Следующим поворотным моментом моей адвокатской биографии стала защита писателя, переводчика и дипломата Платона Обухова, приведшая меня к публичной полемике уже не с прапорщиком, а с высокими чинами ФСБ, что по тем временам было более чем нетривиально. То есть опять ФСБ и опять «высокая политика», да к тому же еще и шпионские страсти, о которых я изначально даже не помышлял.

Однажды на глаза мне попалась книга с не слишком оригинальным названием «Роковая женщина». Автором значился некто Платон Обухов, чье имя мне тогда ничего не говорило. Я открыл ее наугад и сразу наткнулся на такую фразу: «Боевик засунул рюмочку глубоко во влагалище Марины. Ему пришлось преодолеть неприятное ощущение – из влагалища проститутки все время сочились какие-то бело-желтоватые выделения. Они скапливались в ягодичных складках и начинали вонять так, как воняет тухлая рыба». Преодолев некоторое смущение, я решил все-таки читать с начала. И уже не мог остановиться: интрига была ловко закручена, кругозор и познания автора были весьма обширны, а иные криминальные коллизии описаны с известной долей правдоподобия. В тот же день я приобрел в книжном магазине еще один роман Платона Обухова – «Демон секса», где мафиозное действо разворачивалось уже на международном уровне. И его я тоже «проглотил».

Поначалу я подумал, что «Платон Обухов» – это псевдоним какого-то литератора с буйным, хотя подчас и несколько расстроенным воображением. Я поинтересовался у знакомых, кто это такой. До чего же я был удивлен, когда узнал, что Платон Обухов – это не только плодовитый писатель и переводчик, но еще и второй секретарь Департамента Северной Америки российского МИДа. Причем секретарь более чем экстравагантный. Будто бы он крайне экзотически одевается и расхаживает в коридорах МИДа с пропуском, висящем на шее на ярком шнурке и ведет себя в высшей степени вызывающе. Сегодня такой рассказ показался бы совершенно неправдоподобным, но в то время в МИДе, как, впрочем, и в других государственных учреждениях, царили разброд и шатания: престиж дипломатической службы – некогда чрезвычайно модной и высокооплачиваемой – стремительно падал: дипломаты старой школы уходили на пенсию, а талантливая молодежь предпочитала частный бизнес.

Еще большим было мое удивление, когда я узнал о том, что 11 апреля 1996 года Платон Обухов был задержан Следственным управлением ФСБ по подозрению в совершении преступления, предусмотренного действовавшей тогда ст. 64 п. «а» УК РСФСР «Измена Родине в форме шпионажа в пользу иностранного государства».

А дальше опять случайное сопадение: родственники Платона Обухова обратились ко мне с просьбой взять на себя его защиту. Правда, произошло это только через шесть месяцев после его ареста – 16 октября 1996 года. До этого у него был другой адвокат, назначенный следствием. Но, очевидно, они не нашли общего языка. Что, впрочем, немудрено.

В то время в СМИ мелькали сообщения о том, что Платон Обухов полностью признал себя виновным, подробно рассказал о своей шпионской деятельности, написал покаянное письмо на имя тогдашнего директора ФСБ генерала Михаила Барсукова, и все в том же роде. Различные высокопоставленные деятели российских спецслужб утверждали, что Платон Обухов – это второй Пеньковский, что благодаря его разоблачению английская разведка отброшена на 20 лет назад. Все это не предвещало Платону Обухову ничего хорошего: кто же решится оправдать человека, который еще до суда на таком уровне объявлен виновным? Но тогда я был молод, а история с «коробкой из-под ксерокса» убедила меня в том, что «не боги горшки обжигают». И я решил попробовать.

Естественно, перво-наперво я попытался узнать как можно больше о своем будущем доверителе и пообщаться с его родными. Отец Платона – известный российский дипломат Алексей Обухов был одно время заместителем министра иностранных дел СССР, а впоследствии – российским послом в Дании. Это один из культурнейших и образованнейших людей, с которыми мне доводилось встречаться: философ, историк, культуролог. Он был участником сложнейших российско-американских переговоров о сокращении стратегических вооружений и показал себя как переговорщик высочайшего класса. На его репутации не было ни одного пятна.

