Могу предположить, что, если бы СССР продолжал существовать и дальше, я бы тоже, наверное, стал адвокатом – ответственным, прилежным и в меру успешным. Но вряд ли мне выпала бы возможность общаться с сильными мира сего – мы жили бы в параллельных мирах. Как писал Александр Галич:

Думаю, впрочем, что знаменитый бард преувеличил: «вожди» жили сравнительно скромно, никаких «лукулловых пиршеств» они себе не позволяли. А вот вожди новой, демократической России особенно не стесняли себя приличиями. Вспоминает Александр Коржаков: «Через два дня после выборов Президента России-1991 Виктор Баранников – тогдашний министр внутренних дел России – устроил великолепный пикник на острове в районе Учинского водохранилища. Замечательная природа, чистейшая вода, и самое главное: в палатках был организован настоящий царский, как у Ивана Васильевича, стол – с осетрами, икрой, не только баклажанной, но и белужьей, с баранами, гусями, овощами, фруктами, каких еще на рынках не было… Напитки – любые! Первый тост – Ельцин: всем спасибо, демократия победила».

Вообще, сцены подобных «лукулловых пиров» с обильным употреблением всевозможных алкогольных напитков (дело происходило в голодающей стране) пронизывают все воспоминания Коржакова, наряду с описанием роскошных квартир, дач, вилл и прочих материальных благ, которые с аппетитом делила между собой новая «элита» демократической России. Если коммунистическая номенклатура стыдливо прятала свои скромные привилегии за высокими заборами Жуковки и Усово, то выпрыгнувшие, как черти из коробочки, нувориши ельцинской поры, «новые русские», как их стали называть, с упоением выставляли свою роскошь напоказ, что никак не могло найти понимания и одобрения у стремительно нищавшей основной массы населения. Нечто подобное, как известно, происходило на излете Французской революции после термидорианского переворота и привело к массовым народным восстаниям, впрочем, жестоко подавленным.

Будучи целиком поглощенным работой, я редко появлялся на политических и бизнес-тусовках. Однако это не помешало мне познакомиться и общаться с настоящими «звездами» той поры. Рассажу о четырех из них – Борисе Березовском, Никите Михалкове, Иосифе Кобзоне и Владимире Жириновском. У каждого из них – своя история успехов, свершений и неудач, на которых можно многому поучиться.

* * *

Начну с Березовского. Страшно признаться, но в свое время я представлял интересы человека близкого к Борису Абрамовичу и общался с ним самим. Молодым людям имя Березовского уже мало что скажет, а в середине 90-х годов он «гремело», и как! Недаром один из политологических бестселлеров последнего времени так и назывался «Время Березовского». Кстати, очень рекомендую.

Несмотря на его ярко выраженную национальность, Бориса Абрамовича можно было назвать очень русским человеком, именно в том смысле, о котором говорил Достоевский – «широк русский человек, я бы сузил». Этот человек, как казалось, был живым воплощением успеха. Но вот парадокс: при встрече или в начале телефонного разговора на традиционный вопрос «как дела?» он почти всегда отвечал «хреново» – более точно воспроизвести его манеру речи мне не позволяет Роскомнадзор.

В чем тут дело? Рискну предположить, что где-то в глубине души Борис Абрамович – человек очень талантливый, очень начитанный и очень думающий – осознавал, что его деятельность, как бы это поделикатнее сказать, не приносит особой пользы людям. Смею даже полагать, что этот незаурядный человек жил в разладе со своей совестью, а она у него бесспорно была. И при всем своем внешнем блеске ему так и не удалось в полной мере реализовать себя. А такой человек не может быть до конца счастливым.

Его звезда – в прошлом кабинетного научного работника, не обделенного, впрочем, общественным признанием в советское время, взошла в годы либеральных реформ невероятно стремительно. Какими только эпитетами в зарубежной прессе его тогда не награждали! «Олигарх», «делатель королей», «обладатель состояния в 3 млрд. долларов, финансовый воротила с чрезвычайно ершистой натурой» и т. п.

