Злоключения моего доверителя Сергея Лисовского продолжились. Спустя какое-то время налоговая полиция провела против него настоящую военную операцию, с участием людей в масках, вооруженных автоматическим оружием и одетых в бронежилеты – разве что БТР и танков им не хватало! Сам Лисовский говорил об этом так: «Это общая беда нашей страны – позиция силовых министерств. Все генералы, которые сейчас принимают решения, были майорами тогда, когда предпринимательство было самым страшным грехом в этой стране. И это в них засело навсегда. С этим связана половина наших проблем. Мы имеем геноцид предпринимательства со стороны „силовиков“. Я не говорю, что они плохие, а предприниматели хорошие. Все одинаковые люди со своими плюсами и минусами, но просто в стране есть две идеологии: мы говорим о рыночной экономике и при этом считаем предпринимателей чем-то вроде бандитов. У силовых министерств такое примерно мнение.
И то, что случилось, это проблема не Лисовского. Тут надо говорить о социальном расизме в России. Вот все против Макашова настроились за его проповедь расизма против какой-то нации. Но сейчас самый настоящий расизм против предпринимателей. Крупные чиновники считают чуть ли не за честь лишний раз сказать что-то плохое о крупных бизнесменах и о том, что их надо душить и давить.
Налоговые органы не исключение. Когда показывали выступление одного чиновника налоговой полиции, у него это там проскочило. Он, правда, запнулся, понимая, что с экрана говорить такие вещи нельзя. Запнулся на простой фразе. У него спросили, зачем изъяли у Лисовского иконы, деньги. Он сказал: „А как же? Это показывает, что они богатые“. То есть он считает так: если он покажет, что мы богатые, это снимет с него в общественном мнении обвинение в произволе. Значит, в отношении богатых можно творить произвол. И это страшно».
Что же произошло? Сергей Лисовский исправно платил налоги. Когда после перерасчета его подоходного налога соответствующими бухгалтериями выявилась ошибка, он добровольно доплатил свыше 90 тысяч деноминированных рублей. Естественно, что Лисовский платил налоги на основании справок, представленных теми организациями, где он работал. Какие у него были основания не доверять этим справкам? Он же не бухгалтер! Те претензии налоговой полиции, которые он счел необоснованными, он обжаловал в суде. Что же мешало налоговой полиции дождаться решения суда и лишь в случае его невыполнения со стороны Лисовского применить к нему принудительные меры? Невольно приходила в голову мысль: а не была ли в этом случае налоговая полиция использована какими-то другими службами для оказания психологического давления на Лисовского путем его устрашения?
На эту мысль наводил сам характер действий налоговой полиции. Обыск, вопреки требованиям действовавшего тогда Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, проводился без присутствия Сергея Лисовского. Дверь в его офисе была взломана, хотя в этом не было ни малейшей необходимости. Документы изымались без их описания, просто складывались в коробки и пакеты. Во время обыска на даче Лисовскому был нанесен значительный материальный ущерб, в частности, без всякой необходимости была отключена система отопления, в результате чего полопались трубы. Сергею Лисовскому вообще не объяснили, что именно у него ищут, а ведь он выражал готовность добровольно выдать необходимые следствию документы! Более того, были изъяты предметы, не имевшие никакого отношения к делу: личные фотографии, сабли, ножи, мини-компьютер. Лучше всего, на мой взгляд, на вопрос одного популярного издания: «Кому нужны такие обыски?» ответил композитор Никита Богословский: «Они нужны дуракам, которые хотят выслужиться перед начальством, показав свою расторопность и услужливость».
А потом произошло следующее. Работая 16 декабря 1998 года в своем офисе над жалобой в Генпрокуратуру на действия налоговой полиции, я думал: как же мало изменилось отношение сотрудников наших правоохранительных органов к человеческой личности с тех времен, о которых писал Солженицын: «Есть целая Наука Обыска (и мне удалось прочитать брошюру для студентов-заочников в Алма-Ате). Там очень хвалят тех юристов, которые при обыске не поленились переворошить 2 тонны навоза, 6 кубов дров, 2 воза сена, очистили от снега целый приусадебный участок, вынимали кирпичи из печей, разгребали выгребные ямы, проверяли унитазы, искали в собачьих будках, курятниках, скворечниках, прокалывали матрасы, срывали с тел пластырные наклейки и даже рвали металлические зубы, чтобы найти в них микродокументы…»
Незадолго до этого я получил анонимный телефонный звонок на мобильный телефон. Мне дали понять, что лучше отказаться от дела Лисовского.
Прервав работу над жалобой около полуночи, я вышел в темный двор здания, где расположен мой офис, и направился к автомобилю, чтобы забрать забытые документы. В ту же секунду я ощутил сильный удар по голове и – черная пустота. Очнулся я уже в офисе, в который каким-то непостижимым для меня самого образом я смог подняться – как потом выяснилось, с сильнейшим кровотечением, сотрясением мозга и сломанными ребрами. На двери офиса был кодовый замок. Наверное, выходя, я не захлопнул дверь. О происшедшем дальше мне рассказали уже мои сотрудницы. Я будто бы бегал по офису, кричал, а они пытались остановить кровь, прикладывая к голове холодные полотенца. Приезда врачей я уже не помню. Хорошо еще, что я вышел из офиса один – обычно после работы мы с моими сотрудниками выходили все вместе. Представляю, что могли бы сделать бандиты, если бы на месте происшествия оказался нежелательный свидетель!
К счастью для меня, после пары недель пребывания в больнице я смог снова приступить к работе.
Уже тогда для себя я решил: адвоката, конечно, можно ликвидировать как некую биологическую единицу. Но его невозможно заставить отказаться ни от своих принципов, ни от своих доверителей. Впоследствии мне не раз угрожали. Но эти угрозы никогда не вынуждали меня менять свою позицию.