Неудивительно, что Платон решил пойти по стопам отца и в 1990 году окончил МГИМО с «красным» дипломом. По отзывам сокурсников, несмотря на некоторые «странности», вполне, впрочем, естественные для молодежной среды, Платон удивлял широкой эрудицией, отличным знанием английского, испанского, норвежского и датского языков, истории и литературы. Помимо полутора десятков собственных романов, он опубликовал на русском языке еще более 20 переводов произведений зарубежных авторов. С детства Платон Обухов прекрасно рисовал. Словом, человек он в высшей степени незаурядный.

Отец Платона, очевидно, рассуждал так: пусть никто не думает, что папа проталкивает сыночка на хлебные и уютные местечки за границей. А потому после окончания престижного вуза отличник Платон Обухов оказался на должности, от которой, скорее всего, отказались бы и не столь блестящие студенты – младшего сотрудника Генконсульства на Шпицбергене. Но здесь и начались различные неурядицы. Привыкших к строгой дисциплине дипломатов старой советской школы Платон шокировал своим неопрятным видом – он ходил в грязных джинсах и какой-то самодельной шапочке, систематически надевал разные носки. Придя с морозной улицы в теплое помещение, он снимал ботинки и клал ноги на батарею, заявляя: «Пусть ноги подышат!». На робкие возражения сослуживцев о том, что и им тоже хочется подышать, поскольку от ног и несвежих носков исходит не самый приятный аромат, Платон не реагировал. Чашу терпения российского Генконсула переполнила статья Обухова, опубликованная в перестроечном «Огоньке», в которой он предложил закрыть все российские шахты на Шпицбергене, не будучи, впрочем, специалистом ни в экономике, ни в горном деле. Как ни пытались коллеги-дипломаты добиться от него разъяснений, в чем же смысл этой «новаторской идеи», сделать этого им не удалось. После этого эпизода сколь-нибудь серьезных заданий по работе Обухову не давали, и он, казалось, был тому только рад, всецело посвятив себя спортивной журналистике. Он звонил звездам мирового спорта, представляясь: «Это Платон со Шпицбергена», брал у них интервью, а затем публиковал их в «Советском спорте». В то время Платон написал и свой первый детективный роман «Прыжок Биг-Босса».

В 1991 году руководству Генконсульства удалось наконец избавиться от странноватого сотрудника, и он был направлен стажером в посольство России в Осло. В первый же рабочий день он потребовал немедленно убрать бюст Ленина из вестибюля посольства. На посольское начальство это требование, исходившее от младшего клерка, произвело не самое позитивное впечатление. Ему отказались выделить посольский транспорт, и он ездил на работу на велосипеде. Как и прежде, он ходил в грязных джинсах, замусоленной куртке и шапочке с кисточкой. Дипломатической работой он не интересовался, продолжая усиленно заниматься писательский деятельностью.

В декабре 1993 года Платон был переведен в Департамент Северной Америки российского МИДа. Здесь случился какой-то скандал, по некоторым сведениям, связанный с его литературным творчеством. Будто бы в одном из своих романов он назвал главного мафиози именем известного советского дипломата. Так ли это – мне выяснить до конца не удалось.

Как бы то ни было, результатом стало отстранение Обухова от работы и перевод его на второстепенную должность. И – как гром среди ясного неба – арест 11 апреля 1996 года.

Откровенно говоря, с самого начала вся эта история показалась мне весьма загадочной. Для всякого, кто знаком с деятельностью спецслужб хотя бы по романам Юлиана Семенова, Фредерика Форсайта, Джона Ле Карре, Тома Клэнси или Артуро Переса-Реверте, достаточно ясно, что важнейшим качеством агента разведки является хорошая ориентировка на местности, способность запоминать расположение и многочисленные названия улиц, кафе, ресторанов, кинотеатров, заранее продумывать пути отхода и т. п. Без этого он просто обречен на провал. Обладал ли этими качествами Платон Обухов? Ни в малейшей степени! Платон плохо ориентировался в пространстве, не мог запомнить расположения мест, где бывал раньше. Так, в очередной раз приехав к родителям в Копенгаген, он долго искал их дом, хотя неоднократно бывал там прежде. У себя дома он часто «дрался» с дверями, так как не мог войти в комнаты. Однажды, ударившись головой о дверцу холодильника, он «подрался» с ним, сделав вмятину кулаком на его наружной дверце. Будучи человеком чисто гуманитарного, писательского склада ума, Платон крайне слабо разбирался в технике. Когда я узнал о якобы обнаруженной у него дома сложнейшей шпионской компьютерной аппаратуре, я не мог себе представить, каким образом он ухитрялся пользоваться ей – человек, которому опасались доверить даже простой автомобиль. Но самое главное – какой такой особо секретной информацией мог обладать мелкий мидовский клерк, еще совсем недавно работавший на заштатной должности на Шпицбергене. И кто ему ее мог доверить с учетом особенностей его поведения?

