РАССКАЖИ МНЕ СКАЗКУ

Расскажи мне сказку, обещаю:

Буду слушать, не перебивая,

Прежде чем за несколько мгновений

Рухнуть в паутину сновидений.

Расскажи о старом и забытом:

Почему на море шторм бушует,

Что таится в том шкафу закрытом,

Отчего отныне шут горюет.

Про озёрных дев и их охоту,

Про чердак с манящим и запретным

И про ведьм, летающих на мётлах

В самом тёмном часе предрассветном.

Про морских чудовищ покорённых,

Зеркала, куда нельзя смотреться,

И про призраков неугомонных,

А ещё людей с чернильным сердцем.

Расскажи про монстров под кроватью,

Про луну багряную и волчью,

Про любовь и демонов крылатых,

Разговоры с призраками ночью.

Про народ за дикими лесами,

Комнаты, похожие на души,

Про дома, ожившие с годами,

И про тех, кто им исправно служит.

Расскажи мне сказку, обещаю,

Буду слушать, не перебивая.

И пока твой голос тихо льётся,

Сон дурной ко мне не подберётся.

ЧЕРДАК

Ночью лунной и звёздной баюкала мама меня,

Одеялом лоскутным хотела укрыть от бед,

Перед сном вместо сказок и всех колыбельных она

Повторяла, как заклинание, строгий завет.

«Ты играй, где захочешь, – но помни наш разговор:

Будь свободнее ветра, что веет с вешних полей,

Будь резвее и громче реки, что несётся с гор,

Только дверь на чердак открывать никогда не смей».

В детстве, помню, мне мама длинные косы плела,

Украшала цветами – и каждый был тайный знак:

Для защиты – барвинок, для смелости – белена,

Львиный зев от обмана, в бессонницу – красный мак.

Говорила она: «Веселись, сколько хватит сил,

Будь собой, вольной пташкой повсюду порхай и пой,

Жадно пей эту жизнь, до упаду резвись, пляши,

Только дверь за сургучной печатью вовек не тронь».

Вечерами, когда провожала меня гулять,

Мне дарила шиповник, шептала она у дверей:

«Если влюбишься крепко – прошу, не теряй себя,

Если чарам поддашься его – ни о чём не жалей.

Ты гуляй под луною и пей вино допьяна,

В заповедном саду отдохни и наешься всласть,

Ты от жизни бери сколько хочешь – вволю, сполна,

Только ключ от чердачной двери не стремись украсть».

Если б знала ты, мама, как сладок запретный плод,

Как прекрасна та птица, парящая в небесах,

И красив тот цветок, что в закрытом саду растёт, —

Ты б запретную дверь, клянусь, отворила сама.

И однажды в ночи, утащив твой заветный ключ,

Поднялась я по лестнице с тусклой свечой в руке,

Отворила замок, разломила печать-сургуч,

И тогда я узнала, что скрыто на чердаке…

В этом тесном пространстве курился тягучий дым,

У окна с помелом закипал ведьмовской котёл,

Пахло мёдом и воском, полынным и травяным,

От костей, фолиантов и склянок ломился стол.

Между ними металась она – беспокойная тень

С необузданной страстью в зелёных горящих глазах,

На лице ни морщинки, кожа – шёлковый гобелен,

Ни сединки в распущенных чёрных её волосах.

Но, почуяв меня, обернулась, – взглянула зло:

«Что наделала ты? И зачем отворила дверь?

Ведь придётся тебе разделить со мной ремесло,

Потому что не вытравить ведьмину кровь из вен».

И стояла она в окружении сотен свеч,

И стояла я перед ней – холодна и нема,

Понимая теперь, что хотела она сберечь

Дочь от правды, которой всегда чуралась сама.

Если б знала я, мама, что скрыто на чердаке,

Если б знала, какой тайной силой меня влекло,

Если б знала цветы, которые были в венке, —

Я б запретную дверь, клянусь, отворила давно.

ЧАЙ С ПРИЗРАКАМИ

В старинной чашке с золотым узором

Пускает пар душистый горький чай.

Я слышу шёпот призрачного хора:

Фарфор поёт, готовый отвечать.

Он помнит руки всех своих хозяек,

Их судьбы, тайны, горести и смех,

Напитков вкус, рисунок из мозаик

На деревянном кухонном столе,

Тональность скрипа той буфетной дверцы

И драму чашки с золотой каймой:

Сервиз разбитый, как девичье сердце,

Когда невеста стала вмиг вдовой.

Другая – из глазури обожжённой,

Она до дна просолена от слёз,

На ней следы от губ двоих влюблённых,

Которым вместе быть не довелось.

А чашка с розой помнит вкус отравы,

Как сделал граф свой роковой глоток,

Как тот, кто в жизни был последним скрягой,

Познал судьбы безжалостный урок.

А у другой, из кобальта и злата,

Имеется красноречивый скол:

Свидетелем страстей представ когда-то,

Та чашка пала жертвою на пол.

Во всём многообразии посуды

Лишь чашка с незабудками молчит.

Она хранит секрет о лжи и блуде,

Да только чай предательски горчит.

Вокруг клубятся тени – мне не страшно,

Пока царит в гостиной полумрак

И крепок он, как чай в щербатой чашке,

Здесь призраки со мною говорят.

Мы пьём настой из мяты и душицы,

Фарфор поёт, над чашкой вьётся пар,

Который может в призрак превратиться,

Когда его пробудит редкий дар.

Седеет ночь, и призраки бледнеют,

А я сижу, внимая их речам.

Когда прольётся свет, исчезнут тени,

Оставив недопитым крепкий чай.

МИФ О ШТОРМЕ

Говорят, что шторм не усмирить,

А возможно только переждать,

Я тебя не стану убеждать,

Будто море лодку пощадит.

Только есть об этом старый миф —

Как отважный юноша хотел

Успокоить шторм и морю пел

Песни колыбельные свои.

Жил прибрежный город среди скал,

Принимал торговые суда,

И порою их ждала беда,

Если шторм на море бушевал.

Говорили, что виной тому,

Скованный цепями в западне,

Обитает страшный змей на дне,

Пойманный силками в старину.

И несутся волны к берегам,

И бушует море все сильней,

И в плену ворочается змей,

Угрожая смертью кораблям.

Так и скалы встретили волну.

Были стены города крепки.

Был бы храбрый воин – взял силки

И разящий чешую гарпун.

С голыми руками кто пойдёт?

К змею кто полезет на рожон?

Только наш храбрец вооружён

Чарами, сплетёнными из нот.

Он пришёл на берег и запел

Плавный незатейливый мотив,

И настолько голос был красив,

Что уснул в пучине страшный змей.

И теперь, когда на море шторм,

Музыкант сидит на берегу —

И в ответ оно поёт ему,

Медленно теряя свой напор.

Пусть стихию нам не одолеть,

Штормовое море не унять,

Только колыбельной приласкать

Можно и чудовищ, и людей.

В СКАЗКАХ ТАК ЗАВЕДЕНО

В сказках так заведено:

Бойся ты веретено,

Мачехе своей не верь,

Запирай от волка дверь,

Не проси гостинец тот,

Что в чужом саду цветёт,

Не откладывай побег

И не будь красивей всех.

С ведьмой ты не говори,

Красных яблок не бери,

Будь послушна и нема,

Если жжётся крапива.

Младших братьев не балуй,

Развлекайся на балу,

В полночь уезжай домой,

В башне запертой не пой.

