Сокол, летящий над степью, расцвеченной лиловыми, багровыми и алыми полосами заката, мог бы увидеть, как падает с идала пронзенный копьем рыжебородый человек. Как второй, придавленный тушей коня, с усилием выбирается на свободу и как вскидывает тусклый черный меч навстречу летящему на него гигантском коннику. Как, будто забыв об ушибленной ноге, отпрыгивает в сторону, когда всадник проносится мимо, и одним ударом распарывает брюхо его скакуна. Но кровь не льется в пыль, не падает на сухую траву. Вместо этого узкая черная рана на белой шкуре начинает расширяться. Всадник пролетает по инерции еще два десятка метров, а рана – дыра с неровными пульсирующими краями – все растет, будто втягивая в себя пространство и воздух, плоть и свет. Конный кричит. Его крик разрывает небо над степью, разрывает сосуды в ушах и в носу девушки, которая как раз соскочила со своей рыжей кобылки и бежит к упавшему, пробитому копьем человеку. Она теперь совсем рядом с тем, что еще несколько секунд назад было всадником, а сейчас похоже на разверстый зев невероятной гравитационной аномалии, засасывающей в себя остатки прежнего Стража и все вокруг.

– Отойди! – кричит тот, кто нанес удар черным мечом.

Он делает несколько шагов к девушке. Девушка вскидывает руку. Из носа ее текут красные капли, собираются в струйку, сбегают по подбородку. Смоляные курчавые волосы встали дыбом над головой, по ним пробегают электрические искорки. Она по-прежнему сжимает в руке пистолет.

– Нет, – полурычит-полувсхлипывает она. – Ты не должен был пройти! Ты погубишь всех!

– Отойди от дыры! – орет мечник.

– Нет, Горизонт, – говорит она. – После ничего нет. Ничего.

Девушка поднимает пистолет и стреляет несколько раз подряд. Того, кого она назвала Горизонтом, выстрелы не убивают, но откидывают назад и задерживают – на долю секунды, которая нужна была ему, чтобы подскочить и протянуть девушке руку. Но теперь он не успевает, и черноволосая исчезает в гравитационном колодце. Дыра заглатывает последние сантиметры материи и тоже схлопывается.

Мечник остается один. Совсем один, потому что нет над степью никакого сокола.