Мои сомнения усилились, когда в интервью бывшего министра иностранных дел России Андрея Козырева я прочитал такие строки: «Не могу представить себе, какие секреты он передавал англичанам. Младший дипломат его уровня знает немногим больше того, что можно почерпнуть из открытой печати». К сожалению, из материалов уголовного дела также невозможно было понять, какие именно сведения передавал Платон английской разведке.

Ключ к разгадке обнаружился, когда я ознакомился с показаниями доктора Александра Гимерверта, который наблюдал Платона Обухова в 1986 году. Еще тогда он пришел к выводу, что Обухов страдает хроническим психическим заболеванием, при котором сравнительно спокойные периоды сменяются периодами обострения. Вот что рассказал доктор Гимерверт: «Ко мне обратился знакомый хирург Владимир Обухов (дядя Платона. – А.К.) с просьбой проконсультировать семью младшего его брата. Дело в том, сказал он, что брат и его жена обеспокоены странностью поведения своего старшего сына Платона. Странность Платона, по мнению родителей, заключалась в его страсти к накопительству. Он очень хотел стать богатым человеком. И Платон приступил к исполнению своего плана. Сын обеспеченных родителей, студент МГИМО, он неожиданно поступает на работу дворником. Заработанные деньги складывает в специальный сундук. Затем находит еще одну работу – на мясокомбинате. Там он умудрился украсть мешок мяса, и был задержан милицией при его продаже. С мясокомбината Платона выгнали – он стал работать на пивоваренном заводе. И здесь крадет несколько ящиков пива и вновь попадается на реализации. Вскоре он взял отцовский диплом кандидата исторических наук и отправился в партком АЗЛК с предложением прочитать цикл лекций по истории КПСС. Его вновь задерживают… Здесь налицо нарушение критичности мышления – есть такой термин в психиатрии. Ну, скажите, разве здравый человек, будучи на его месте, мог совершить подобное? Понятно, что деньги может принести работа, удачная дипломатическая карьера, и для этого были все основания – бесспорные способности Платона, вес отца в МИДе. Здравый человек не мог не осознавать, что и за воровство, и за „курс лекций“ его выкинули бы из института, и тогда прощай все… Он жил в выдуманном мире… В конце концов, я пришел к страшному для Обуховых выводу: Платон серьезно болен, его надо лечить».

Добавлю еще один факт, о котором мне стало тогда известно. Летом 1991 года, работая на Шпицбергене, Платон сделал два бутерброда и, сидя на улице, ел один из них. В этот момент к нему подбежала собака и утащила второй бутерброд. Платон семь часов выслеживал собаку, поймал ее, отрубил ей голову, а затем разрубил на куски. Не нужно быть психиатром, чтобы прийти к выводу: нормальный человек таким образом действовать не мог.

Я немедленно заявил ходатайство о разрешении провести медицинский осмотр Платона Обухова врачом высшей квалификации, кандидатом медицинских наук Владимиром Прокудиным. Ходатайство было оставлено без удовлетворения, что, естественно, наводило на самые безрадостные размышления.

С этими мрачными мыслями я отправился 22 ноября 1996 года в Следственную часть ФСБ, куда моего подзащитного привезли из следственного изолятора «Лефортово». Внешний вид Платона меня поразил. Он показался мне 70-летним стариком. Он был сгорблен, руки дрожали, из левого угла рта текла слюна, на что он, казалось, не обращал ни малейшего внимания. На меня он смотрел совершенно безразличным взглядом. Признаться, я сильно растерялся.

– Меня зовут Анатолий Григорьевич Кучерена, – начал я. – Ваши родственники обратились ко мне с просьбой, чтобы я стал вашим адвокатом.

