Вернемся к чеченским авизо. В рамках расследования этого запутанного дела было выделено отдельное производство – о хищении ста килограммов золота в виде юбилейных монет. В этом преступлении как раз и обвиняли человека, чью защиту мне предложили взять на себя. К тому моменту он уже больше года просидел в тюрьме под следствием, и у него несколько раз менялись адвокаты, что самом по себе является дурным предзнаменованием.

Признаться, я от такого предложения поначалу немного оробел: опыта защиты в уголовном процессе у меня практически не было, а тут вдруг сразу – дело о хищении в особо крупных размерах! Но все-таки, поразмыслив, я согласился. Вообще, следует иметь в виду, что «не боги горшки обжигают» и не надо бояться браться за сложные дела, даже если вам кажется, что они превосходят ваши возможности. Даже великий Наполеон Бонапарт, отвечая на вопрос, как он планирует сражение, слегка иронично отвечал: «Ну, надо ввязаться в бой – а там уж видно будет». Вот я и ввязался.

Следствие вел Следственный комитет МВД. Я пришел к следователю, представился и заявил, что хочу ознакомиться с материалами дела. Следователь посмотрел на меня с неподдельным сочувствием и сказал, тяжело вздохнув: «Ну, я, конечно, не возражаю, знакомьтесь. Правда, в деле уже 100 томов. Вот только перед тем, как вы начнете с ним знакомиться, я попрошу вас побеседовать с нашим оперуполномоченным, его фамилия Брежнев».

Это предложение меня несколько озадачило. Из Уголовно-процессуального кодекса мне было твердо известно, что в ходе предварительного расследования уголовного дела адвокат общается только со следователем. При чем здесь какой-то оперуполномоченный? В то же время данная просьба как будто не одержала в себе ничего противозаконного, а посему, поразмыслив, я пришел к выводу, что от меня не убудет, а начинать дело с конфликта со следователем было бы глупо. Вообще, как показал мне мой последующий опыт, в общении со следователями адвокату желательно держаться некоей средней линии: не заискивать, но и не лезть на рожон. Правда, у некоторых следователей в кабинете мне приходилось наблюдать плакатики с цитатой из В. И. Ленина: «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает». И это, разумеется, не способствовало установлению с ними нормальных отношений. Впрочем, иногда оказывалось, что это у них такой юмор.

Раздираемый сомнениями и раздумьями, я вошел в кабинет к оперуполномоченному. Однако первые же его слова рассеяли все сомнения. Пододвинув мне зажигалку и пачку Dunhill (я тогда еще дымил как паровоз), он тут же предложил мне на выбор чай, кофе, колу, минеральную воду и даже, улыбнувшись, огорошил меня словами Воланда: «Какие напитки предпочитаете в это время дня?» И при этом выразительно покосился на внушительный сейф. Наверное, если бы я вдруг попросил коньяка или текилы, они нашлись бы незамедлительно. Но я проявил скромность, ограничившись чаем.

Интеллигентность и доброжелательность всегда подкупают, а когда эти качества проявляет закаленный жизнью боец с преступностью, чья служба, как известно, и опасна, и трудна, это особенно располагает. Оставалось только ждать, когда он, подобно Шерлоку Холмсу, достанет скрипку и исполнит какую-нибудь щемящую мелодию.

Оперуполномоченный Брежнев, как и его знаменитый однофамилец, несмотря на свою сравнительную молодость, был обстоятелен, солиден и нетороплив. Мы не спеша обсудили перемену погоды, недавно разрешившийся столь ужасным образом конфликт Ельцина с Хасбулатовым и дальнейшие политические перспективы. Создавалось впечатление, что Брежнев ловит мои мысли на лету и вполне солидарен с ними. Как после этого было не увериться, что только пристрастные и недалекие журналисты могут рисовать оперуполномоченных, как какую-то разновидность недалеких «лестрейдов» и «грегсонов».

Брежнев между тем осторожно перешел к главному:

– Странно, что я раньше не слышал вашей фамилии. На начинающего адвоката вы никак не похожи, судя по вашим юридическим познаниям.

Признаюсь, мне было приятно это слышать. Недаром же Козьма Прутков говорил, что «поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза». Ну а начинающему адвокату – тем более.

– Вы правы, – ответил я, – кое-какой опыт в юриспруденции у меня, конечно, есть, но вот в адвокатуре я действительно совсем недавно.

– Вот-вот, – оживленно подхватил Брежнев, – я обратил внимание, что у вас удостоверение с сентября этого года (а на дворе стоял октябрь). Стало быть, вы – молодой адвокат, начинающий. И, конечно же, спешите повидаться со своим клиентом.

– Разумеется, – ответил я, – мне необходимо с ним встретиться и подробно побеседовать. Но прежде всего я должен хотя бы в общем плане ознакомиться с материалами дела.

– Да, да, разумеется, – согласился Брежнев и вдруг перешел на совершенно другую тему.