Чем же можно объяснить этот невероятный успех? Крупный предприниматель Петр Авен рассказывал, как еще в 1988 году Березовский предлагал ему заняться бизнесом, утверждая, что он поставил цель заработать миллиард долларов. В то время это звучало совершенно фантастически, непредставимо. Но в том-то и дело, что он умел устанавливать для себя самые высокие планки. А недаром говорят, что великие цели рождают великую энергию.

И здесь я хотел бы высказать одну мысль, которая многим покажется очень странной. В духе, так сказать, осмеянного Лениным субъективного идеализма. Мир, говоря словами Артура Шопенгауэра, – это наша «воля и представление». Люди, сформировавшие в своей голове «образ будущего», своей железной волей, своей неукротимой энергией «расплавляют» старый мир и формируют новую реальность, которая еще вчера казалась совершенно непредставимой.

Ну, в самом деле, на что мог рассчитывать Ленин, вернувшийся в Россию после Февральской революции? Сторонников у него было – раз-два и обчелся. Александр Керенский, в то время военный министр, неожиданно заявил в кругу членов Временного правительства, что хочет побывать у Ленина, и пояснил в ответ на недоуменные вопросы: «Ведь он живет в совершенно изолированной атмосфере, он ничего не знает, видит все через очки своего фанатизма, около него нет никого, кто бы сколько-нибудь помог ему ориентироваться в том, что происходит». Пожалел, так сказать…

Кто бы мог представить, что через несколько месяцев этот странный невзрачный человечек свергнет Керенского и, встав во главе России, поведет ее в неведомые дали?

А разве не чудо, что Фидель Кастро, приплывший на яхте «Гранма» к берегам Кубы с кучкой повстанцев, которые к тому же тут же подверглись мощнейшей бомбардировке, смог сокрушить мощнейшую армию Фульхенсио Батисты, пользовавшуюся поддержкой США, и повести Кубу по пути к коммунизму? Иной вопрос, куда он ее завел.

И если углубиться в более далекие времена, то можно вспомнить знакомого нам по романам Александра Дюма и Генриха Манна обаятельнейшего короля Генриха Наваррского. Какие шансы имелись у него – у гугенота, едва не погибшего в ходе Варфоломеевской ночи, стать королем Франции при наличии молодого короля Карла Девятого и двух его столь же молодых и здоровых братьев? Для этого требовалось воистину невероятное стечение обстоятельств: чтобы все эти три представителя династии Валуа умерли, не оставив законных наследников, и чтобы народ Франции, на 85 процентов состоявший из католиков, каким-то образом принял короля-гугенота.

Как тут не вспомнить концовку романа «Королева Марго»: «Генрих не мог дольше оставаться, не губя себя. Он вынул из ножен кинжал, отрезал локон ее прекрасных белокурых волос, которые так часто распускал, любуясь их длиной, зарыдал и вышел, сопровождаемый рыданиями других людей, не подозревавших, что они плачут над горькою судьбой столь высокопоставленных особ.

– Друг, любимая – все меня оставляют, – воскликнул убитый горем Генрих, – все изменяют мне, все разом от меня уходит.

– Да, сир, – шепотом сказал какой-то человек, который отделился от толпы любопытных, теснившихся у домика, и пошел вслед за Генрихом, – но в будущем у вас – престол!

– Рене! – воскликнул Генрих.

– Да, сир, Рене, который оберегает вас. Этот мерзавец, умирая, назвал вас. Стало известно, что вы в Париже, вас всюду разыскивают стрелки. Бегите, бегите!

– А ты говоришь, что я буду королем! Это беглец-то?

– Нет, сир, не я, глядите, – ответил флорентиец, указывая на звезду, сверкнувшую в просвете черной тучи. – Это говорит она.

Генрих вздохнул и скрылся в темноте».

И эта звезда в конечном итоге привела его к неслыханному, никем не представимому триумфу. Надо только верить в свою звезду и не считать какие-то цели недостижимыми. Все возможно!

