Есть пласт периода «гласности и перестройки», который я и сегодня вспоминаю с ностальгией. Как по мановению волшебного жезла один за другим рушились все былые идеологические «дамбы». Не успел какой-то видный деятель ЦК заявить, что мы никогда не станем печатать Солженицына – и вот уже в «Новом мире» появляются его знаменитый «Архипелаг ГУЛАГ»! Отрывки из него я слушал по «Немецкой волне» еще в юности, а позднее читал его в «самиздате». И, восхищаясь смелостью автора, не мог не отметить для себя, что Солженицын склонен к преувеличениям, к тому, чтобы верить непроверенным слухам, к солидаризации с любыми историческими персонажами, лишь бы они выступали против советской власти. Публикацию этого текста можно было бы только приветствовать, если бы она сопровождалась солидным научным комментарием с приведением подлинных архивных данных, в частности, по числу репрессированных за годы ленинско-сталинского террора. К сожалению, этого сделано не было. И многие до сих пор полагают, что Солженицын был прав во всем.

Как и большинство моих сокурсников, я буквально поглощал прежде запретную литературу и поэзию, перемежая это чтение знакомством с прежде «не рекомендованными» выдающимися мыслителями прошлого и публицистическими статьями «на злобу дня». Не стану скрывать: порой это запойное чтение не позволяло уделять должное внимание самому процессу учебы, так что в моих юридических познаниях образовались существенные пробелы, которые мне пришлось упорным трудом восполнять позднее. Что, впрочем, я делаю до сих пор.

Фантастически сильное впечатление произвело на меня открытое письмо Федора Раскольникова Сталину с его потрясающей по силе концовкой: «Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список ваших жертв, нет возможности их перечислить. Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов».

Тогда мне даже показалось, что это последний гвоздь в гроб сталинизма, что никакое оправдание сталинских злодеяний после этого станет уже невозможным. Только потом я узнал, что Раскольников – в прошлом сподвижник Троцкого, перешедший на сторону Сталина и служивший ему верой и правдой, отважный воин, способный дипломат и посредственный драматург, был одним из столпов «пролетарской культурной политики», свирепым гонителем Михаила Булгакова и других талантливых писателей. История – это «этюд в багровых тонах», рыцарски честных людей «в белых одеждах» там обретается совсем немного.

Хорошо помню, как ночью на кухне читал пьесу Михаила Шатрова «Дальше… Дальше… Дальше», в которой Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Зиновьев, Бухарин и другие большевистские лидеры, равно как и их оппоненты вроде Керенского, генералов Корнилова, Маркова, Деникина и Лукомского встречаются на том свете и продолжают там свои борения. Сегодня это может показаться немного странным, но тогда она произвела на меня ошеломляющее воздействие.

Биографии Сталина, Троцкого и Ленина, написанные Дмитрием Волкогоновым, получившим доступ в самые потаенные архивы, открыли для меня совершенно новые страницы истории. Смущала в них разве что излишняя склонность автора к морализаторству и его стремление переносить современные представления и оценки на деятелей былых времен. В этом плане мне показалась более взвешенной биография Бухарина, написанная Стивеном Коэном, за которой – как сейчас помню – я отстоял в очереди в магазине на Зубовской площади чуть ли не полдня. Позднее этот автор стал большим другом новой, демократической России и предостерегал американскую администрацию от излишнего триумфализма и высокомерия.

С огромным увлечением я читал романы Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» и «Тридцать пятый год и другие годы» и только позднее с огорчением узнал, что целые страницы второго из них писатель, скажем так, не вполне корректно позаимствовал из воспоминаний беглого сталинского «суперагента» в Испании Александра Орлова «Тайная история сталинских преступлений».

В то время я смог наконец подробно узнать о судьбе лидеров антисталинских оппозиций, жертв «московских процессов», чья судьба так заинтересовала меня в школе. Однако главный вопрос – каким же именно образом были получены поразившие весь мир фантастические признания обвиняемых так и остался до конца не проясненным. Меня очень увлекла версия, которую изложил в своем рассказе «Букинист» многолетний колымский узник Варлам Шаламов. Там один из бывших следователей говорил: «Самая большая тайна нашего времени – процессы тридцатых годов. Как их готовили. Я ведь был в Ленинграде тогда. У Заковского. Подготовка процессов – это химия, медицина, фармакология. Подавление воли химическими средствами…

Обладать химическими средствами подавления воли и не применять их на следствии, на „внутреннем фронте“ – это уж чересчур человечно. Поверить в сей гуманизм в двадцатом веке невозможно. Здесь, и только здесь тайна процессов тридцатых годов, открытых и иностранным корреспондентам, и любому Фейхтвангеру. На этих процессах не было никаких двойников. Тайна процессов была тайной фармакологии».