Просьбу мужа выполняй,

Дверь в коморку отворять

Не пытайся, а не то

Ты простишься с головой.

С незнакомкой не ходи,

Брось волшебные бобы,

Сердце береги всегда

От осколков, зла и льда.

Домик с пряничной трубой

Обходи ты стороной

И орех волшебный тот

Не пытайся расколоть.

Зря огниво не ищи,

А свечами из вощин

Освещай свой трудный путь,

Стойко-оловянным будь.

Флейты зов не слушай ты,

Не броди до темноты

В чаще леса, а не то

Повстречаешься с бедой.

Знают все: и стар, и млад,

Что нам сказки говорят.

Отчего же каждый раз

Умудряемся попасть

Мы в грозящую беду,

Но гневим всегда судьбу?

Так доверчивы порой,

Что теряем путь домой.

Мы наивны и смешны,

От отчаянья грешны,

Безрассудны и пьяны,

Если сильно влюблены.

Беззаботны и просты,

Расточительны и злы,

Любопытны и скупы,

Суеверны и глупы,

Как толпа простых невежд,

Но всегда полны надежд.

Может, кто-то и о нас

Сочинит однажды сказ.

МОНСТРУ ПОД КРОВАТЬ

Я боялась тебя. Оставляла зажжённым фонарь,

Чтобы ночью постель освещалась защитным кругом.

Я боялась тебя. И мне виделся сущий кошмар,

Будто тень выползает из шкафа и прячется в угол.

Я боялась тебя. Ты нарочно будил по ночам:

Скрёб оконные ставни и пол под моей кроватью,

Запирался в шкафу и оттуда стенал и стучал,

Точно заживо был погребён колдовским проклятьем.

Не боялась тебя. Одеяло мне было бронёй.

Под подушкой я оберег от кошмаров хранила.

А потом извелась: как же монстру живётся со мной?

Потому что в ответе за тех, кого приручила.

Я по жизни встречала немало пугающих скопищ

И теперь признаю: ты – добрейший из всех чудовищ.

ГРУСТНЫЙ ШУТ

В одной мифической стране

Жил самый грустный шут.

Он сам – в улыбчивой броне,

Но вот глаза не врут.

А в них была его печаль.

Забыв покой и сон,

Шут оттого сильнее чах,

Что тайно был влюблён.

Не в прачку, служку, не в успех,

Не в музыку и хмель,

А в королеву – ту, чей смех

Был звонче, чем капель.

Он сердце вырезать хотел,

Мятежный дух гневил,

Но в том его земной удел —

В страданьях от любви.

При всех он шут и балагур

В звенящем колпаке,

А сам безмолвен и понур,

Как рыба на крючке.

И королева как-то раз

Заметила подвох,

С тех пор не отводила глаз,

Взгляд – как чертополох

Был колок, цепок и жесток —

Избавиться нельзя.

Сама – прекрасна как цветок,

Шипом сердца разя.

Однажды встретились в саду

Та роза и сорняк.

На радость или на беду,

Шут покраснел, как стяг.

И в королеве победил

Пытливый интерес.

Её вопрос его смутил,

И весь задор исчез.

Оставшись с ней наедине,

Колено преклонив,

Он правду выдал о своей

Отчаянной любви.

Никто не видел, как в саду

Спустя короткий миг

Её горячий поцелуй

К его губам приник.

Был страсти полон их роман,

Никто не знал о том,

Что королевская жена

Встречается с шутом.

И страх, как червь, сердца точил

За грязный их обман.

В той в червоточине возник

Один коварный план:

Убить того, кто им мешал, —

Низвергнуть короля,

Пока он первым не узнал,

Что неверна жена.

И яд на губы нанесла,

Чтоб ночью стать вдовой.

И поцелуй смертельный стал

Пьянее, чем вино.

Наутро объявили всем,

Что умер их король.

Когда утихла скорбь в стране,

Жена взошла на трон.

Отныне власть в её руках,

И верный шут у ног.

Он королеву развлекал,

Поддерживал, как мог.

Он пел, гримасничал, шутил

И веселил гостей,

Её вниманьем дорожил,

Был предан только ей.

В постели ночью согревал,

А днём был в свите туз,

И каждый в замке обсуждал

Порочный их союз

Но всё разрушил тот, кто мёртв,

Явившись отомстить.

И призрак короля с тех пор

Хотел их погубить.

Любовников с ума сводил

И требовал ответ,

А в зеркалах заметен был

Знакомый силуэт.

Он приходил к ним по ночам,

Ложился в ту постель,

Где прежде оставался сам

С супругою своей.

Он их преследовал и звал,

Кошмары насылал,

Проклятья на ухо шептал,

Стенал и завывал,

Кружил, назойливый и злой,

Как рой голодных мух,

И навсегда забрал покой

У них зловредный дух.

Они боролись, как могли:

Молитвой по ночам

И травами для ворожбы,

Чтоб духов отогнать.

Но призрак сам как горький яд

И отравил им жизнь:

Потух у королевы взгляд,

Морщины собрались.

Бледна, как мел, нема, как тень,

В конце концов она

Не выдержала этот плен

И бросилась с окна.

О королеве сотню дней

Скорбел и плакал люд,

Но в королевстве всех грустней

Был седовласый шут.

ЧТО БЫЛО РАНЬШЕ

Здравствуй, моё милое дитя.

Утоли напрасную тревогу,

Не волнуйся больше за меня,

Лучше позабудь ко мне дорогу.

Не спеши запреты порицать,

Мне самой невыносимо больно.

Я сегодня утром у крыльца

Волчий след увидела невольно.

Мой ночной кошмар меня настиг.

Вот уж кто нашёл ко мне дорогу.

Не к добру, что лес сегодня тих.

Месть уже у самого порога.

Дверь я запираю на засов,

Только зверь по лесу где-то бродит.

По ночам я слышу волчий зов:

Он меня преследует, изводит.

Столько лет искал мои следы,

Что уже в покое не оставит.

Я его запомнила другим,

Жаль, что память шрамы оставляет.

Был он, точно солнце, светел днём,

Вечерами пел мне серенады,

Только по ночам, голодный, он

Просыпался зверем беспощадным.

Сколько я ни думала тайком,

Кто он – человек в звериной шкуре

Или зверь он в облике людском,

Не смогла понять его натуры.

Пересилил страх любовь мою,

Пусть и ныло сердце от разлуки,

Я бежала. В спину ветер дул,

Раздавался вой – протяжный, жуткий.

В молодости глупая была,

Знала, что мы с ним не будем вместе.

Я его однажды предала, —

Он решил, что я достойна мести.

Я его любила, как могла,

Только не смирилась с тайной гадкой.

От него однажды удрала,

Он решил, что мы играем в прятки.

Сквозь дожди, метели и туман

По горам, лесам, гнилым болотам

От него бежала, точно лань,

Он решил – открыт сезон охоты.

Шла любви и злу наперекор.

Только время нас не примирило.

Столько лет прошло с тех давних пор,

А прощенья я не заслужила.

В лунном свете видела оскал.

Лязгали клыки или капканы.

Годы шли, я думала – пропал,

Но клыки не забывают раны.

Он придёт за мной из той поры,

Где светлы и юны наши лица.

В час, когда затихнут топоры,

Суждено недоброму случиться.

Обо мне, родная, не горюй —

Сила измеряется в отваге.