Однако, в отличие от вышеуказанных персонажей, вдохновлявшихся некоей великой идеей (пусть даже ложной), у Березовского такой великой идеи не было. Точнее, была – он сам, центр мироздания.

Еще одно качество Березовского, также абсолютно необходимое для успеха – умение очаровывать самых разных людей. В книге талантливого журналиста, моего друга Евгения Додолева «Березовский, разобранный по буквам», увидевшей свет уже после смерти Бориса Абрамовича, приводятся отзывы о нем самых разных людей. Вот некоторые:

Сергей Доренко: «Не так уж много у меня собеседников, с которыми я мог говорить в полный рост. Лунгин, Сурков, Виногродский, Путин, Березовский…»

Михаил Ямпольский: «Березовский – последняя фигура героического периода. Персонаж bigger than life, короновавший правителей, начинавший войны, стряпавший конституции по своему усмотрению. Человек страстей, игравший по-крупному и часто проигрывавший».

Николай Усков: «Грустно. БАБ – авантюрист и в то же время атомный реактор слова и дела. Масштабный человек, словно из XVIII века. Великий и жалкий».

Алексей Венедиктов: «Он до последнего времени был абсолютно фантастический собеседник, также фантастически ошибался в людях. Его ошибки были всегда ослепительны».

В то же время очень многие Березовского дружно ненавидели, причем не только в нашей стране, но и за ее пределами. Пожалуй, именно он, как никто другой, подходил для создания мифологизированного образа «носителя вселенского зла». Здесь сошлось все: этническое происхождение, демоническая внешность, нервические манеры «профессора Мориарти» и прямо-таки дьявольская «вездесущность» – он, как казалось, занимался сотнями дел одновременно.

К сожалению, Березовский подтвердил истинность того положения, что самым худшим врагом политика может оказаться только он сам. Трудно понять, как, будучи, без сомнения, очень умным и начитанным человеком, Борис Абрамович не сумел осознать, что в начале 2000-х годов наступила совершенно другая эпоха, что прежнего влияния «олигархов» ельцинской поры на принятие важнейших экономических и политических решений уже не будет. Но он не понял этого и вновь ринулся в борьбу. Итог этой борьбы оказался печальным для Березовского, и сам он под конец жизни это осознал, написав незадолго до своей загадочной смерти письмо, в котором признал свои ошибки и попросил прощения.

Этот текст, появившийся в ряде изданий, заслуживает того, чтобы с ним ознакомиться:

«Владимир Владимирович! Господин Президент!

Мы оба с Вами знаем цену слову, цену памяти, особенно если это касается политики.

Я готов открыто признать свои ошибки, более того, я их признаю сейчас, в этом письме. Многое из того, что я делал, говорил, не имеет оправдания и заслуживает сурового порицания.

Но, Владимир Владимирович! Мне уже 68 лет, я старик. 12 лет я провел в изгнании. Неужели, мои седины, моя вынужденная оторванность от Родины не искупили моей вины?

Владимир Владимирович, я скажу Вам честно и прошу Вас поверить мне. Я тосковал по России с первого дня, и с каждым проведенным на чужбине днем моя тоска углублялась. Да, я еврей, но рожденный в России. Я русский, Владимир Владимирович. Я бы и рад был быть другим, – тогда я не испытывал бы этой муки, но я – русский. Оторванность от России убивает меня.

Прошу Вас, Владимир Владимирович, простить мне те проступки и слова, которые я совершил в ослеплении злости. Видит Бог, сегодня я все осознал и никогда – никогда – не поступил бы так.

Мне бы очень хотелось вернуться в Россию, на Родину. Я хочу умереть на своей земле. Это не пустые слова, поверьте, Владимир Владимирович.

Я, как Вечный Жид, устал скитаться по земле.

Разрешите мне вернуться, господин Президент.

Прошу Вас. Умоляю.

С искренним уважением к Вам, Борис Березовский».