Еще до этого я читал печально знаменитую книгу Лиона Фейхтвангера «Москва, 1937». Фейхтвангер присутствовал на процессе т. н. Параллельного антисоветского троцкистского центра, проходившего в Москве 23–30 января 1937 года.

«Людей, – стоящих перед судом, – пишет Фейхтвангер, – никоим образом нельзя было назвать замученными, отчаявшимися существами, представшими перед своим палачом…

Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику. По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему именно произошло».

Из этого пассажа можно предположить, что физических пыток к обвиняемым, по-видимому, не применяли. Тут что-то другое. Фантастические «признания» участников этого процесса, вроде тайного полета Пятакова на аэроплане из Берлина в Осло по фиктивному немецкому паспорту на встречу с Троцким, производят впечатление скорее неких галлюцинаторных видений, чем признаний, выбитых кулаками, мешками с песком и резиновыми дубинками. В этих грезах, снах наяву, по очень верному замечанию самого Троцкого, действуют не живые люди, а тени, которые свободно перемещаются во времени и пространстве, не сдерживаемые никакими материальными преградами.

О «снах наяву», по-видимому, вызванных воздействием каких-то фармакологических препаратов, рассказывал и Бухарин в одном из писем Сталину из тюрьмы. «Когда у меня были галлюцинации, – писал он, – я видел несколько раз тебя и один раз Надежду Сергеевну (Аллилуеву – жену Сталина. – А.К.). Она подошла ко мне и говорит: „Что же это такое сделали с Вами, Николай Иванович! Я Иосифу скажу, чтобы он Вас взял на поруки“.

Это было так реально, что я чуть было не вскочил и не стал писать тебе, чтоб… ты взял меня на поруки! Так у меня реальность была перетасована с бредом».

Это письмо, среди прочего, свидетельствует о полной утрате воли к сопротивлению и готовности признать любые обвинения. Каким же образом это было достигнуто, если, по словам Анастаса Микояна, «Бухарина не пытали»? Ему, конечно, виднее…

Жена Бухарина писала: «От депрессии его лечили возбуждающими препаратами и, возможно, подавляющими волю его». Неслучайно, в одном из диалогов Бухарина с Вышинским возникает вопрос о реальности внешнего мира: если все, включая самих подсудимых, считают вменяемые им преступления реальностью, то нет никакой возможности это опровергнуть.

Противники данной версии ссылаются на слова самого Бухарина в его последнем слове: «Часто объясняют раскаяние различными совершенно вздорными вещами вроде тибетских порошков и так далее. Я про себя скажу, что в тюрьме, в которой я просидел около года, я работал, занимался, сохранил голову.

Говорят о гипнозе. Но я на суде, на процессе вел и юридически свою защиту, и ориентировался на месте, полемизировал с государственным обвинителем, и всякий, даже не особенно опытный человек в соответствующих отделах медицины, должен будет признать, что такого гипноза вообще не может быть».

Но здесь возникает несколько вопросов. Откуда Бухарин мог знать, что признания объясняют воздействием гипноза и «тибетских порошков»? В СССР любой, кто отважился бы в то время так их объяснять, неизбежно разделил бы участь подсудимых. Так их объясняли на Западе. Так что же, он, Бухарин, находясь в тюрьме, читал западную прессу? Исключено. Эти слова явно вложены в его уста устроителями кровавого спектакля.

Как правило, лица, подвергающиеся воздействию гипноза и фармакологических средств, подавляющих волю, отнюдь и не догадываются, чем в действительности мотивируется их поведение. Они объясняют его тысячами причин – как это видно из того же письма Бухарина Сталину. Тут и необходимость полностью «разоружиться перед партией», и понимание задач по «борьбе с Троцким» (к которому Бухарин в период своей поездки в Париж в 1936 году не выказывал ни малейшей антипатии), и внезапно проснувшаяся к тирану «умная любовь» (хотя еще в 1936 году он отзывался о Сталине со смесью ненависти и нравственного омерзения), и понимание «смелой политической идеи» гигантской чистки и т. д.

