер военно-полевых трибуналов, скор и беспощаден.
Характерна в этом плане печальная судьба, постигшая Андрея Илларионова. Некоторое время он служил советником Президента РФ по экономике. Разойдясь во взглядах с правительством по экономическим вопросам, он оставил свой пост и стал предельно резко критиковать политику президента. Никто в России его за это не преследовал, напротив, его мнение охотно транслировали ведущие печатные СМИ и популярные радиостанции. Затем он переехал в Вашингтон и стал научным сотрудником в Институте Катона, считающимся оплотом либертарианства. Вероятно, бывший советник полагал, что в «самой великой демократии в мире» ему будет позволено говорить и писать все что вздумается. И в один отнюдь не прекрасный момент он написал, что так называемый штурм Капитолия был провокацией, организованной противниками Трампа. Один из коллег Илларионова немедленно «настучал» на него, и он был тут же уволен.
Организаторы новых «ведовских процессов» не брезгуют ни провокациями, ни откровенной фальсификацией. Так, 15-летняя американка Мими Гроувс на какой-то дружеской вечеринке в шутку произнесла запретное слово, означающее темнокожего, после чего разослала ролик своим друзьям. Один из них, некий Джимми Галлиган, выжидал 4 года и, после того как девушка поступила в Университет Теннеси, накатал на нее донос. Девушку отчислили. Ведущая американская газета The New York Times, считающаяся либеральной, писала об этом подлом поступке с горячим одобрением, называя случившееся с девушкой «расплатой». Сам доносчик тоже гордится собой.
Поражает несоразмерность «преступления» и наказания. На одной чаще весов – неосторожно произнесенное слово. На другой – сломанная жизнь. Все это чем-то напоминает тоталитарные порядки в первых английских колониях на Американском континенте с их удручающим однообразием в образе жизни, свирепой нетерпимостью к инакомыслию и процветанием доносительства.
Впрочем, доносы властям в США тоже никто не отменял. После событий 6 января 2021 года в социальных сетях развернулась настоящая «охота на ведьм»: пользователи идентифицировали участников «штурма Капитолия» и «стучали» на них. Иные доходили до того, что делали доносы на собственных родственников. Так, 18-летняяя Хелена Дьюк «заложила» свою собственную мать, тетю и дядю.
«Дураки обожают собираться в стаю», – пел Булат Окуджава задолго до появления социальных сетей. Немалое количество не очень умных, начисто лишенных чувства юмора и обиженных жизнь людей с неистовством голодных шакалов рыскают по соцсетям в поисках очередной жертвы. Все это приводит к невероятному обеднению культуры, «вымыванию» всего оригинального, нестандартного, дерзкого, того, что всегда отличало творческий процесс. Представьте, например, что Джек Лондон, Марк Твен, Эрнст Хемингуэй, Айн Рэнд, Джером Сэлинджер жили бы в наши дни. Да они не смогли бы напечатать ни одного своего произведения! А если бы вдруг кому-то из них это все же удалось, этот автор был бы немедленно «отменен» и затравлен!
Доносить – постыдно: эту аксиому мы усвоили с детства. Но все же… Трудно даже представить, сколько преступлений можно было бы предотвратить, если бы граждане, которым стало известно об их приготовлении, сообщали об этом в правоохранительные органы. Взять даже такую «модную» сейчас тему, как бытовое насилие. Ведь вершится оно зачастую не за семью засовами, а буквально на глазах у соседей. Которые все видят. И молчат.
Мне кажется, дилемма «доносить – не доносить» не имеет однозначного разрешения. Каждый случай уникален и неповторим. Единственное, что здесь можно посоветовать, – прислушиваться к голосу собственной совести.