«Сегодня утром было очень ветрено, да еще и снег пошел. Это в разгар местного лета! Я наружу и носа не казал, а вот мои спутники отправились прогуляться. Эх, молодость, молодость. Правда, у Варгаса эта молодость относительная и предельно неестественная, но меня бы не удивило, если бы он вдруг решил понырять с утесов в бушующие воды фьорда. Почему бы и нет? Человек с дыркой в груди вместо сердца способен и не на такое.

Потом он заперся у себя, в общем, к просмотру записи мы приступили только после обеда. Надо сказать, что у психиков есть как преимущества, так и слабости. Например, если бы сержант Викия был сейчас с нами, мы получили бы воспроизведение куда лучшего качества, чем способен показать нейролинк. Но сержанта Викии на планете нет, и для внесения мыслезаписи допроса в архив он пользовался “буйками” – а вот это как раз намного хуже, чем у шунтированных.

Как бы то ни было, мы разместились в нашей переговорке, и Варгас вывел запись на экран. Изображение было нечетким, да еще и двойным, как будто поверх основной линии накладывались какие-то воспоминания или представления заключенного. В этих двойных кадрах присутствовали и личные моменты, о которых я писать не буду, и бои с противником – разобрать, птицы это или летучие рыбы, не удавалось, потому что в основном мы видели картины орбитальных бомбардировок, изредка – корабли так называемого Врага, похожие на огромных воздушных медуз и, кажется, правда живые. Один раз промелькнул момент, в котором такой корабль был сбит нашей артиллерией и полетел вниз, распадаясь на части. Из него действительно посыпались крылатые силуэты, но шонхоры это, дроны или какие-то летательные аппараты, сказать было сложно. Большинство скосили очередями. Часто мелькало лицо красивой молодой женщины восточного типа, видимо, той самой Ылдыз (ее изображения в архивах военных не сохранилось), и властного мужчины средних лет, то в халате, то в кожаных, украшенных тиснением доспехах, очевидно, Бочул-хана. Много раз мы видели степь и скачущих по ней идалов, венчики трав, солнце на закате, а однажды мне показалось, что рядом с Мунташи (тот как раз тоже мчался на своем идале) скачет огромного роста всадник в плаще, красном, как заходящее солнце. Но, может, то была лишь игра света на глади мелких солончаковых озер, которыми усыпана степь.

Основной же сюжет воспоминания, или грезы, или даже духовного путешествия Мунташи был таков.

Поначалу он сидел у костра. Судя по тому, что и как он видел, Айанчи Мунташи был в тот момент маленьким мальчиком. Напротив сидел, а иногда вставал и приплясывал старик в широком кожаном, расшитом бусинами и фигурками наряде, в головном уборе с перьями, как у индейцев Северной Америки, и с расписанным бубном. Он колотил в бубен, плясал и бросал в костер травы. Двое сидели в заросших соснами предгорьях, на берегу реки, и был вечер, переходящий в ночь. Шаман взывал на не понятном ни мне, ни мальчику языке. Тут надо сказать, что иногда это был старик-шаман, а иногда, будто из второго плана, прорывалась картина трех тощих старух, завернутых в тряпье и куривших ветви кустарника, так что тяжелый душистый дым стлался под пологом юрты. И все же я решил, что к основной линии этого видения принадлежит именно старик, а шаманки накладываются из более поздних воспоминаний.

Потом – сложно описать, но так показалось, – душа мальчика или его двойник как бы отделился от тела и пошел вверх по течению реки. Он шел на закат, горящий над недалекими горами и покрывавшим их лесом. Иногда мне чудилось, что рядом с ним летит большая птица с ярким разноцветным оперением, но видно было ее на самой границе зрения, то ли есть, то ли нет.

Через какое-то время мальчик вышел к излучине реки и повернул налево. Там стоял большой черный пень, а на пне – кипящий котел, хотя огня нигде не было видно. В этом котле варились человеческие головы и головы скота. Тут мне стало очень не по себе, и я даже порадовался, что запись перелита через “буйки”, а не воспроизводится прямо у меня в голове.

