Мунташи расстреляли через два дня, на рассвете, просто и буднично. О казни не объявляли, и все же в поле за казармами собралось много народу. Гудвил не понимал, зачем командующему базой понадобилось это представление. Могли бы покончить с ним прямо во дворе, огороженном высоким забором с колючей проволокой, куда не пускали никого из местных. Нет, перебежчика выволокли на степной простор, поставили спиной к забору, напротив выстроили стрелковое отделение. Неподалеку переминался с ноги на ногу и гарнизонный врач, который должен был констатировать смерть преступника.

Занимающийся рассвет только подчеркнул синяки и ссадины на опухшем лице заключенного. Похоже, его несколько раз сильно избили. Низкое солнце пялилось ему прямо в глаза, правый заплывший, а левый нормальный, и левый глаз Мунташи щурился, словно он пытался пробиться взглядом сквозь солнечные лучи и посмотреть, кто же явился на его казнь.

Гудвил знал, что Варгас – сейчас невозмутимо восседавший на своем полосатом скакуне в первых рядах толпы – эти двое суток не сидел без дела. Правда, деятельность его была довольно странной. По мнению Аколита, любой военный адвокат попытался бы построить защиту на невменяемости бывшего капитана. Варгас, напротив, попытался доказать, что Мунташи не лжет. Что заключенный – вовсе не тот Айанчи Мунташи, который прибыл восемнадцать лет назад на Опал в составе 2-й стрелковой роты, а потому не подлежит военному суду Земной Конфедерации. Он заставил Бен-Шимона предоставить ему отпечатки пальцев и генетическую карту Мунташи, а Гудвилу пришлось взять у заключенного пробу крови и слетать на орбиту, к диагносту «Голубой Сойки», для независимой экспертизы. Непонятно, на что надеялся эсбэшник, но отпечатки и полногеномный анализ полностью совпали. Физически, по крайней мере, сегодня казнили именно капитана Айанчи Мунташи, уроженца Внутренней Монголии, бывшего командующего 2-й стрелковой роты. Узнав результат анализа, Варгас, казалось, утратил всякий интерес к капитану и вот только сегодня утром соизволил посетить казнь.

Полковник Бен-Шимон лающим голосом зачитал приговор. В толпе кашляли, чихали, потели и чесались, где-то в задних рядах продавец цецигу-тоса звонко предлагал свой товар, и Гудвил подумал, насколько, в сущности, ненужно и ничтожно все происходящее. Он думал о том, что через двести-триста лет, когда человечество вместе с йер-су, дай-то бог, создаст на этой планете настоящую цивилизацию, там, где они стоят, будут проходить скоростные трассы, ведущие от полей солнечных батарей в пустыне к городам в прохладных предгорьях. О том, что забудут не только о Мунташи, чья кровь вот-вот прольется в пыль, но, скорей всего, и обо всех этих людях, собравшихся поглазеть на его казнь, и о нем, и об Эрмин… Незначительный эпизод истории, недостойный даже того, чтобы остаться в хрониках нового мира. И на мгновение ему стало холодно, словно не капитан-отступник, а он сам стоял сейчас на пороге смерти.

От размышлений его отвлек какой-то звук. Ах да. Приговоренному дали последнее слово. Одновременно он заметил Ласку, пробивающуюся к нему сквозь толпу. Мунташи с усилием выпрямился во весь рост и заговорил на языке йер-су. Его голос резко и четко прозвучал в тихом рассветном воздухе, раскатился над степью, и толпа выдохнула. Странно, но Гудвил понял, что тот говорил, – столько людей мысленно повторили его слова, что их психическое эхо еще долго носилось над степью, как настоящее эхо в амфитеатре.

Ласка оказалась рядом. Мунташи сказал: «Мой старший брат завершит мое дело. Жертвую ему мою кровь и мою жизнь. Славься, могучий Князь Преисподней!»

– Товсь… Целься… Пли! – зло прокричал сержант, командующий стрелками.

Выстрелы защелкали, заглушая слова. Мунташи упал. Взгляд Гудвила метнулся к Варгасу. Тот держал что-то в поднятой руке – кажется, ту самую чашу-аягу, с содроганием понял медик. Будто в ответ на последнюю речь перебежчика Варгас медленно поднес чашу к губам и отпил. Ласка вновь больно сжала ладонь Гудвила, глядя на эсбэшника одновременно с ужасом и с восхищением.

* * *

Он все же зашел попрощаться тем вечером, когда первые, нежно-розовые перья заката начали разгораться в небе. Лицом он был уже где-то не здесь и смотрел на своих недавних спутников как будто издалека.

Ласка с Гудвилом тоже собирались – делать на Опале им было больше нечего. Они в молчании паковали рюкзаки, Гудвил заботливо укладывал инструменты, сворачивали совершенно ненужные больше спальники, все что угодно, лишь бы не обсуждать то, что произошло утром.