Научными исследованиями доказано, что с помощью гипнотического воздействия в сочетании с использованием определенных фармакологических препаратов человеку на какое-то время можно внушить любой образ, любое представление, в том числе и о собственной виновности в преступлении, которого он не совершал. В принципе для погружения в гипнотический сон и внедрение в сознание желаемых образов не обязательны даже некие долговременные манипуляции, произнесение каких-то слов или воздействие психотропных препаратов. Знаменитый монархист Шульгин, принимавший отречение Николая I, серьезно интересовался таинственными явлениями человеческой психики. По его словам, генерал Гришин-Алмазов держал своих адъютантов в состоянии гипноза, но они этого не чувствовали. Известный гипнотизер Орнальдо (Н. А. Смирнов) в 20-е годы одновременно погружал в гипнотический сон до 50 человек, которые «своими глазами» видели, как на арене цирка люди летали, ходили по воде, их разрывали в клочья львы и т. п., и наверняка с готовностью подтвердили бы эти видения на любом суде.

Александр Орлов в своей книге «Тайная история сталинских преступлений», отмечает, что ему не приходилось слышать об использовании гипноза при подготовке первого «открытого процесса», но при этом замечает, что по крайней мере один из следователей НКВД – Михаил Кедров обладал ярко выраженными гипнотическими способностями.

У устроителей «московских процессов» наверняка возникал вопрос: а что произойдет, если на самом процессе подсудимый все же откажется от своих показаний. Такую попытку, как известно, предпринял подсудимый Крестинский на процессе «правотроцкистского блока». На следующий день следователи исправили «недоработку», и он вернулся к своим признательным показаниям.

Сделать это было опять-таки несложно. Любого человека можно запугать какой-то такой ужасной перспективой, которая для него хуже смерти и перед которой он немеет от ужаса и готов на что угодно, лишь бы избежать ее. О том, как это могло происходить, мы читаем в гениальной антиутопии Дж. Оруэлла «1984», где один из руководителей тайной полиции («Министерства любви») тоталитарного государства «Океания» добивается признаний и «саморазоблачения» от политического диссидента Уинстона Смита.

«Вы однажды спросили, – сказал О’Брайен, – что делают в комнате сто один. Я ответил, что вы сами знаете. Это все знают. В комнате сто один – то, что хуже всего на свете… Для вас хуже всего на свете – крысы».

После «комнаты сто один» можно было получать уже любые признания. Например, те, о которых говорил в своем последнем слове А. И. Рыков: «Я изменил Родине. Эта измена выразилась в сношениях с заклятыми врагами советов, в ставке на поражение. В своей борьбе „правотроцкистский блок“ использовал весь арсенал всех средств борьбы, которые когда-либо применялись заговорщическими организациями… Мы подготовляли государственный переворот, организовывали кулацкие восстания и террористические ячейки, применяли террор как метод борьбы».

И уже никому не приходило в голову задать простые вопросы: «Где результаты деятельности этих террористических ячеек и применения террора как метода борьбы? Как мог Рыков организовывать „кулацкие восстания“, будучи в 1929 году членом Политбюро и главой Советского правительства, а позднее – наркомом связи? Кто они, эти „заклятые враги советов“, и каким образом Рыков мог входить с ними в „сношения“, особенно с учетом того факта, что после разгрома „правых капитулянтов“ Рыков опасался даже общаться со своим другом Бухариным?»

А вот отрывок из последнего слова Х. Г. Раковского: «Я, как каторжник, прикованный к своей галере, прикован к „правотроцкистскому блоку“ тяжелой цепью своих преступлений. Я являюсь участником подпольной контрреволюционной троцкистской организации до последнего времени, до моего ареста. Я являюсь активным участником „правотроцкистского блока“. Я совершил тягчайшие преступления перед государством. Я – двойной шпион. В 1924 году я вступил в преступные связи с „Интеллидженс сервис“, а в 1934 году – в преступные связи с японской разведкой».

Еще менее понятно, зачем понадобилось Раковскому – в 1924 году одному из высших руководителей советского государства, убежденному революционеру, героически боровшемуся за советскую власть, эта самая «Интеллидженс сервис».