Наступила долгая пауза. Я решительно не понимал, что мне следует говорить дальше.

– А, так вы адвокат? – с какой-то странной улыбкой, полуоскалившись, произнес наконец Платон. – Каких бомжей вы защищали?

– Бомжей? Почему бомжей? – не понял я…

Уже потом, размышляя над этим странными словами, я вдруг заметил в них горькую иронию. По всей видимости, Платон хотел сказать следующее: в моем деле приговор известен заранее, следствие ведется иезуитскими методами, с обвинительным уклоном, никаких шансов вырваться из этого ада у меня нет, какого же мне еще дадут адвоката, кроме того, что защищает всякий сброд?

А может быть, мне только так показалось…

– Родители передают вам привет, – нерешительно продолжил я…

– Ну что вы говорите, – перебил Платон, – папа умер. А маму скоро убьют. Добрейший Шкарин уже подписал путевой лист…

Виктор Шкарин – следователь Следственного управления ФСБ, который вел «дело Обухова».

Не дожидаясь моей реакции, Обухов начал читать мне стихи, как я понял, собственного сочинения:

Я не нашел ничего лучшего, как попытаться объяснить ему, что недавно в прессе было помещено интервью нового директора ФСБ Николая Ковалева, в котором он назвал его отца «заслуженнейшим человеком, много сделавшим для России», и заметил, что если бы его отец умер, то, вероятно, Ковалев бы сказал: «Он был заслуженнейшим человеком». Эти разъяснения вдруг показались мне в тот момент совершенно ненужными и неуместными.

– Ну, о мертвых или хорошо, или ничего, – все так же безразлично, с печальной улыбкой заметил Обухов.

К тому времени я уже кое-что повидал в своей практике, но здесь мне стало попросту жутко. Я не психиатр, но то состояние, в котором находился Платон Обухов, по-моему, просто невозможно было симулировать. В его словах реальность, логически безупречные построения, тонкая ирония ужасным образом переплетались с каким-то причудливым вымыслом. Я спросил его об условиях содержания в камере.

«В мою камеру, – принялся рассказывать он, – посажен преступник по фамилии Игорь Курский. Игорь – это дьявол. От него пахнет серой, и все время он кусает меня своими зубами и бьет одним или двумя рогами, заставляет стирать его вещи и обучать его английскому языку и помогать ему тренироваться в боксе, когда он сидит в камере. Если я делаю ошибку, он бьет меня жестоко. А когда наступает ночь, он садится мне на спину, и мы летим по ночной Москве. Подлетаем к светофору и видим: красный свет. Останавливаемся, а когда загорается зеленый – летим дальше. Его настоящее имя – Игорь Алексеевич Шевченко, а Курский – его тюремная кличка, поскольку он родом из Курска. Скажите им, чтобы убрали этого дьявола от меня. Я буду сидеть в тюрьме до конца моей жизни, но не могу понять, почему мне не разрешают писать книги. Любой человек, попав в российскую тюрьму, не имеет никаких прав, кроме как подвергаться избиениям и пыткам ни за что…»

Слушая это, я просто похолодел. Я, конечно, читал о средневековых «процессах ведьм», на которых измученные пытками и подверженные галлюцинациям подсудимые рассказывали о своих путешествиях с дьяволом. Впоследствии я подробно изучал знаменитую историю салемских ведьм и даже написал об этом книгу. Но тогда это было за гранью всей привычной мне жизни.

«Вы же знаете, – продолжал Платон, – что основанием для моего ареста явилась литература. Простой факт, что я писатель и написал много детективных романов, весьма популярных в моей стране, и использовал при их написании некоторые темы и ситуации, с которыми я сталкивался сам, работая в российском МИДе, послужили достаточным основанием для моего ареста. В тюрьме я не могу существовать как писатель. После ареста меня привезли на мусорную свалку, заставили там копать мою собственную могилу, а пистолет засунули мне в рот. После этого мне сказали, что, если я не подпишу бумаги, данные мне для подписания, тогда мою мать уничтожат. И я подписал абсолютно все, без исключения. И повторил все, что мне велели, перед видеокамерами…»

В Платоне поражало, прежде всего, полнейшее равнодушие к своей судьбе: считая себя невиновным, он просил следствие и тюремное начальство только об одном – оставить его в покое и дать ему возможность писать свои романы. Он жил как бы в «параллельном мире»: с одной стороны, он понимал, что его сокамерник Игорь Курский – уголовный авторитет, с другой – он представлял его дьяволом.