Мой тебе прощальный поцелуй

С нежностью оставлен на бумаге.

Жизни не бывает без потерь.

Прошлое не вырвешь сразу с корнем.

Знай, что в каждом сердце есть свой зверь,

Тот, которого мы сами кормим.

Помни, что любовь – лесной капкан,

Если попадёшь – оставит шрамы.

Осторожной будь, не верь в обман.

И на нашу долю хватит драмы.

В сказку верь. И в чудо. И в себя.

Напоследок крепко обнимаю.

Прежде чем найдёт меня судьба,

Я закрою дверь и ключ сломаю.

В клочья то изорвано письмо

И развеяно оно над лесом.

Горькой тайне сгинуть суждено.

Пахнет в чаще смертью и железом.

Кто кого, увы, не уберёг,

Знает только той беды виновник.

Вот мелькает алый огонёк.

Край плаща цепляет злой терновник.

ЗЕРКАЛО

Говорили мне: если придёт беда,

Воле чувств поддаваться не торопись,

Если горько заплачешь – то никогда

В это зеркало, милая, не смотрись.

С виноватым лицом пред собой не стой

И – как бы ночь твоя ни была темна —

Не взывай в отчаянии к той, другой,

Что в зеркальной глади заключена.

В отраженье помощи ты не ищи,

Реками слёз своих не питай юдоль,

Помни, что чарам, как и китам большим,

Нужно немного: воля, вода и соль.

Только когда моя боль стала горька,

Я позабыла полностью тот запрет

И оживила в зеркале двойника,

Чтоб ему за меня догорать и тлеть.

Пусть заберёт другая печаль в глазах,

Взвалит на плечи бремя былых обид,

Чтобы у той, кто взращена на слезах,

Сердце узнало, сколько моё болит.

Только в том был коварный её обман,

И пока я металась в своей борьбе,

Та, другая, промчалась, как ураган:

Что встречалось ей – все забрала себе.

Потому перед ней я опять стою,

Потому и прошу у неё ответ:

Отчего я не чувствую, что живу?

Отчего не могу ни играть, ни петь?

И с тоскою глядит на меня она,

И в ухмылке измученно рот кривит:

«Без печали – и радости не видать,

А без сердца, увы, не познать любви,

Ведь отныне оно – у меня в груди,

И все песни твои – на моих устах.

Что ты сделала, милая, погляди,

Стала ты отражением в зеркалах.

Не о том ли меня заклинала ты?

Чтобы в сердце огонь навсегда затих?

Твой погашен пыл и глаза пусты.

Только кто же остался из нас двоих?»

ПРИВОРОТ

Я не знаю, был ли приворот,

Отчего меня к тебе влечёт?

Даже если был он – всё пройдёт,

Ведьме защищаться не впервой.

Я не знаю, порча или рок,

Почему меня к себе привлёк,

Словно взял мой пущенный венок —

И теперь мы связаны с тобой.

Может, это был случайный фарс,

Может, неизвестная напасть

Или просто был двойной сеанс

Наваждений в наших головах?

Незнакома мне природа чар,

Я не помню, что зажгло пожар:

Искра или ведьмина свеча,

В чьих она тогда была руках?

Почему мне стал внезапно люб

Голос твой, излом капризных губ,

Может, демон ты или инкуб,

Приходящий к девам по ночам?

Ни в любовь не верю, ни в судьбу,

Затевая с чувствами борьбу,

Я, боюсь, к открытию приду,

Чтó сердечный трепет означал.

Ты вогнал под кожу острый шип,

Прочно нас двоих по краю сшил.

Ты меня к себе приворожил —

Разве можно было устоять?

Колдовские травы не спасут

И заклятья мысли не сотрут,

Ты меня опутал, точно спрут,

Прямо в сердце ввёл любовный яд.

ДИВЬИ ЛЮДИ

Расскажу тебе, путник, легенду одну:

Если встретишь ты дивьих людей наяву —

То беги, а иначе могилой твоей

Станут гиблые земли тех диких людей.

С ними встреч не ищи, а найдёшь – не зови,

Кто однажды их видел – давно уж мертвы,

Кто пытался их сущность познать – тот исчез,

А того, кто за ними пошёл, принял лес.

Не склоняйся над водами тихой реки,

Если мельком увидел русалку – беги,

И псоглавцев не вздумай ты приручать —

Их звериную суть никому не унять.

Не надейся, что там одноокая чудь

Не увидит, кто хочет её обмануть.

Не броди, где сокровища древних лежат,

А иначе вовек не вернёшься назад.

Не гонись за крылатым, что в чащу зовёт

И печальные песни о прошлом поёт.

Зачарует, обманет, с ума изведёт, —

Так всегда защищается дивий народ.

Острожным будь, путник, и помни одно:

Есть такое, о чём людям знать не дано.

Не пытайся постичь тайны дивьих земель,

А иначе те станут могилой твоей.

СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС

Мы сидим за спиритическим столом —

Круг из рук на скатерти багряной.

Кто пришёл сюда со свежей раной,

Кто – скорбеть о давнем и былом.

Дым клубится, словно бы туман,

Подчиняясь воле тайной силы.

Кто терял и плакал у могилы,

Примет за ответ любой обман.

Во главе стола – седой спирит:

Не лицо, а восковая маска.

Он предупреждает, что опасно

С мёртвыми во мраке говорить.

Мы хотим нарушить тот запрет,

Преступить черту загробной жизни.

Смерть – есть представленье в закулисье,

Если по-другому посмотреть.

Закатив глаза и руки сжав,

Шепчет медиум в глубоком трансе:

«Духи здесь». И в замкнутом пространстве

Всё трудней становится дышать.

Только он призыв промолвил вслух,

Сам собой потух последний факел,

И не разобрать уже во мраке,

Где есть дым, а где явился дух.

Так и начинается сеанс:

Утонул во тьме покров багряный,

Пальцы ощутили холод странный,

Смерть коснулась каждого из нас.

И тогда под нами дрогнул стол,

Словно кто-то снизу постучался,

Горький дым сгустился, воздух сжался,

Из-под ног поплыл дощатый пол.

Крепкий круг никто не разомкнул.

На сеансе нет пути обратно,

В зале полуночного театра

Поднят занавес и слышен гул.

И трепещут пальцы на столе,

И стучат невидимые руки,

Шёпот, крики, звуки, голос жуткий

Стянуты в мистическом узле.

Медиум заговорил не сам, —

Он для духа был чревовещатель,

И заметил каждый наблюдатель,

Что за злобный гость явился к нам.

Скептик побледнел и задрожал.

Дух – не тот, кого мы призывали,

Взгляд его пронзительней кинжала,

Голос – скрежет ржавого ножа.

Заклубился дым под потолком,

Медиум упал без чувств, как кукла.

И когда возникла тень, с минуту

Все сидели в ужасе немом.

«Кто ты?» – прошептал один из нас.

«Я есть тот, кто первым вас услышал».

С каждым словом голос был всё ближе,

Словно разговаривала тьма.

Вспыхнуло вдруг пламя на свечах,

Дух обрёл телесность на мгновенье,

Каждый ощутил прикосновенье —

Будто чьи-то когти на плечах.

Кто-то смог прервать проклятый круг,

Разомкнул холодные ладони.

Дух исчез, зловредный и зловонный,

Словно из могил восставший труп.

Ночью той мы были спасены —

Случаем, прови́деньем, удачей?

Только после этого тем паче

Снятся всем пугающие сны.