Березовского всегда упрекали в том, что его интересовали исключительно деньги – в ущерб окружающим его людям, в ущерб народу, в ущерб интересам страны. Его последнее письмо, по-моему, показывает, что его волновало и нечто большее. А вообще одномерные злодеи существуют только в романах. В плохих романах.

* * *

Другим человеком, чьи интересы мне довелось представлять, был великий актер и режиссер Никита Михалков. Это человек фантастического масштаба. Один популярный еженедельник даже провел опрос на тему: «Кто круче Михалков или Пушкин?» Право, не знаю…

Наверное, кто-то назовет Никиту Сергеевича баловнем судьбы. Знаменитые родители, импозантная внешность, ранний и громкий успех в амплуа киноактера и кинорежиссера, обилие всевозможных званий, наград и престижнейших премий, дружба с сильными мира сего – таких «даров небес» хватило бы на несколько десятков очень успешных судеб. Но лично мне не раз доводилось убеждаться, что за этим гигантским успехом стоят не только огромный талант и удача, но и фантастическая работоспособность, целеустремленность и любовь к искусству.

Никите Сергеевичу особо удаются, на мой взгляд, роли блистательных авантюристов вроде Сергея Сергеевича Паратова. И самого Никиту Сергеевича можно назвать авантюристом в том смысле, что для него нет ничего заведомо невозможного, что он готов «лезть на рожон» и преодолевать преграды, перед которым другие останавливаются в нерешительности, что он ни перед кем не пасует и не соблюдает никаких правил лицемерной «политкорректности».

У Никиты Сергеевича есть наследственная черта, которая, надо думать, передалась ему от отца: он невероятно добр, отзывчив и всегда готов прийти на помощь не только друзьям, но порой и малознакомым людям. Лично для меня минуты общения с этим, не побоюсь этого слова, великим человеком – стали настоящим праздником.

На момент нашего знакомства некоторые критики упрекали Никиту Михалкова в «снобизме» и «барстве». Честно говоря, в общении со мной он подобных качеств не проявлял. Впрочем, в одном из интервью он сам рассказал о происхождении таких представлений о нем: «Я не мог понять, за что меня не любят в классе, когда я честно признавался учительнице, что опоздал потому, что Рихтер играл до трех часов ночи и не давал спать. Я не понимал, что в этом особенного. А у нас за столом такие имена витали, что мало не покажется: „Сережа Рахманинов“, „Паша Васильев“. Велемир Хлебников, по рассказам мамы, спал у нас на рояле, а Маяковского бабушка спустила с лестницы, сказав, что отказывает ему в доме. Все это казалось естественным».

Об этом, впрочем, интересно рассказывал Александр Калягин: «Никиту знали в Щукинском училище как сына Михалкова. Красивый мальчик, женат на Насте Вертинской! Настю все любили: небожительница, изощреннейшая девушка, все по ней дохли, тайно и не тайно. Такая пара – Никита Михалков и Настя Вертинская, такое соединение, органика… То, что он талантливый и красивый, все понимали уже тогда. И красивость, и самовлюбленность, может быть, остались и сейчас – но на другом уровне, на уровне мужика. А вот ту пошловатую самовлюбленность и красивость он подавил в себе. Это армия, флот, ВГИК, приятие факта, что его выгнали. Херувимчик стал мужиком».

Люди, хорошо знающие Никиту Сергеевича, работавшие с ним на съемках, говорят, что, если надо для дела, он будет спать по три часа в сутки и жить в бараке. Какое уж тут барство?

На выборах 1996 года Никита Михалков активно поддержал Бориса Ельцина. Об этом, кстати, пишет все тот же Александр Коржаков: «Ко мне приходили знаменитые артисты, отвергнутые штабом. Тане (Татьяне Дьяченко. – А.К.), например, кто-то внушил, что режиссер с мировым именем Никита Михалков слишком алчный и мечтает разбогатеть во время президентской кампании. Поэтому, когда Дьяченко отказалась от предложений Никиты Сергеевича, Михалков изложил мне суть своего творческого проекта, и я помог ему. Это была одна из сильнейших акций в выборной кампании Ельцина».