Незадолго до встречи с Обуховым мне попалась на глаза книга видного польского психиатра и философа Антона Кемпинского «Психология шизофрении». Надо сказать, что адвокату в принципе желательно быть знакомым с такого рода специализированной литературой, поскольку в юридической практике нередки случаи, когда возникает вопрос о вменяемости обвиняемого.

«Два основных симптома шизофрении, – пишет Кемпинский, – аутизм и расщепление сознания… Больной может считать окружающих его людей ангелами либо дьяволами, но одновременно он знает, что это – врачи, медицинские сестры и т. п… Больной как бы одной ногой стоит на почве реальной действительности, а другой – на своей собственной, шизофренической».

В одной из книг я также прочитал поразивший меня эпизод: «Болгарский психиатр Стоян Стоянов в 50-х годах XX века долго наблюдал пациента, который был бы заурядным шизофреником, если бы с ним не случались периодические приступы так называемого грезоподобного онейроида. Приступы происходили примерно раз в два месяца. Сперва больной начинал испытывать беспокойство, потом переставал спать, а спустя три-четыре дня покидал больницу и отправлялся прямиком на Марс. По свидетельству доктора, во время этих галлюцинаций больной решительно менялся: из малообщительного, угрюмого, с примитивной речью и ограниченным воображением он превращался в человека с хорошо поставленной художественной речью. Обычно больной во время приступа медленно топтался по кругу в центре своей палаты. В это время он охотно отвечал на любые вопросы, но был явно неспособен видеть ни собеседника, ни окружающие предметы, поэтому постоянно налетал на них. Он описывал приемы в марсианских дворцах, бои на огромных животных, стаи летящих кожистых птиц на оранжевом горизонте, свои сложные отношения с марсианской аристократией, особенно с одной из принцесс, с которой его, впрочем, связывали вполне платонические чувства. Доктор Стоянов особо указывал на исключительную точность деталировок: все приступы всегда происходили на Марсе, в одной и той же обстановке. За несколько лет, что врач делал записи, больной ни разу не был пойман на противоречии: если уж он говорил, что колонны в боковом зале дворца принцессы сделаны из зеленоватого камня – змеевика, то и через три года, „видя“ эти колонны, он точно повторит ранее сделанное описание».

Получается, что в одном и том же человеке заключено сразу две личности: одна внешняя – тусклая и никому не интересная и другая внутренняя – необычайно яркая, и они живут как бы параллельной жизнью.

Постепенно мне удалось восстановить картину того, как велось следствие. На следующий день после ареста Платона следователь Шкарин заставил его позвонить в Копенгаген родителям. В истерически-агрессивном тоне Платон потребовал прислать ему ванну. Родители были поражены этой просьбой, но предположили, что перегрузки, связанные с написанием двух романов одновременно и заботы по ремонту квартиры окончательно вывели их сына из душевного равновесия. Следующий звонок Платона матери последовал 15 апреля: в разговоре Платон хихикал и просил родителей не приезжать в Москву. Тон, которым говорил Платон, навел его мать на размышления о том, что ее сына похитила какая-то медицинская мафия и заставила его звонить ей под воздействием наркотиков или психотропных препаратов.

18 апреля мать Обухова Ольга Ивановна приехала в Москву. На следующий день в квартире раздался звонок и сразу же – голос телефонистки: «Але-але, Бобруйск, соединяю». Платон говорил монотонным, механическим голосом, и матери показалось, что ее сына уже нет в живых, а ей прокручивают магнитофонную запись. Приехав к мужу 23 апреля, она сказала: «Платона убили». 7 мая Алексея Обухова – посла России в Дании – вызвали в Москву и только тогда объявили, что его сын арестован по обвинению в государственной измене.

26 июня матери Платона удалось встретиться со следователями ФСБ – майором Шкариным и полковником Чередиловым. Они смеялись ей в лицо и задавали бестактные вопросы о сексуальных наклонностях сына. Впоследствии в прессу была «вброшена» версия о том, что Платон – любитель «красивой жизни» – был завербован иностранной разведкой на гомосексуальной почве.