Мне теперь покоя не найти.

И зудит болезненно в утробе,

Словно крыса завелась меж рёбер,

И прорваться хочет изнутри.

Это был последний наш сеанс.

Но с тех пор предчувствие дурное:

Нечто неподвластное и злое

Затаилось, ждёт и зреет в нас.

ПИСЬМО ПОД МОГИЛЬНЫМ КАМНЕМ

Письмо под могильным камнем

Запрячу я.

«Зачем ты меня оставил,

Любовь моя?»

Измятый в руках пергамент

Возьмёт земля.

Ответа дождусь не раньше,

Чем октября.

Чернила на бледной коже

Ещё видней.

Ах, сколько минуло, боже,

Со смерти дней?

Меня погубили тоже

Огонь и клеть,

И скоро костру за рощей

Опять гореть.

Тебя называли зверем,

В лицо кляли.

Вдова у могил теперь я,

А где они?

Искала – закрыты двери

На все замки.

Как глупо, что люди верят

В дома свои.

Как будто беда приходит,

Когда зовут.

И смерть остановят с ходу,

Засов запрут.

Но мы не искали повод

Дразнить судьбу.

Нас просто, поймав за горло,

Вели на суд.

Тебя проклинали те же,

Кто столько лет,

Считали, что ты, безгрешный, —

Их друг, сосед.

Найдя на твоей одежде

Кровавый след,

Никто не подумал прежде:

Кто зверь, кто – нет.

Голодный и дикий, страшный,

Он злей волков,

Затравленный, настоящий —

И всем знаком.

А тех, кто навесил вящих

Дверных замков,

Настигнет укус разящих

Его клыков.

…Огонь занимался быстро,

Алел пожар.

В лицо прилетали искры,

Костёр дрожал.

Народ разрывался криком

И прочь бежал,

Следил зверь за пляской дикой

И выжидал.

Когда над деревней волчья

Взошла луна,

Разорваны были в клочья

И стар, и млад.

Нагая пришла, чтоб лучше

Сидел наряд.

Теперь мой кровавый почерк

Внутри письма:

«Супруг, клеветой измучен,

Ходил без сна.

Не ведал, что крови хочет

Его жена,

Узнал он и принял участь

Мою сполна.

А всё, что здесь было, отче,

Моя вина».

КРЫЛАТЫЙ ГОСТЬ

Говорила мне сестрица:

Суждено беде случиться,

Если ночью оставлять

Окна настежь в тёмный сад.

И нельзя внимать во тьме

Трелям птичьим при луне.

Чем прекраснее мотив,

Тем опасней их призыв.

Но однажды я сквозь сон

Вдруг услышала его.

И в окне моем возник

Лунный черноокий лик.

Говорила мне сестрица:

Всякая ночная птица —

Это хищник или демон

В оперении из тлена.

Лжёт – и речи мёда слаще,

Слова правды не обрящет.

Я не слушала её.

Одиночество моё

Было хуже, чем угрозы,

И свербело, как заноза

В сердце трепетном моём,

Что с тех пор в руках его.

Говорила мне сестрица

С тем крылатым не водиться.

Повторяла и молилась,

Чтобы я не оступилась.

Прогоняла и кляла,

Сеть терновую плела,

И заманивала в клеть,

Уходя, гасила свет,

Будто мой крылатый друг

Мотыльком летел к тому,

Кто зажёг в ночи фонарь

И томится у окна.

Говорила мне сестрица:

Худо в демона влюбиться.

Запирала в ночь окно

И лавандовый венок

Мне от морока плела,

Под подушкой берегла

Крест и тайную мольбу

Отвести мою судьбу.

Сколь препятствий ни чинила,

А меня не защитила

От любви и страсти той,

Что повелевала мной.

Говорила мне сестрица:

Что слезами не отмыться

От позора и греха

Поцелуев жениха.

Угрожала, и просила,

И удерживала силой,

Запрещала и ругала,

Горько плакала, стращала

И серебряной водой

Окропляла двери в дом,

Чтобы мой крылатый гость

Весть дурную не принёс.

Говорила мне сестрица,

Что нельзя освободиться

От его волшебных чар,

Обративших жизнь в кошмар.

Только стоило ему

Появиться самому

У нее перед окном —

Позабыла всё о том,

Что сама мне говорила.

Не спасла её ни сила,

Ни терновый оберег,

Ни молитва, ни побег.

Утром в комнате пустой

Мне явился знак дурной:

На подушке – как разлом

С черным траурным пером,

Был прощальный жест от той,

Кто звала меня сестрой

И пыталась уберечь,

От беды предостеречь.

Так исчезла навсегда

Милая моя сестра.

Не осталось от неё

Ровным счетом ничего,

Ни единого следа:

Ни молитвы, ни креста.

Только реет на ветру

В нашем брошенном саду

Весь запутавшись в ветвях,

Белый саван в кружевах.

САМЫЙ ТЁМНЫЙ ЧАС

Волки воют,

Ветер стонет —

За окном зима.

Совы хнычут,

Ведьмы кличут —

Полная луна.

Ветер свищет,

Звери рыщут —

Занялась метель.

Кот мурлычет —

Сон девичий,

Тёплая постель.

Самый тёмный,

Переломный

Час сошёл на нет.

Небо дышит,

Птицы свищут —

Наступил рассвет.

ПАУЧИЙ ДОМ

Видишь, там, на склоне, ветхий дом?

Изувечен временем и мрачен,

Рухнет он в любой момент, а значит,

Вряд ли кто-то обитает в нём.

И на фоне выжженой травы

Чёрное пятно теперь как плесень.

Старожилам всем давно известно,

Отчего хозяева мертвы.

Дом всегда обходят стороной,

Словно он проклятием заразен

Или видом столь он безобразен,

Что внушает страх самим собой.

Хочешь, мы отправимся туда?

В дом войти отважится не каждый.

Спорим на монету, что однажды

В дом я пробирался без труда?

Знай: наверх дорога нелегка.

Притаившись на пологом взгорке

И вонзив железные подпорки,

Дом напоминает паука.

Нас встречает облако из мух,

Что вокруг роятся, как приманка.

Вскроем дверь, как дно консервной банки,

Выпустим заку́поренный дух!

Слышала, что люди говорят?

Будто здесь железные кровати

С мертвецами в коконах. Но, кстати,

Пауки и бабочек едят.

Берегись, – не то заманят в сеть.

Чуешь, веет холодом и гнилью?

Окна здесь давно покрыты пылью,

И снаружи всё не осмотреть.

Дом ловить мы будем на живца.

Дверь толкнёшь плечом – скрежещут петли.

Первым я пойду проверить, нет ли

Здесь хозяев или мертвеца.

Залетай, пока открыта дверь.

Пол скрипит под нашими ногами,

Вьётся пыль косматыми клубами,

Словно нас встречает серый зверь.

Слышишь, как из тёмной глубины

Льётся песня старого рояля,

Словно бы заранее все знали,

Что сегодня в дом заглянем мы.

Отчего ты, бабочка, бледна?

Ближе подойди, на всякий случай,

Раз ползёт по телу страх паучий,

Нужно вместе выбираться нам.

Чуешь, дом питается тобой?

Ты ему по вкусу, я уверен,

За спиной твоей закрылись двери

И накрыло нас кромешной тьмой.

Не волнуйся, вот моя рука.

Не дрожи, для страха нет причины.

Знаешь, в чём есть хитрость паука?