Однако уже тогда Михалков говорил президенту: «Борис Николаевич, вы собираете вокруг себя людей по принципу: „Ты их не любишь, значит, иди со мной“. Хорошо, вы уничтожите то, что вместе не любите, а что дальше? На нелюбви, на отрицании, на маргинальном отношении к жизни ничего, кроме войны и хаоса, в России добиться нельзя».

Михалкова всегда раздражало, когда оппоненты Ельцина говорили о президенте в оскорбительном и уничижительном тоне, обвиняли в пристрастии к «известному на Руси пороку» и прочих грехах.

«Я доброжелательно отношусь к Геннадию Андреевичу Зюганову, – говорил он. – Но мне кажется, что он совершает большую ошибку. Ошибка заключается в том, каким образом лидер КПРФ пытается бороться с Борисом Ельциным. Не по-русски это – опускаться до разговоров о президенте, как о человеке, ничего не соображающем, лишенном всякого значения. Говорить в таком тоне о лидере, который избран всенародно и законно, – это удар не по нему, а по достоинству народа.

Ельцин взял на себя гигантскую ответственность за реформы. Да, им сделано огромное количество ошибок. Но мы имеем сегодня возможность открыто и без опаски обсуждать эти ошибки, и даже в глаза и за глаза обвинять и оскорблять президента. Одно это говорит о неоценимых переменах в нашем обществе. Не рабская ли это философия – пнуть старого ослабевшего хозяина, зная, что он не ответит? Не потому ли началась травля, что можно не бояться? Кто, хотелось бы мне знать, из сегодняшних хулителей президента осмелился бы лет 15–20 назад хоть сотую долю того сказать про генсека, да что генсека – рядового завотделом ЦК КПСС. А пили они тоже не слабо».

В этом отношении позиция Никиты Михалкова целиком и полностью совпадала с моей собственной. Впоследствии у нас случались и острые дискуссии, но я по-прежнему отношусь к этому человеку с величайшим уважением, и можно сказать, с преклонением. Как художник Михалков гениален. И искусство вечно, при том что политика – временна.

* * *

Мой доверитель Иосиф Кобзон также относился к тем, кого называют баловнями судьбы. Талант, слава, коммерческий и политический успех – живое воплощение современной «российской мечты». Иосиф Давыдович никогда не искал в жизни легких путей – это признавали даже его враги. Он родился в 1937 году на Украине в трудовой малообеспеченной семье. Его мать была батрачкой-синеблузницей. В семье было шестеро детей – пятеро сыновей и дочь. В 1941 году отец ушел на фронт, а после войны у него появилась другая семья. Мать поднимала детей одна. В Днепропетровске Кобзон поступил в горный техникум и сразу же по его окончании был призван в ряды Советской армии. Увлечение пением привело его в ансамбль песни и пляски, где он и проходил срочную службу. После демобилизации в 1958 году поступил учиться в ГМПИ им. Гнесиных на вокальный факультет. Жил трудно – в общежитии, подрабатывал на разгрузке вагонов, основной пищей была картошка, которую зарабатывал, когда посылали на уборку урожая. Заканчивая институт, он уже был известным молодым артистом, лауреатом всероссийских и всесоюзных конкурсов. Работал много, успешно. Молодость Кобзона была тесно связана с бурной жизнью его комсомольского поколения: не было ни одного события, ни одной стройки, где бы он ни принимал участия. Ему во всем хотелось быть первым – на закладке Усть-Илимской ГЭС, на пуске Братской, Красноярской, Зейской ГЭС. Первым он прилетел к ребятам на остров Даманский после кровопролитного пограничного конфликта. Он объездил с концертами весь Советский Союз: Чукотка, Шпицберген, Камчатка, Дальний Восток, Заполярье, Командорские острова, Север, все республики СССР. Первым в апреле 1980 года Кобзон начал культурное обслуживание советских войск в Афганистане, девять раз он летал туда, был награжден пятью афганскими орденами и орденом Дружбы народов. Военные называли Кобзона «товарищ маршал». Конечно, это была шутка, но по-другому афганские друзья к нему не обращались. После поездки в Таджикистан коллегия Минобороны приняла решение о представлении Кобзона к званию Герой России. В 1986 году он дал концерт в Чернобыле. В 1987 году Иосиф Кобзон был удостоен звания Народного артиста СССР. В 1989 году он был избран народным депутатом СССР. Успешно развивалась и его предпринимательская деятельность – в середине 90-х годов Иосиф Кобзон вошел в сотню крупнейших бизнесменов России.