Варгас, нагнувшись, приподнял полог и вошел. У него на плече тоже висел небольшой рюкзак, на поясе – привычный меч, больше никакого оружия, да оно ему было и не нужно.

Гудвил выпрямился.

– Ты все же поскачешь?

Великие конные состязания перенесли из-за казни, но сегодня Коб объявил, что скачки благословлены богами земли и небес – в том числе чтобы почтить память икбичи Мунташи. Икбичи. Пророк или предтеча – так это можно было перевести. Если бы Гудвилу не было настолько тошно, он бы непременно задумался о значении этого титула, но думать вообще не хотелось.

Варгас пожал плечами, от чего рюкзак сполз, и эсбэшник перехватил его уже в полете.

– У меня есть выбор?

– Выбор всегда есть.

– В самом деле?

Под его взглядом медику стало совсем неуютно, впрочем, не впервые.

– Ты ничем ему не обязан, – тихо проговорил британец, глядя в пол. – Он мог кричать что угодно, мог хоть глотку себе перерезать и заявить, что это жертва в твою честь, а ты не обязан вестись. Говорю тебе как друг. Если, конечно, ты считаешь меня другом.

Варгас ничего не ответил ему, а вместо этого вдруг сказал:

– Гермиона, пойдем.

И та потянулась за своим рюкзаком и за кобурой с пистолетом – им она обзавелась позавчера. Говорила, что выменяла на ярмарке на свои кольца, хотя последнее было сомнительно. Скорей, отвела торговцу глаза и украла. Гудвилу пистолет, маленький гибридный «Глок», сразу не понравился, но возражать он не стал. Все они были тем вечером не в духе и сильно на нервах.

Медик вздрогнул и быстро вытянул длинную руку, преграждая девушке путь.

– Ты не можешь взять ее с собой.

– Это как раз ее выбор, – тихо ответил эсбэшник.

– Томас, – сказала Ласка.

Она давно его так не называла.

– Томас, ты знал с самого начала. Я пойду с ним. Ты вернешься на Землю. Это не обсуждается.

Гудвил яростно пнул ящик с инструментами и заорал:

– Еще как обсуждается! Зачем она тебе? Все равно все пошло через задницу, Мунташи с нами нет, некому провести тебя в другой мир, если он вообще существует! Вы просто будете бессмысленно носиться по степи…

Он умолк под холодным взглядом Варгаса.

– Если мы будем просто носиться по степи, – без выражения произнес эсбэшник, – то чего ты вообще дергаешься, Аколит? Поскачем и вернемся.

– Ты не знаешь, что задумала эта орда. Что они сделают с тобой и с Эрмин…

Варгас тихо рассмеялся. Гудвил почувствовал, как глупо и стремительно краснеет. Конечно, с Варгасом никто ничего не сделает, а пока Эрмин под его защитой – и с ней тоже.

– Я еду с вами, – рявкнул он.

– Нет, не едешь! – взвизгнула Ласка, ощерившись, как ее лесная тезка.

– Я буду ждать снаружи, у старта скачек, – врезался в перепалку Андрей. – Но недолго. Когда солнце коснется этого их хвостатого шеста, мы начинаем.

И вышел, снова закинув рюкзак на плечо и придерживая оттопырившийся на боку меч.

Едва полог за ним опустился, как Ласка выдрала пистолет из кобуры и прицелилась в Гудвила.

– Клянусь богом, Томас, я ногу тебе прострелю, если ты не останешься здесь.

– Ты не сняла его с предохранителя.

Взгляд девушки на мгновение метнулся к оружию, и этого мгновения Гудвилу вполне хватило, чтобы выхватить ствол у нее из рук.

– Ты не умеешь стрелять, – терпеливо сказал он, – не умеешь выживать в глухомани и даже на лошади ездишь хреново. Животное слушается тебя, только пока ты держишь «путы», а это быстро выматывает. Поедешь со мной.

– Нет.

– Почему? Потому что я якобы умру?

– Ты не якобы умрешь, – оскалившись, проговорила она. – Но дело даже не в этом. Почему, по-твоему, я вообще поперлась сюда?

Гудвил развел руками. За все эти месяцы – фактически годы, если считать перелет, – медик так и не понял, зачем Гермионе Абеляр понадобилось лететь с ними на Оникс и на Опал.

– Эти твои пророчества, – нерешительно произнес он. – Ты постоянно твердила мне, что должна быть с Варгасом, но так и не сказала зачем…

Тут он уставился на пистолет в собственной руке. Зачем ей пистолет? Для защиты, но от кого – от степняков, от военных? Или не для защиты? И почему она никогда не говорит, что будет после того, как они пересекут границу между мирами, если граница, конечно же, существует?

– Томас, ты же умный, – хмыкнула Ласка. – Додумайся сам.

Она подхватила рюкзак и, обойдя Гудвила, точно столб, тоже выбралась из палатки. Медик сунул пистолет за пояс, подобрал свое снаряжение, попытался вспомнить, взял ли канистру с водой, не вспомнил и в каком-то нелепом ступоре двинулся следом.