Впрочем, на самом деле все это, конечно, понятно. Находясь в тюрьме, Раковский в мае 1941 года заявил: «Я решил изменить свою тактику: до сих пор я просил лишь о помиловании, но не писал о самом деле. Теперь я напишу заявление с требованием о пересмотре моего дела, с описанием всех „тайн мадридского двора“ – советского следствия. Пусть хоть народ, через чьи руки проходят всякие заявления, знает, как у нас „стряпают“ дутые дела и процессы из-за личной политической мести. Пусть я скоро умру, пусть я труп, но помните, когда-нибудь и трупы заговорят».

Отмечу, впрочем, что, например, Эдвард Радзинский объясняет признания Бухарина по-другому. Так что отнюдь не настаиваю на этой «экзотической» версии.

На протяжении нескольких ночей я зачитывался романом Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Но еще большее впечатление произвела на меня его небольшая повесть «Все течет». Один из ее героев – Николай Андреевич как раз размышляет над «московскими процессами». Происходит это в момент, когда государство вскоре после смерти Сталина вдруг признало, что кремлевские «врачи-отравители» были арестованы необоснованно и что их признания получены в результате применения «строжайше запрещенных» методов следствия.

До сих пор почти наизусть помню этот фрагмент: «Вспомнилось ему, что на митинге, созванном в связи с процессами 1937 года, он голосовал за смертную казнь для Рыкова, Бухарина. 17 лет он не вспоминал об этих митингах и вдруг вспомнил о них.

Странным, безумным казалось в то время, что профессор горного института, фамилию которого он забыл, и поэт Пастернак отказались голосовать за смертную казнь Бухарину. Ведь сами злодеи признались на процессе. Ведь их публично допрашивал образованный, университетский человек Андрей Януарьевич Вышинский. Ведь не было сомнения в их вине, ни тени сомнения!

Но вот теперь-то Николай Андреевич вспомнил, что сомнение было. Он лишь делал вид, что не было сомнения. Ведь даже будь он в душе уверен в невиновности Бухарина, он все равно бы голосовал за смертную казнь. Ему было легче не сомневаться и голосовать, вот он и притворился перед самим собой, что не сомневался. А не голосовать он не мог, он ведь верил в великие цели партии Ленина-Сталина.

Он ведь верил, что впервые в истории построено социалистическое общество без частной собственности, что социализму необходима диктатура государства. Усомниться в виновности Бухарина, отказаться голосовать значило усомниться в могучем государстве, в его великих целях.

Но ведь и в этой святой вере, где-то в глубине души, жило сомнение.

Социализм ли это – вот с Колымой, с людоедством во время коллективизации, с гибелью миллионов людей? Ведь бывало, что совсем другое лезло в тайную глубину сознания, – уж очень бесчеловечен был террор, уж очень велики страдания рабочих и крестьян.

Да, да, в преклонении, в великом послушании прошла его жизнь, в страхе перед голодом, пыткой, сибирской каторгой. Но был и особенно подлый страх – вместо зернистой икры получить кетовую…

И вдруг государство дрогнуло, пробормотало, что врачей пытали. А завтра государство признает, что пыткам подвергли Бухарина, Зиновьева, Каменева, Рыкова, Пятакова, что Максима Горького не убили враги народа, А послезавтра государство признает, что миллионы крестьян были зря погублены».

Здесь есть неточность – процесс Бухарина проходил в марте 1938 года. Но в остальном Гроссман оказался пророком – все эти преступления государство действительно признало уже во времена перестройки. Что, впрочем, не изменило у очень многих ни их отношение к Сталину, ни к тем временам, ни к тем процессам – достаточно взглянуть на обилие псевдоисторической макулатуры, создатели которых по-прежнему настаивают на виновности жертв террора.

А вот знаменитый роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» моих ожиданий не оправдал. Зная о его трагической судьбе, я ожидал увидеть какие-то страшные «разоблачения» советской власти. Но ничего подобного там не было. И вообще, роман мне показался скучным. И было совершенно непонятно: для чего Хрущев и его приспешники и руководство Союза писателей устроили это позорное гонение на его автора. Уверен: если бы тогда, в конце 50-х годов, этот роман напечатали бы в СССР, ничего страшного для советской власти вообще бы ни произошло. Но именно эта идеологическая косность и нетерпимость во многом стали причиной ее краха.