Многовато для одного человека? Несправедливо? Рождает зависть, которая подчас всего лишь оборотная сторона извечного чувства справедливости? Наверное. Но, думаю, разумный человек не станет культивировать в себе это чувство, понимая, что речь идет о громадном таланте, помноженном на нечеловеческий труд. Плюс, конечно, огромная удача.

Однажды я мягко заметил моему доверителю, что среди его друзей есть люди с сомнительной репутацией и это, наверное, мешает ему и в бизнесе, и в политической деятельности.

«Мне уже 59 лет, – ответил Кобзон, – в моем возрасте не ищут новых друзей. Видите (он показал на фотографии, висевшие на стене) – вот лица тех, кто мне дорог, но с кем я смогу встретиться разве что на небесах…»

На стене висели фотографии Дина Рида, Леонида Утесова, Юрия Гагарина, Андрея Миронова и Отари Квантришвили.

«На поминках Отари Витальевича Квантришвили, – продолжал Кобзон, – я сказал, что счастлив находиться в ряду людей, неугодных режиму, и, быть может, продолжу этот печальный список. Я ведь „лужковец“ и никогда не скрывал этого. Лужков был единственным человеком, который не отвернулся от меня. К сожалению, он и сам был оклеветан теми же людьми, которые развернули против меня кампанию травли».

Тогда я подумал: наверное, беда Иосифа Давыдовича в том, что он слишком прямолинеен, недипломатичен в своих оценках. И еще в том, что он не отрекается от своих друзей – что бы о них ни говорили…

Некоторые журналисты, такие, например, как Лариса Кислинская, о которой речь пойдет ниже, упрекали Кобзона в «связях с мафией». Последовало несколько изнурительных судебных процессов, в которых я помогал своему доверителю отстоять свою честь и достоинство. В какой-то мере это нам удалось. Сегодня, когда Иосифа Давыдовича уже нет среди нас, подробности этих дел не представляют особого интереса. Они никак не очернили его репутацию.

Недавно я случайно наткнулся на интервью одного зарубежного журналиста, который много лет дружил с Кобзоном, но затем, под влиянием непримиримых политических разногласий, стал его лютым врагом. Но даже он признал, что Иосиф Давыдович был прекрасным, добрым, благородным человеком. Такое признание дорогого стоит.

* * *

Владимир Вольфович Жириновский никогда не был моим доверителем, напротив, он однажды выступал моим процессуальным оппонентом. Мне довелось представлять интересы журналистки, которую он оскорбил на глазах множества людей в процессе общения с прессой на выходе из зала заседаний Государственной думы. Журналистка была ко всему прочему беременной, так что сцена получилась совершенно безобразная. При желании вы можете найти эту видеозапись в интернете.

Журналистка обратилась ко мне за юридической помощью, и мы долго обсуждали, что нам делать. С одной стороны, терпеть такое было нельзя. А с другой, Жириновский успешно использовал всякий конфликт для саморекламы и затаптывания в грязь своих оппонентов, так что многие предпочитали с ним не связываться, несмотря на чудовищные обвинения и грязные оскорбления.