Ждёт он трепетанье паутины.

Жертву он заманивает в сеть,

И с ловушкой той, незримый, рядом,

Может притворяться и терпеть,

Жертву напоить смертельным ядом,

Прежде чем бедняжку поглотить.

Кто же пауком

здесь может быть?

О ЖИВЫХ ДОМАХ

В домах заброшенных, познавших одиночество,

Годами зреет разум, как вино.

Настанет день – и в окнах заколоченных

Зажжётся свет, прорвётся полотно.

И существа, ожившие во времени, —

Теперь они ни люди, ни дома —

Для городских земель нет хуже бремени,

Страшнее хвори и больней клейма.

Им целый век – не срок, а имя – бе́злюди,

Дома свободные, лишённые жильцов.

Что скажешь им и как ты будешь действовать,

Когда предстанешь перед их лицом?

Пройдёшь запутанными коридорами,

Найдёшь ли путь, что приведёт назад,

И сердце дома, что хранит историю,

Которую не может рассказать.

Живыми стенами, глазами бледными

И зовом призрачным сведёт с ума.

Уйдёшь ли ты, напуганный легендами,

В которых пробуждаются дома?

Считают их уродливым чудовищем.

А от всего, что кажется нам злым,

Мы прячемся и часто ищем помощи,

Всё дикое и жуткое – клеймим.

Зовут их язвами на теле города.

А всё, что угрожает и страшит,

Мы избегаем, будто жалящего овода,

И отмахнуться от беды спешим.

Другие верят, будто это демоны,

Боятся их, как бешеных зверей.

А от всего, что нами не изведано,

Спасаемся замками у дверей.

Так среди нас живут в изгнанье безлюди.

Разумным часто суждено изгоем быть.

А то, чем мы уже привыкли брезговать,

Вовек нельзя принять и полюбить.

Как у людей без рода и фамилии,

Судьба их незавидна и трудна,

Дома томятся в траурном бессилии,

Пока хранитель не придёт туда.

Утешит одинокие исчадия,

Взамен найдёт себе приют и кров.

Их сила – дар, а служба им – проклятие,

Не всякий будет к этому готов.

Но судьбы безлюдей и всех хранителей

Переплетаются тугим узлом.

Нельзя сбежать покорному служителю,

Нельзя нарушить с домом уговор.

Пусть жизнь непредсказуемо изменчива,

Но сколько нам друг друга ни гневить,

Дома живут, покуда живо человечество,

Все безлюди нуждаются в любви.

ГОРОД КАМНЯ И МЕТАЛЛА

Город камня и металла, сумрака и лжи,

Что с тобой, приятель, стало, тайну расскажи.

Город мрачный и угрюмый, как больной старик,

Отчего ты так безумен, где твой прежний лик?

Где же шумные кварталы, ярмарок огни,

Где мои инициалы на домах твоих?

Город, где сердца людские забраны в металл,

В камне – стены городские, крыши – сотни жал,

Что впиваются, пронзая небо до костей:

Там, за серой кожей, знаю, белые, как мел,

Облака, что проливают дождь из свежих ран.

Что же, город, будет с нами, если ты – пропал?

Проведи меня до дома, где хмельной квартал,

Я по уличным изломам долго тосковал.

Пахнет здесь вином и ромом, дымом чахлых труб,

Каждый поворот – знакомый, а знакомый – друг.

Город дикий и жестокий, пленник злых дождей —

Здесь так много одиноких брошенных людей.

Здесь так много одиноких брошенных домов,

Что не зря ходили толки, будто нездоров

Город, где забыться в хмеле нужно поскорей.

На твоём болезном теле язвы пустырей

И ожоги от пожаров – заскорузлый струп,

Город под завесой пара, в копоти из труб.

Всех зимой перемолола горькая судьба,

Нужно больше алкоголя, чтоб согреть себя.

Мы двумя ногами вмёрзли в этот крепкий лёд.

Город, над которым звёздный ясный небосвод,

Отогреться не старайся пряным молоком,

Приведи меня, скитальца, в мой безлюдный дом.

БЕ́ЗЛЮДИ

В пыльных окнах – да зажжётся свет,

В комнатах – прервётся тишина.

После стольких одиноких лет

Старый дом очнётся ото сна.

Глас его, взывающий из стен, —

Недовольный треск оконных рам,

Стук и тихий шорох в полутьме,

Эхо, что гудит по этажам,

Боли крик из трещин и прорех,

Рокот вместе с гулом медных труб,

Скрипы лестницы, ведущей вверх

И расшатанной, как старый зуб.

Дрожь его – дыхание и пульс,

Зрящий глаз – под матовым стеклом,

Время не разрушит крепких уз

Памяти покинутых домов.

В прошлом были преданы они,

А теперь по жилам их течёт

Сила та, что бережно хранит

Тайны всех жильцов наперечёт.

Не благодаря, а вопреки

Старый друг секрета не предаст.

Ключнику не отпереть замки,

Пришлому за двери не попасть.

В доме обитает верный страж,

Носит ключ от сердца на груди.

О, покорный одинокий паж,

Сколько бремени ему нести!

Дом, который опустел давно,

Заключил его в объятья стен.

Только домовому знать дано,

Сколько боли в этом существе.

ШКАФ

Мудрец говорил, что людская привязанность

Губит простую природу вещей,

Которые нам подчиняться обязаны,

Вместо того – подчиняют людей.

Так слушай о том, что однажды случается,

Если поддаться соблазнам своим, —

Историю давнюю, что начинается

С девушки в лоне богатой семьи.

Влюблённая в платья, она, одержимая,

Шкаф заполняла до самых краёв,

И в этой шкатулке сокровищ хранимые

Вещи наследием стали её.

Подолгу крутилась она перед зеркалом

И наряжалась без всяких причин,

Любила журналы, заботы с примерками,

Роскошь шелков и мерцанье парчи.

И каждое утро она, окрылённая,

Вновь приступала к тому баловству.

Как будто принцесса, навек заточённая

В собственном старом дубовом шкафу.

Она одевалась, спускалась по лестнице,

Взгляды пленила лишь видом своим.

Ходили легенды, что этой прелестнице

Платья кроили четыре швеи:

И были у первой узоры жемчужные,

Следом вторая бралась за атлас,

Другой удавалось изящное кружево,

Дело четвёртой – корсетный каркас.

Она любовалась своим отражением:

Как силуэт обрамляют слои,

Когда превращается ткань в откровение

И оживает в руках у швеи.

Она танцевала в фатине и бархате,

В платьях из шёлка и органзы,

Меняла наряды, мечтала и тратила

С жаждой внимания и новизны.

И шкаф разрастался голодным чудовищем

С полным нутром дорогого тряпья —

И долгие годы хранились сокровища,

Которых другим касаться нельзя.

Но смерть и судьба предстают неожиданно:

С телом рассталась девичья душа,

Но даже тогда ей, бесплотной, невидимой,

Каждая вещь оставалась важна.

Отныне она навсегда обручённая

С сотней нарядов, утративших шик,

В шкафу как в дубовом гробу погребённая.

Дух её к платьям надёжно пришит.

Никто не посмеет нарушить владения,

Призрак не любит незваных гостей.

И вещи посмертно имеют значение,

Как прежде они подчиняют людей.

ДОМУ

О, дом. В тебе застыло время

И управляется тобою.

Служить живому дому – бремя,

Но я с хозяином не спорю.