Вот что рассказывала Ольга Ивановна Обухова: «Ответ на вопрос: где находится наш сын и что с ним? – и притом ответ страшный – поступил к нам из другого источника. Нам доставила его милая дама, назвавшаяся супругой сокамерника нашего сына. По словам Платона, сей сокамерник – крупный „авторитет“, который выручил его из беды, оградив от поначалу окружавших его садистов и маньяков, а также от побоев резиновыми дубинками со стороны охраны. Писал наш сын и о том, что жена его тюремного друга бедствует, оставшись одна с детьми. Памятуя о рассказанной нам Платоном угрозе в его адрес от следователя, полковника юстиции А. М. Чередилова: „Вот попадешь в Бутырку, и там тебя отпедерастят“, мы прониклись благодарностью к добровольному защитнику нашего сына, даже оказали посильную материальную поддержку его жене. Бывают, думали мы, и в тюрьме добрые люди.

Вскоре, однако, от нашего сына – через посредство все той же молодой женщины – стали поступать, мягко говоря, странные просьбы. Описывая, какие ужасы ждут его в Сычевке (допросы, сопровождаемые жестокими уколами, инъекции препаратов, доводящих до идиотизма), сын в истерических тонах стал требовать, чтобы мы собрали 50, а еще лучше 100 тысяч долларов, и оплатили взятку администрации и врачам в Сычевке – за него и его друга. Чтобы не угробили их уколами. Деньги на взятку надлежит немедленно вручить жене „друга“. С громким требованием устроить передачу взятки наш сын обратился и к адвокату, недавно посетившему его в Бутырской тюрьме. Необычное поведение для „супершпиона“, не правда ли?

Тюремное окружение подтолкнуло нашего сына к тому, чтобы написать несколько дней назад заявление об отказе от адвоката Кучерены А. Г. – следствие по каким-то соображениям давно добивается отстранения его от дела.

Стала очевидной инсценировка со множеством подставных лиц. Схема незамысловата, но предельно цинична. Сначала – в тесной Бутырской камере – 30 человек на 10 спальных мест – осуществляется силовое воздействие с помощью маньяков, потом появляется „друг“-избавитель, которого все слушаются, затем опять психологическое давление по поводу ужасов Сычевки, и, наконец, иллюзия избавления с помощью усиленно внушаемой идеи о крупной взятке врачам».

Неудивительно, что я заявил отвод следователю Шкарину, мотивируя свою позицию тем, что этот следователь в течение продолжительного времени не принимал никаких мер по оказанию медицинской помощи Обухову, а также проявил явную тенденциозность и предвзятость в ходе следствия. Мое ходатайство было оставлено без удовлетворения.

28–30 июля 1997 года состоялось закрытое заседание Мосгорсуда. Оно произвело на меня крайне тягостное впечатление. Свидетелей не допрашивали, родителям Обухова хамили и прерывали, доктора Гимерверта не выслушали, сославшись на то, что он будто бы… не является психиатром, поскольку в то время работал наркологом. Доктор тщетно пытался разъяснить суду, что он в течение четырех лет являлся заведующим беспокойным отделением Московской областной психиатрической больницы № 13, что он закончил клиническую ординатуру Института психиатрии и что в дипломе об окончании ординатуры его специальность обозначена как «психиатрия». Судья Маркина все время перебивала доктора, оскорбляла его и так и не дала изложить свою позицию до конца. Судью вообще не интересовало, каким было здоровье Обухова до апреля 1996 года, будто жизнь его началась лишь после ареста. Судья трижды отклонила мое ходатайство о проведении повторной судебно-психиатрической экспертизы с участием независимого эксперта. Вот лишь некоторые из ее реплик: «Не читайте нам лекций!», «Кто вам сказал, что шизофрения неизлечима?», «Я хорошо знакома с психиатрией».

29 июля 1997 года я заявил отвод судье Маркиной, который, разумеется, был отклонен. В суд не был вызван ни один свидетель, материалы дела не исследовались, а были лишь оглашены в заключительной части процесса. Таким образом, даже законность проведенных оперативных мероприятий и следственных действий в отношении Обухова не была установлена.