В один из дней Жириновский позвонил мне и ледяным тоном пригласил зайти к нему в его приемную в Государственную думу. Я столь же холодно сообщил ему, что если он желает со мной пообщаться, то он может приехать ко мне в офис через пару часов, поскольку в данный момент я смотрю футбол. Никакого футбола я, конечно, не смотрел, но слегка сбить спесь с него не мешало. Ровно через два часа он уже был у меня.

Откровенно говоря, я ожидал увидеть именно того Жириновского, к которому мы все тогда привыкли – громогласного, буйного и непредсказуемого. Поэтому от предложения ему чая-кофе я воздержался, дабы не повторить судьбу одного из его оппонентов, которому Владимир Вольфович плеснул в лицо апельсиновый сок. Однако «великий и ужасный» неожиданно выказал себя милейшим человеком – в его речах не было и тени воинственности. А вообще своим обликом он чем-то напомнил мне старого еврейского портного из популярной песни в исполнении Михаила Шуфутинского:

После непродолжительно разговора «ни о чем» я решил перейти к делу.

– Как же вы можете так поступать? – набросился я на него. – Да еще с беременной женщиной.

– В этом и была моя роковая ошибка, – смиренно признался Владимир Вольфович – я не заметил, что она беременна.

– А если бы и не была, – возмутился я, – значит, женщину оскорблять можно?

Жириновский посмотрел на меня я явным сожалением.

– Ну это же театр. Весь мир – театр и все мы в нем актеры. И у каждого из нас своя роль. У меня, например, роль еnfant terrible российской политики. И я ее в меру своего таланта исполняю. Думаете, мне нравится?

– Полагаю, что очень, – ответил я. – Никто же вас кнутом на эту сцену не гонит.

– Когда как, – горестно усмехнулся Жириновский, очевидно предаваясь каким-то невеселым воспоминаниям. – Однако приходится как зарабатывать на хлеб насущный, тем более что ничего другого на таком же уровне я делать не умею. И вот представьте себе: мальчик из нищей еврейской семьи без особых талантов и без особых перспектив, сам пробивающий себе дорогу. И все же я нашел свое место в жизни.

И он стал перечислять свои звания и награды и, кажется, даже свое движимое и недвижимое имущество.

«Уж лучше бы не нашел», – подумал я про себя.

– Так вот вообразите себе, – продолжал Владимир Вольфович, – что мы с вами играем на сцене в любительском спектакле. Вы – Лаэрт, а я – Гамлет. «И гибну, принц, в чужом краю, клинком отравленным заколот» – c чувством продекламировал он. – А после спектакля мы снимаем грим, переодеваемся и вместе идем распить кувшинчик вина за успех нашего представления. Ну так что же: разве я будут на вас обижаться?

– Разница в том, – возразил я, – что та женщина, которую вы грязно оскорбили, с вами в одном спектакле играть не договаривалась. Это вы со своими однопартийцами и телохранителями играйте – они, наверное, все стерпят. Или с коммунистами, например. Они вам сдачи дать точно не посмеют.

– Мне, право, жаль, – вздохнул Жириновский, – что так получилось. Я готов перед ней извиниться. Может, ей чем-то помочь надо? Квартиру там, или со здоровьем какие проблемы? У нашей партии есть для этого возможности и вообще мы много помогаем людям.

– Мне кажется, – сказал я, – что коль скоро оскорбление было нанесено публично, извиниться вам тоже следует публично. Ваших благодеяний моей доверительнице не нужно. А ваше поведение, надеюсь, рассмотрит депутатская комиссия по этике.

Жириновский ушел. Я долго размышлял о том, в чем заключается секрет его успеха. И не мог понять. На столе у меня лежал сборник статьей Л. Д. Троцкого. Я рассеянно открыл его наугад и прочитал следующие строки: «В любом европейском парламенте вы найдете нескольких депутатов, популярность которых представляется скверной загадкой. Шуты, трусы, болтуны, злые, но даже не забавные, – „состав из канальи, попрошайки и шельмы“, если говорить вместе со стариком Кентом…

Иногда кажется, что просто глупая волна случая подняла ничтожество на высоту. Но приглядитесь внимательно – и станет ясно, что случай был только агентом целесообразности и что именно ничтожность ничтожества была его сильнейшим орудием.