– Я ведь тоже, как и вы, – дитя гласности и перестройки, – неведомо почему он вдруг записал меня в свой круг. – Мы думали, что все эти степы лиходеевы, финдиректоры римские, администраторы варенухи, домуправы никаноры ивановичи, буфетчики соковы и прочие пройдохи скоро исчезнут из нашей жизни, что человечество перейдет в царство общечеловеческих ценностей, добра и справедливости, где никакие оперуполномоченные и вообще будут не нужны.

И не давая мне опомниться, продолжал с горечью:

– А теперь что мы видим? Как при падении Римской империи – одно большое разграбление. Учителя и врачи месяцами зарплаты не получают, а они мешками деньги по поддельным авизо из банков таскают. А тут еще это золото. Я же говорю, куда буфетчику Сокову с его золотыми червонцами до вашего клиента!

Тут я наконец решил слегка прикрыть фонтан его красноречия и осторожно заметил:

– Мне вообще-то не по душе термин «клиент». Знаете, напоминает классическое: «Клиент созрел». Я предпочитаю говорить «доверитель». Потому как нас учили, что подзащитный должен доверять адвокату не меньше, чем священнику или врачу. Но – главное – не мне вам напоминать, наверное, что подозреваемый или обвиняемый считается невиновным вплоть до вступления обвинительного приговора суда в законную силу.

– Да будет вам! – снисходительно улыбнулся Брежнев. – Вы что, в самом деле воображаете, что мы станем держать полгода в тюрьме невиновного человека? Украл он эти золотые монеты, уж поверьте – это мы точно знаем. Имеем, так сказать, для этого необходимые средства. А вот куда он их запрятал – мы пока даже не представляем. А потому у меня к вам, можно сказать, государственное дело. Поговорите с вашим, как там, доверителем. И пусть он вам расскажет, где он зарыл эти монеты. Вы же понимаете, это золото – общенародное достояние. И мы должны сделать все возможное, чтобы его вернуть. Помните: «Граждане, сдавайте валюту!» Тем более ситуация в стране тяжелая, не мне вам объяснять. Он вам поверит. А я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы освободить его из-под стражи до суда. Договорились?

Сказать, что я был возмущен, – это ничего не сказать. Наверное, я или покраснел или побледнел. По-видимому, Брежнев это почувствовал, потому что сразу как-то от меня отпрянул.

– Вы, вероятно, – возмущенно спросил я его, – задумали записать меня в свои помощники? Ну уж извините, я вашу работу за вас делать не намерен.

– Мне кажется, гражданский долг каждого из нас – содействовать раскрытию преступления, – начал было оперуполномоченный, – и в нерешительности остановился, не зная, что сказать дальше.

– Вы, наверное, полагаете, – несколько высокопарно заметил я ему, – что если я закончил институт уже довольно давно, а работаю адвокатом совсем недавно, то уже забыл правила адвокатской этики? Я еще не видел своего доверителя, но твердо знаю, что его жизнь и свобода, его интересы для меня на первом месте. И давить на него я не собираюсь. Какую линию защиты он изберет – той я и буду следовать. Насколько мне известно, он свою вину отрицает. А то, что вы мне предлагаете, называется сделка с совестью.

– Ну, вы не кипятитесь, молодой человек, – начал успокаивать меня Брежнев – вы, наверное, меня не вполне правильно поняли. Я, собственно, это и имел в виду. Конечно, он может продолжать настаивать на своей невиновности. Но в то же время вы, как адвокат, могли бы объяснить ему, что чистосердечное признание и деятельное участие в раскрытии преступления облегчит его незавидную учесть.

– Я полагаю, – возразил я, – что это все вы и без меня ему объяснили. Так что не вижу смысла в продолжении нашего диалога.

С этими словами я встал и вышел, оставив на столе недопитую чашку чая и недоеденную конфету.

Слегка придя в себя, я вновь направился к следователю и в достаточно жесткой форме объяснил ему незаконность и аморальность подобных предложений товарища Брежнева, и даже пообещал, что обязательно буду на него жаловаться. Следователь долго меня убеждал, что ничего плохого они в виду не имели.

– Напрасно, – заметил он, – вы начинаете свой путь в адвокатуре с конфронтации со следствием. Это у вас по молодости. Начитались всяких там речей в защиту Веры Засулич и думаете, что перевернете мир. А вот если бог даст и встретимся лет через пять, вы будете смотреть на это совсем другими глазами. Так что изучайте дело, встречайтесь с вашим доверителем – никто на вас не давит и ни к чему не принуждает.

Меня, откровенно говоря, это только раззадорило. Я ударными темпами, работая днями и ночами, досконально изучил материалы дела. Каких-либо убедительных доказательств вины моего доверителя там я не обнаружил. После этого я несколько раз я обстоятельно беседовал с ним. Он твердо настаивал на своей невиновности и на том, что его просто «подставили».

Мне пришлось дойти до помощника Генерального прокурора. Он отнесся к моим доводам с пониманием и даже посетовал на то, что следствие у нас ведется, подчас, не вполне квалифицированно. Вскоре мне удалось добиться освобождения моего доверителя под залог, а затем дело в его отношении было закрыто, и он был освобожден.