В итоге суд постановил: «Применить в отношении Обухова Платона Алексеевича принудительную меру медицинского характера – принудительное лечение в психиатрический стационар (так в тексте. – А. К.) специализированного типа с интенсивным наблюдением, до выхода его из болезненного (реактивного) состояния».

Комментируя этот приговор, Александр Гимерверт писал: «Исследовав жизнь и болезнь Платона Обухова, я пришел к убеждению, что он заболел психически примерно с 4-х лет. Дальнейшая его жизнь – это проявление одной из форм болезни, которая называется шизофренией… Почему не обратили внимания на этот очевидный факт специалисты института им. В. П. Сербского – я не знаю. Могу только догадываться: Платона Обухова нужно наказать, и для этой цели снова избрана психиатрия…

Я психиатр уже 29 лет – пролечил многие тысячи больных, многие из которых возвратились к созидательной жизни. Платон Обухов не представляет угрозы для людей, его окружающих, он болен и живет в мире своих литературных фантазий. Зачем ему специальный режим? Я против карательного подхода к душевнобольным людям».

Заявление доктора так и осталось гласом вопиющего в пустыне.

Остается вопрос: был ли все-таки Платон Обухов английским агентом, а если был, то с какой целью англичане его завербовали? И чем был обусловлен повышенный интерес тогдашних руководителей ФСБ к этому делу? На эти вопросы мог бы, разумеется, дать ответ беспристрастный и объективный суд, если бы таковой когда-нибудь состоялся. Но поскольку такого суда так и не было, не стану строить догадки. Готов допустить, что Платон Обухов, живший попеременно то в реальной действительности, то в вымышленном мире своих романов, и в самом деле предложил свои услуги английской разведке, которая и отчиталась своему руководству о вербовки «ценного агента». А ФСБ, в свою очередь, отрапортовало о разоблачении «супершпиона». Такого рода «шпионские игры» прекрасно описаны в романе Фредерика Форсайта «Четвертый протокол».

Очень образно описал всю эту историю сам Платон Обухов в одном из своих стихотворений. Не могу удержаться, чтобы не привести из него несколько строчек – уж больно точно отражает оно стремление тогдашних следователей ФСБ раздуть мелкого мидовского клерка, «мышонка» Платона Обухова до «слона» – гиганта шпионажа. С тем, чтобы продемонстрировать руководству страны свою компетентность и полезность.

Дальнейшая судьба Платона Обухова сложилась печально. В 2000 году он приговорен Московским городским судом к 11 годам лишения свободы. В 2001 году приговор был отменен, дело направлено на новое расследование. В дальнейшем его дело многократно пересматривалось – его то направляли на принудительное лечение, то снова осуждали. 5 мая 2011 года Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда наконец отменила принудительные меры медицинского характера, поставив точку в этом загадочном деле, но так ничего и не прояснив.

Как бы то ни было, Платон Обухов потерял 15 лет жизни, проведенных в тюрьмах и психиатрических клиниках. Что, на мой взгляд, совершенно несоизмеримо с его виной, если она вообще была. Наверное, единственным положительным моментом в этой истории было то, что ФСБ тогда, пожалуй, впервые в своей истории, была вынуждена вступить в диалог с обществом и, так или иначе, объяснять свои действия.

И сегодня мне не дает покоя вопрос: мог бы я добиться в этом деле нечто большего? Честно говоря, не знаю. Лично мне не известны случаи, когда обвиняемый в шпионаже в пользу иностранного государства выходил бы из суда полностью оправданным под бурные аплодисменты восторженной публики. Туман секретности, окутывающий подобные дела, невероятно затрудняет работу адвоката. Ведь никто так и не ответил на простейший вопрос: какие именно государственные тайны передал англичанам Платон Обухов? Думаю, мы так никогда этого и не узнаем. Спецслужбы всего мира свято хранят свои тайны.

Недавно ради интереса я набрал в Google словосочетание «Платон Обухов: новости». Ответ был таким: «Не найдено ни одной новости». А ведь не случись этого трагического происшествия, Платон мог бы продолжать радовать нас своими незаурядными романами и блестящими переводами. Впрочем, можно «утешиться» тем странным совпадением, что и другой выдающийся писатель – маркиз де Сад сидел в тюрьме, что и ему грозила смертная казнь за «государственную измену», и что значительную часть своей жизни он провел в психиатрических лечебницах.