На волю рваться бесполезно,

Нет смысла в яростном протесте.

И если чувства – это плесень,

Давай покроемся ей вместе.

Ты стал мне домом и приютом,

Благословеньем и проклятьем,

Моей тюрьмой, врагом и другом,

Моим противником и братом.

И я внимал словам напутствий, —

Закрыть замки, держать удары.

Но если чувства – безрассудство,

Давай сойдём с ума на пару.

Ты хочешь, чтобы я был рядом,

Освободиться не пытался

И одиночеством, как ядом,

Вдвоём с тобою отравлялся.

Я – заключённый добровольно,

Но словно бы застрял в капкане,

Так если чувства – это больно,

Пускай вскрывают наши раны.

Мы оба скроены из камня

И прочно скованы металлом,

Меж молотом и наковальней

Судьба нас часто закаляла.

Ты хочешь, чтобы я был предан

И твоему покорен зову,

Но если чувства под запретом,

Пускай нас судят по закону.

Ты мне от сердца ключ доверил,

Но как жестоки эти игры:

Когда в тюрьме открыты двери,

А узник не способен выйти,

Как будто он – безвольный призрак

В очерченном кругу из мела.

Так если чувства – скверный признак,

Давай его признаем смело.

Ты хочешь, чтобы я отрёкся

От всех людей – как ты когда-то,

Но если мы вдвоём сорвёмся,

Кому скорбеть о безвозвратном?

Ты хочешь знать, хозяин, где я,

Кого люблю, кого целую.

Так если чувства – крепче хмеля,

Давай пьянеть напропалую!

Ты ждёшь, когда в разбитом сердце

Появится второй осколок,

Ты приправляешь острым перцем

Вкус ржавчины от шестерёнок —

Так время тянется натужно,

И в полночь бьют часы по нервам.

Но если чувства нас разрушат,

Давай проверим, кто же первый.

ТРИНАДЦАТЫЙ

В комнате слышен размеренный ритм —

Эти часы не о времени,

Множество «я», что таятся внутри,

Ждут своего появления.

Сколько бы стрелкам вперёд ни идти,

Он не допустит забвения.

И шестерёнок натруженных скрип —

Это его колыбельная.

Маятник мерно качает свой груз,

Личность на личность меняется:

Есть среди них цирковой балагур,

Повар, охотник и пьяница,

Изобретатель, художник и трус,

Сыщик, который всем нравится,

Мелкий воришка, смельчак, трубадур,

Лирик с аптекарской скляницей.

Сонная одурь заглушит печаль,

Горечь безумие вытравит.

Там, где касались осколки зеркал, —

Шрамы и старые швы кровят.

Нравом своим он похож на медаль,

Как эту двойственность вытерпеть?

Смел и труслив, правдолюбец и враль,

Сон равновесие выправит.

В полночь горит, словно пламя свечи,

Утром – он тлеет и плавится.

Скрип шестерёнок натужно звучит,

Маятник мерно качается.

Так день за днём и без всяких причин

Все ипостаси сменяются,

На циферблате – двенадцать личин,

Лишь бы не выпал тринадцатый.

Тих и потерян, запущен и дик,

Словно бы сад без хранящего.

Прежде о нём говорил часовщик, —

О механизме неслаженном.

Чтобы тринадцатый здесь не возник,

Важно усилие каждого.

За циферблатом – тринадцатый лик,

Где же найти настоящего?

ЛЕГЕНДА ОБ ОЗЁРНОМ ДОМЕ

Над тихим озером стоял, заснеженный как пик,

Из камня дивный особняк, – нет мрамора белей.

В зеркальной глади отражён, и был его двойник

Сравним с китом, покрытым льдом из Северных морей.

Уже не вспомнить, кто там жил и окна зажигал,

Чтоб каждый вечер дом служил для местных маяком.

Никто не знал, как он возник, но знали, как пропал,

И с той поры дом стал для них легендой городской.

«Счастливец тот, кто там живёт», – шептали, разглядев

На пристани русалок сонм, влюблённых в тёплый свет,

Несчастен тот, кого найдёт любовь озёрных дев,

Поскольку чар с былых времён губительнее нет.

И правду знали мудрецы. В одну из тех ночей,

Когда зажгли огни жильцы в особняке большом

И золотом взялась вода от света витражей,

Вскипела, вспенилась она и обступила дом.

Русалки за руки взялись и в ореоле брызг

На берег резво понеслись на гребне злой волны.

Накрыла бурная вода и разломала вдрызг

Ту пристань, что для них была милее глубины.

С намереньем забрать того, кто был давно им люб,

Они достигли берегов, влекомые на свет.

Одни расшатывали дом, как старый ветхий дуб,

Другие, запустив силки, напали в большинстве.

Тянули за собой туда, где тина, ил да мгла.

И в стены дикая вода вгрызалась, словно зверь.

И сила всех озёрных дев безжалостна была

Дом быстро сдался перед ней – и где же он теперь?

Все люди видели, как пик русалкой покорён.

Покуда в озере не сник его последний шпиль,

Вода бурлила, как в котле, проглатывала дом,

Но вскоре он пропал на дне – и возвратился штиль.

С тех пор иные мудрецы озёрных дев клянут,

Передают сынам отцы предание о том.

И пусть пред истиной велик страх повторить судьбу,

Но жалок он, увидев лик легенд былых времён.

Немало лет прошло, когда явились смельчаки,

Чьи быстроходные суда прорвались напролом.

А с ними были гарпуны да прочные силки, —

Ловцы, дерзнувшие найти на дне Озёрный дом.

Но целью был не только он, поскольку дикари

Служили выгоде одной – наживе, серебру.

Поймать русалок нелегко. Коварны и быстры,

Они, украв огромный дом, накликали беду.

И снова вспенилась вода. Команда хитрецов

Охоту сразу начала, заполнив волнорез.

В добычу превратились те, кто раньше был ловцом,

Тела в плену морских сетей покрыли берег весь.

А после их, как рыб простых, по бочкам растолкав,

Грузили дев, ещё живых, в торговые суда.

Когда исчезли дикари, пришли издалека

Те, кто надеялся найти немного серебра.

Но вскоре след озёрных дев исчез, как звёзды днём,

Остался только барельеф из мраморных ундин.

С тех пор покоится на дне забытый всеми дом.

И нет в нём больше ни людей, ни рыб, а ил один.

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

Если б я был воздушным змеем,

Я бы в небе парил, летая,

Над полями, где ветер веет,

Где касается солнце края.

Я бы птицей бумажной, яркой

Развевался среди лазури

И нырял бы зеркальным карпом

В облака, что не знают бури.

Я бы птиц настоящих встретил,

Я бы стал оттого счастливей,

Если первым грозу заметил

Перед тем, как польётся ливень.

Постигал бы искусство полёта,

Наблюдал горизонт событий

И узнал, что такое свобода,

Даже если привязан нитью.

На тончайшей своей верёвке

Танцевал бы в порывах ветра,

Угловатый, смешной, неловкий

И влюблённый в тебя безответно.

Твоего бы запястья касаясь,

С облаками лёгкими вровень

Танцевал, чтобы ты смеялась

И твой взгляд был ко мне прикован.

А когда бы устал от воли,

От простора и круговерти,

Я вернулся к тебе, позволив

Приручить меня пуще ветра.

Я в твоих бы руках остался —

Успокоенный и покорный —

И служить бы тебе поклялся,

Как бессонный ночной дозорный.