За спиной мальчика виднелась дорога, ведущая в самую чащу леса. По дороге вереницей шли люди или тени людей. Один из них оглянулся – это был тот самый старик в орлином головном уборе и с бубном. Ребра его были выломаны, а в груди дымилась черная дыра, будто кто-то вырвал старику сердце, и одежда была заляпана кровью. Мальчик всхлипнул и двинулся за ним следом.

Постепенно тени куда-то исчезли, но впереди показался огонь. Это был небольшой вулканический кратер, из которого выбивалось пламя, и душа мальчика или его двойник направился прямо туда.

Потом какое-то время ничего не было видно. Затем картинка снова прояснилась. Ребенок стоял на перекрестке посреди пустоши. Здесь было сумрачно, но это не был сумрак ночи, заката или предрассветного часа. Казалось, что тускло светится само небо, никогда не знавшее солнца. Через пустошь вели семь дорог. Здесь тоже поблескивали под тусклым небом солончаковые озера и водоемы, и в них ворочались какие-то существа, к которым не хотелось приглядываться.

Мальчик двинулся по средней из дорог и через некоторое время вышел к черному, кипящему смолой (или густой черной грязью?) озеру. Вниз вела лестница. Мальчик спустился по девяти ее пролетам. Ступени тянулись вдоль почти отвесного склона, и в скалах там были выбиты изображения девяти черных чудовищных быков. Спуск продолжался долго, как будто расстояние оказалось намного больше, чем выглядело с берега. И спустившись, ребенок оказался на берегу синей реки, через которую была протянута тончайшая нить или волос.

Мальчик перешел реку по этому волосу, ни разу не оступившись. На том берегу он оглянулся через плечо. Толпы теней, похожих на те, что он видел в самом начале, штурмовали реку. Они пытались пройти по волосу на тот берег (как мне подумалось, берег живых), но все падали, а из воды высовывались уродливые зубастые морды и глотали их. Тогда юный путник отвернулся и снова пошел вперед. Впереди забрезжила какая-то очередная колоссальная конструкция. Замок из темного железа, стоящий посреди то ли озера, то ли моря – границы терялись во мраке, где черная вода сливалась с черным небом. А прямо по воде вышагивал высокий вороной конь. Нет. Приглядевшись, я понял, что конь полосат, как зебра, одна темная полоса, одна светлая, но зеброй он явно не был. На жеребце была богато украшенная сбруя, а грива заплетена в косицы, и каждая увешана глухо бренчавшими колокольчиками. Когда видение приблизилось, оказалось, что конь шагает вовсе не по воде. В озере клубились морские змеи или другие гады, подставлявшие под копыта свои чешуйчатые спины. На спине этого странного коня сидел всадник в черном одеянии и в чем-то вроде черного клобука или капюшона, скрывавшего его лицо. За спиной его виднелась рукоять меча. Я внимательно к нему пригляделся, но это ни в коем случае не была катана Варгаса. Это был огромный меч с рукоятью из золота, с двойной гардой, что-то вроде тех цвайхендеров, которыми орудовали ландскнехты в средневековой Европе. Подъехав к мальчику, всадник остановил коня. Ребенок шагнул вперед, думаю, для того чтобы заглянуть под капюшон и увидеть лицо, – и тут Варгас ни с того ни с сего остановил запись.

Я чуть не заорал от возмущения. Ведь наверняка между мальчиком и всадником должен был состояться разговор, из которого мы могли почерпнуть нечто важное, но тут Эрмин вонзила свои коготки прямо мне в предплечье и прошипела: “Поверь, Том, ты не хочешь знать”.

И я ей, как ни странно, поверил. Впрочем, что тут странного – она предсказала эту нашу экспедицию задолго до того, как Варгас вышел из комы, или вернулся с того света, или где он там был, и предложил мне составить ему компанию. Может, у нее и не было явных эпилептических припадков, которые обычно сопровождают видения пророчиц, но что-то она, несомненно, видела. Она даже предсказала, что я погибну в этом походе. Возможно, именно поэтому я и взялся за записи…»