Граф Штернберг избран в австрийский рейхсрат на основе всеобщего избирательного права. Грязный алкоголик, сиятельный Ноздрев, физиономия которого окружена ореолом из плевков и пощечин, Штернберг даже сословным судом чести исключен из числа лиц, с которыми дозволительно драться на дуэли. И однако, после каждой его речи, представляющей грязный поток брани и клеветы, к нему подходят почтенные аграрии и клерикалы и благодарно пожимают руку. Не всякий решится сказать то, что говорит граф Штернберг. Но сказанное им и закрепленное в протоколах уже получает – в силу парламентарного фетишизма – свое самостоятельное бытие и служит свою службу делу порядка и церкви.

Теория естественного отбора учит, что в борьбе побеждает наиболее приспособленный. Это не значит: ни лучший, ни сильнейший, ни совершеннейший, – только приспособленный.

Вот шеренга нищих на церковной паперти. Среди них безрукий слепец, с вывороченными веками, с гноящимися босыми ногами: жалкий, отвратительный остаток человека. Но безучастно проходят купчихи и чиновницы мимо других нищих, а безобразному калеке подают медный пятак. В его калечестве и уродстве – его преимущество. И в той борьбе за существование, какая ведется на церковной паперти, он побеждает оружием своей слабости.

Из двух голодных безработных девушек – при прочих равных условиях – легче и скорее вступит на путь проституции та, у которой слабее развиты чувство личности и сознание человеческого достоинства. А другая, может быть, выпьет карболовой кислоты в конторе для найма прислуги. Выживет более приспособленная. Ее индивидуальная слабость, ее духовная Minder-werthigkeit (неполноценность) превратится для нее в социальное преимущество.

В современном обществе борьба за существование принимает форму конкуренции. Буржуазное гражданское право создает обстановку неограниченной конкуренции в сфере экономической; демократия, – в сфере политической. На семи решетах демократия просеивает и сортирует человеческий материал, чтобы нужные ей элементы поставить затем на надлежащее место. Наивно думать, будто демократия отбирает наиболее „просвещенных“ или наиболее „добродетельных“. Эту работу выполняют экзаменационные комиссии или те высокие жюри, которые занимаются присуждением монтионовских премий. Демократия отбирает нужных ей, тех, что умеют наиболее громко, шумно, выразительно прокричать о ее потребностях.

У каждого человека бывают желания и вожделения, в которых он ни за что не признается вслух. На худой конец – он даст им выражение в форме шутки, остроты, дурачества. В наших обиходных семейных, житейских шутках разряжаются нередко наши подавленные желания, которым культура не дает выхода. Так учит новейшая психологическая школа. Не только у отдельных лиц, но и у групп, клик, классов бывают такие вожделения, которые противоречат общему нравственному сознанию, – и это противоречие тем острее, чем паразитарнее и своекорыстнее характер сословной группы. Человек, отравленный внутренней критикой, стесненный внешней корректностью или отягощенный собственным достоинством, никогда не сможет найти достаточно бесстыдный язык для бесстыдных притязаний своей клики. Тут нужен репрезентативный скоморох.

Дурацкие бубенцы, звонкие и шумные, приковывают к себе внимание, а внимание – уже предпосылка и составная часть успеха. Кто при этих условиях способен надеть на голову колпак, украшенный дурацкими бубенцами, тот становится героем… Против него бессильны гнев и сатира. До поры до времени он выполняет свою миссию. Одно можно сказать с уверенностью: дело, защиту которого история поручает разнузданным скоморохам, проиграно безвозвратно».

Нет, не подумайте – я не провожу никаких параллелей. Случайное совпадение, не более…

Древние говорили: «О мертвых или хорошо или ничего – кроме правды». О том, что правда в рассказах о Жириновском, а что – нет, судить не берусь. Поэтому ограничусь этой небольшой зарисовкой.