ВЕДЬМА-ЧЕРНИЛЬНЫЕ-РУКИ

В одном из далёких селений

Жила-была странная ведьма:

Ни жабы, ни мётел, ни зелий

Она при себе не имела.

Зато управлялась умело

С печатной машинкой и лентой,

Творила она своё дело,

Которое стало легендой.

Шептались, что так колдовала

Слова для ужасных заклятий,

Магический ритм выбивала

Из недр машинки печатной.

Но ведьме до тех кривотолков

Решительно не было дела,

Чужие догадки нисколько

Её колдовство не задели.

Сидящая вполоборота,

Она, в полумраке вечернем,

Так сильно горела работой,

Что руки её почернели —

И въелись под кожу чернила,

Что всяко могло показаться:

Как будто с магической силой

Сочатся слова из-под пальцев.

За этим её ритуалом

Украдкой следили соседи,

Концерта вечернего ждали,

Где ведьма играла в дуэте.

Сидела она на ступенях

Под сенью задумчивой ивы

С машинкой своей на коленях,

А к ней обращались учтиво:

«О, Ведьма-чернильные-руки,

Да будьте вы добросердечны!

Развейте вечернюю скуку,

Фантазию дайте потешить!

Скажите, в какой ипостаси,

Чернильные чары творите?

Читайте нам ваши рассказы

И новые тоже пишите!

О, Ведьма-чернильные-руки,

Отсыпьте немного историй —

И пусть разнесут по округе

Цитаты, сюжеты, героев».

И ведьма согласно кивала,

И все на помосте дощатом

Садились вокруг и внимали

Под небом с черничным закатом.

Порхали чернильные руки,

Ритмично машинка бренчала,

И были в магическом стуке

Все радости, боли, печали,

И были в том буквенном зелье

Спасенье разбитого сердца,

Надежда, покой и веселье,

Простая гармония терций.

Играя на клавишах мерно,

Секрет знает мудрая ведьма:

Когда в эту магию верят —

Чернила становятся зельем.

МЕТАМОРФОЗЫ

Осенний озноб ведет к катастрофе,

И я превращаюсь в сахар,

Который, нырнув в твой горячий кофе,

Осядет на дне стакана.

И если с судьбой в борьбу я вступаю,

То в пекло шагаю смело,

Доспехи стальные я надеваю,

Горю Орлеанской девой.

Когда в моём сердце ноют обиды,

То я становлюсь колючкой,

И лучше тебе сорняк ядовитый

Не трогать, на всякий случай.

А если тоска накрывает камнем,

То я становлюсь невидимкой,

Чтоб больше никто не увидел случайно

В глазах ни единой слезинки.

Когда ты уходишь, – хмурюсь нарочно,

Опять запасаюсь терпеньем,

А вечером я, обернувшись кошкой,

Усну на твоих коленях.

Меняется жизнь от края до края,

А я нахожусь в пограничье,

Поскольку всегда я сама решаю

Кем быть и в каком обличье.

НЕБО И ПТИЦЫ

Я сошью себе платье из крепа

Да повешу его в гардеробной,

Прутья ивы обнимут крепко,

Станут мне как вторые рёбра.

Я вплету себе в волосы ленты,

И пускай забавляется ветер.

В ускользающем том моменте

Будет чист горизонт и светел.

Кто сказал, что для смелых полётов

Непременно нужны нам крылья?

Мы живём под небесным сводом,

Но боязнь высоты пересиль я, —

То летала бы вольною птицей

И кружила в лазурных пенатах:

Поднималась бы с первой денницей,

Возвращалась с лучами заката.

Отчего же надежда потухла,

Кто виновен в досадной потере?

Может, птицы пустили слухи,

Чтобы мы перестали верить?

И теперь вся братия пернатых

В облаках по-хозяйски резвится,

Наслаждаясь палитрой закатов.

Кто внизу – пусть завидуют птицам.

Мы давно позабыли о чуде,

Мы давно перестали верить,

Только тело всё помнит, как будто,

Потому так и просится в небо.

И свербит под лопатками память, —

Незажившее место излома.

Может, раньше мы были крылаты,

Но низвергнуты ветром из дома.

ДОЖДЬ

Я лежала и слушала дождь.

Потолок одевался в тени,

Сквозняки щекотали колени

И пускали по телу дрожь.

Из окна доносился шум,

Как авто разрезали лужи.

Непогодой был город разбужен —

От того же с утра угрюм.

Тонкий тюль обнимал сквозняки,

Кот бродил в полусонной квартире,

И стучали под ритм три-четыре

По паркету его коготки.

Превращались мурашки в озноб.

Я лежала и слушала капли,

Как они барабанщиком стали,

Заигравши по крышам дробь.

Нужно было захлопнуть окно,

Не пуская в квартиру холод

И туман, что спустился на город,

С неба вылитый, как молоко.

Но мне нравился этот звук:

Точно капли-слова по старинке

Всё стучат по печатной машинке,

Разбиваясь о клавиши букв.

Кофе был на чернила похож.

И во имя бумажных героев

Недописанных мною историй

Я лежала и слушала дождь.

ЛЮДИ И КОМНАТЫ

Люди – как комнаты, души за дверью.

Просто послушай, если поверил:

Радостный стрёкот печатной машинки

Или иглу, что скребёт по пластинке,

Шелест от крыльев книжных страниц,

Гул пианино, расстроенный вдрызг.

Пусть в моей комнате снова бардак,

Слушай, как щёлкает что-то в замках.

Стой на пороге в грязных ботинках,

Щурясь от света, считая пылинки.

Вешай пальто, проходи босиком

По коридору, направо потом.

Хочешь ли чаю? Сахара сколько?

Может, добавить лимонную дольку?

Пусть эти стены пропитаны кофе,

Он – вне границ твоих философий.

Пей крепкий чай, слушая джаз.

Чай повторяет цвет моих глаз.

Сложи из газеты кита-оригами,

А у меня будет море в стакане.

Так и сидим: я – взволнована страшно,

Кот в ожиданье добычи бумажной.

Пусть мои окна с видом на город,

Где-то есть дверь, ведущая к морю.

Слушай, как плещутся волны в стакане.

Хватай чемоданы, щёлкай замками.

Смотри, как идёт мне полоска на платье!

Бери за запястье в браслетных объятьях.

Но, уезжая со мной, посмотри ты,

Чтобы все двери были закрыты.

Пусть комнаты разделены коридором,

Книги – на сердце, под рёбрами – море.

О ПРОЩЕНИИ

Говорят: «Умей прощать обиды

И на сердце гири не держи»,

Но не объясняют, как зашить-то

Раны исцарапанной души.

И щекам дают совет негласный:

Принимать не только поцелуй,

Что бы ни случилось – будь согласным,

Если бьют – смирись и не горюй.

Дали по щеке – подставь другую.

Но в ответ я с храбростью борцов

Защищаюсь, спорю и рискую —

Мне обидно за своё лицо.

Может, два удара я б стерпела…

Да мешает низкий болевой порог,

У меня терпимости «ноль целых…»

И чувствительность повышена у щёк.

Говорят, что не прощать – постыдно,

Нужно подставлять лицо рукам.

Забывают только: от обиды

Будет больно вовсе не щекам.

Тело посвербит – забудет вскоре,

Лёд потушит холодом ушиб.

Ну а ты к своей душе попробуй

Подорожник с йодом приложить.

Потому ко фразе вездесущей

Правило простое прикрепи:

Если кто посмеет плюнуть в душу —

Привыкай вычерпывать плевки.

Принимай обиды со смирением.

Только если до краёв души налить,

Вседозволенность под флагом всепрощенья

Может твою гордость утопить.

МОРЕ ВНУТРИ

Китам нужна глубина, шум волн и морская соль.

Я знаю: внутри меня есть место для одного.

И где-то меж рёбер он поселится навсегда

И будет хранить мой сон, под сердцем едва дыша.

И в этой ночной тиши, где эхом звучит прибой,

Две родственные души, мы сшиты одной судьбой.

Останемся в море том, под толщею синих вод,

Где время течёт песком и призрачен небосвод.

Будь вольным, прекрасный кит, а я сберегу твой дом.

Пусть всё, что в душе свербит о пройденном и былом,

Уходит на глубину обломками корабля,

А я за тобой нырну, когда позовёшь меня.

СЕМЬ ЧАШЕК

Чашка кофейная раз —

Кто виноватый из нас?

Правда горька может быть,

Если не подсластить.

Чашка кофейная два —

Вдребезги бьются слова,

Речь твоя – хрупкий фарфор,

Мною разбитый о пол.

Чашка кофейная три —

Злость закипает внутри,

Я – раскалённая медь,

Как бы тебе не сгореть.

Чашка четвёртая в счёт —

В доме, забытая, ждёт.

Кофе остывший – бурда,

С чувствами та же беда.

Чашка кофейная пять —

Ты начинаешь гадать,

Сложится гуща на дне

В памятный знак обо мне.

Чашка кофейная шесть —

С первым глотком надоест.

Ты обжигаешь язык,

После становишься тих.

Чашка кофейная семь —

Вкус опротивел совсем.

Я улыбнусь невзначай:

«Может, попробуем чай?»

ГОСТЬЯ

Небо оделось в осень,

Ты – в мой любимый свитер.

Куртки на улицу просят,

Пледы – остаться в квартире.

Осень раскрасила листья,

И воду горячую в кране:

В палитре оттенки «лисий»,

«Тыквенный» и «янтарный».

Город пропах дождями

И чем-то дымно-мускатным,

А то, что есть между нами, —

Кофейно-корично-мятным.

Туман дымит папиросой,

Чайник на кухне настырен.

В город приехала осень

И поселилась в квартире.

ОСЕННЕ-КОШАЧЬЕ

Знаешь, кот, опять настала осень,

Дышит в окна дымом и туманом,

Скоро будет холодно, готовься

Прятаться под нашим одеялом.

Слышишь, как бормочут батареи?

Говорят, что летом заскучали.

Чуешь, пахнет мятой и шалфеем?

Твой хозяин называет это «чаем».

А пойдем на кухню, сварим кофе?

Чтоб согреться, нам и кружки хватит…

Но не изобрел никто из профи

Средства лучшего, чем тёплые объятия.

Вот дымится кофе пряной свечкой,

Ты чихаешь от пыльцы корицы.

Можно стать имбирным человечком,

Если в нашем доме поселиться,

Или пряничным котом – тебе виднее,

Осень всех нас делает другими…

В гардеробной свитера собою грея,

Ты их превращаешь в меховые.

Знаешь, кот, спасибо за заботу!

Без тебя и батареи мало.

Но пока не потеплело ни на йоту,

Приходи ко мне под одеяло.

* * *

Отвези меня в лес, к ещё не рождённым книгам

И горным ветрам, что воют в ушах натужно.

Писать электронные буквы становится дико,

Когда в этой комнате телу и мыслям душно.

Горящим экранам не жалко моих историй,

Которые просто стук пальцев по клавиатуре,

А лесу и книгам не нужно друг с другом спорить:

Что общего есть у дерева с литературой.

Свернутся черновики в журавля-оригами,

И каждая буква поселится в клетке тетради.

Знаешь ли, сколько изломов на этой бумаге?

Сколько на сердце моём синяков и ссадин.

Бумаге щекотно от буквенных прикосновений,

Чернила посеют смыслы, наполнят корни.

Когда-нибудь здесь, на высохшем теле деревьев,

Взойдут молодые побеги моих историй.

ЧЕМОДАНЫ

Веет кофе из бумажного стакана,

Мы стоим на станции знакомой.

Говорят, что наши чемоданы —

Это гардеробы, но без дома.

Может быть, мы тоже пилигримы?

Для которых пыль дорог – как сахар.

(На зубах скрипит и пользы мнимой

Не сказать, что нет, но крайне мало.)

Как легко, когда вся жизнь, как папка,

Может в чемодане поместиться.

Если что не так – бери в охапку

Да лети по миру вольной птицей.

И бросая, что сломалось, по дороге,

Налегке, приятель, путешествуй:

Нерешённые проблемы и тревоги,

Вдрызг разбитые мечты, очки и сердце.

Всё в теории продуманно и ладно,

Только жизнь приводит довод веский:

Мы когда-то возвращаемся обратно

С тем, что накопили за поездку,

И туда, где прежде оставляли

Всё, что нам казалось лишним.

То не мы – меняются вокзалы

И попутчики по поезду и жизни.

Просто мы болтаемся в вагонах,

Тесных и забитых, как скворечник,

И бездумно пялимся по окнам,

Прежде чем доедем до конечной.

Наблюдаем мир в железных рамах,

За стеклом – осенний ливень хлещет.

Мы таскаем в наших чемоданах,

Что накоплено за жизнь – и то не вещи.

Чемоданы все уже в заплатках,

Жизнь их, правда, сильно помотала.

Ну а ты попробуй, как лошадка,

Прыгать от вокзала до вокзала.

Так что приговор уже известен:

Я как будто чемодан без ручки.

Нет, не тот, который бесполезен,

А который обнимать бы лучше.

(В общем, тот, что просится на ручки.)

Но опять пора бежать, куда-то ехать…

На вокзале в жизненной толкучке

Так не хочется остаться без билета.

Хочется стоять в красивом платье,

Или, если осень, в макинтоше.

Что за жизнь свою смогла понять я:

Мир – такой же чемодан, но чуть побольше.

ЧЕРНИЛЬНОЕ СЕРДЦЕ

Смотри, под моей рубашкой

Чернильное бьётся сердце.

Как бы одежде бумажной

От чувства не загореться.

Объятый огнём и дымом,

Бесхитростен и буквален

Я рядом с тобой незримо,

Взгляни, я почти реален!

Правдивее всех историй,

Сильнее любых фантазий.

Я замкнут и непокорен,

Капризен и безобразен,

Колюч, как мой скверный почерк,

Решителен, груб и дерзок,

Обманчив, зловреден, склочен,

Нервозен, навязчив, мерзок.

Я вспыльчивый и угрюмый,

Насмешник и провокатор —

Таким я и был придуман,

Таким меня сделал автор.

Из текста живого слеплен,

На книжных страницах заперт,

Я – тот, кто навечно сцеплен

С тем миром, где мой писатель.

Во многом мы с ним похожи,

Мы словно два отщепенца:

Чернила на бледной коже,

Чернила в измятом сердце.

Прижми ты к нему бумагу —

И слово оставит оттиск,

Доверься тайному знаку,

Закончи свой долгий поиск.

Мы оба знаем, в чём правда,

Когда сюжет милосерден.

Пока ты – влюблённый автор,

То твой персонаж бессмертен.