4:15 am
Тёмен путь, и будущее темно – как просёлочные дороги ночью.
Пусть до рези вглядываешься, но лбом пересчитаешь все пни и кочки.
Наугад иди или погадай, в медной джезве кофе сварив погуще.
Гуща осыпается по краям. Близок край – хочется верить, лучший,
И свеча коптит, прогорев на треть, тонкую ладонь обжигает воском.
Если сердце в ступке перетереть – может, и появятся отголоски,
Указатель вырастет из земли: прямо, до упора, потом направо.
Хоть бы взяли за руку, провели, хоть бы доску бросили над канавой!
Тёмен путь, и в будущем тоже мрак. Заглуши мотор или шаг замедли —
Пахнет земляничником буерак, звёзды в небе теплятся еле-еле,
Кофе в джезве – кажется, на глоток, от свечи остался один огарок,
Виснет дым, и вспыхивает восток, самый край, но как же он, Боже, ярок,
Как надрезан солнцем вдоль бирюзы… На руках розовый сок, смотри-ка —
С непривычки не обожги язык горьковатым привкусом земляники.
По улице проехала весна.
Когда ещё, признаться, и не ждали, скатилась, нажимая на педали покоцанного велика «Десна» – ну, знаете, такого голубого, как это ваше небо над Москвой, где серого-то вровень с синевой… И что, казалось, в этом бы такого, но тут внезапно некий буйный птах в рябине выдал две смешные трели. Потом с карнизов жахнули капели, качели разогнались во дворах, и корабли поплыли вдруг по лужам – сплошь алые тугие паруса.
И день длиннее стал на полчаса.
И стал вкуснее скудный поздний ужин.
И кофе лучше прежнего бодрит.
Кондуктор в нашем сто втором трамвае признался нам, билеты проверяя, что сердце нынче больше не болит. И улыбнулся!
Может, раза три.
И мы с собой несли улыбки эти, как, знаете, в карманах носят дети каштаны, леденцы и фонари.
Пусть был январь. И смерть была, и страх, привычная почти что безнадёга, раскисшие и грязные дороги, и дикая усталость по утрам, когда никак не выбраться из сна – но всё же отчего-то стало легче.
Наверное, весна, как время, лечит.
Пожалуйста, лечи меня, весна.
ГОД ИЛИ ГОРОД
Солнце ласкается, льнёт к проталинам, снег проминает боками. Встань, соблазнись, побеги – как маленькая – с горки за облаками. Наст под ногами хрустит, разламываясь, не наступай – хрупко! Солнце пригрелось на склоне, ласково лижет пустые руки.
Так и задумано, так и записано – но не для нас, не нами; можно вернуться, конечно, мысленно, в тот драгоценный самый… год или город? Нет, не читаются выцветшие чернила. Год или город…
Какая разница.
Солнце горит вполсилы, воду лакает из луж бензиновых, дремлет на теплотрассах, кормит чумные ручьи в низинах серым лежалым настом. Слякоть съедает асфальт сквозь трещины, не наступай – грязно! Небо не видится, а мерещится – призрак голубоглазый. Сумрак потягивается под окнами – зябкий, сырой, сонный.
Что-то едва под ребром ёкает – эй, соблазнись, вспомни.
С горки бежит существо высшее, лёгкое, как синица – врежется с лёту и дух вышибет, ойкнет и извинится. Солнце несётся за ним, дразнится, по волосам гладит…
…Время учиться читать – пальцами – выцветшие тетради.
ДЕКАБРЬ
Я вчера видела в переходе,
Как декабрь выкручивал руки осени.
Вроде шлялось там до черта народа, вроде
У полиции дело было под носом, и
Одна старуха, замёрзшая и сутулая,
Посмотрела на них в упор и плюнула…
Можно воздух резать этими скулами,
На руках качать – золотую, юную,
Но никто не крикнул: да что ты делаешь,
Изверг в белом! Или даже: ату его!
Будто все такие же нипричёмно-светлые
Или вовсе за смертную казнь ратуют.
Он ограбил её, отобрал монисто и,
Оттаскав за волосы, отшвырнул в угол.
Я, конечно, не претендую на истину,
Но разве можно так поступать друг с другом?
А она тотчас же затихла, скрючилась…
Вдруг мальчишка, паинька и отличник,
Произнёс тихо: здесь будет лучше, и
Уложил осень в футляр скрипичный,
Словно в колыбель. Он ушёл, укачивая,
Бормоча: разбужу через год примерно.
Его скрипка, порядочно озадаченная,
У стены вздыхала легко и нервно.
Я подсела, притронулась к её боку,
Одолжив ненадолго свой голос как бы.
Всё же он красивый, пусть бы и жестокий,
Прошептала скрипка, этот твой декабрь…
Я кивнула: в общем-то, не поспоришь,
Я, пожалуй, даже смогу полюбить его —
Горе тёплой осени и моё горе,
Белоснежно-сумрачного убийцу.
Когда погода – дура,
И пасмурно, и хмуро,
Возьми немного сюра
У Кэрролла в развес:
Размалывай помельче,
Заваривай покрепче,
Тоске – ариведерчи,
А осени – привет!
Вливайся помаленьку:
То с книжкой на коленках,
То в пледе, на ступеньках,
Под чай или глинтвейн.
Депра уже не в моде,
Ведь всякий дождь проходит.
Ненастье не в природе,
Ненастье – в голове.
Так пусть войдёт в обычай —
Кормить отряд синичий,
Искать пятьсот различий
В сентябрьской пестроте,
И не плестись понуро —
До самой верхотуры
Сухим листом пурпурным
Лететь,
лететь,
лететь.
Если жёлтое, то горчит:
Цедра, жёлуди и ключи,
Вечер тускл и шероховат
В свете лампочки в сорок ватт,
Глянь, из зёрнышка проросло —
Корешок, сто страниц, сон.
А мешает в глазах резь —
Значит, что-то в глазах есть.
Если красное – онеметь,
Осознать, что всего треть,
Что прошло-то уже две.
На крылечке сидит век,
Парит модный пока вейп,
Не считает ещё вех,
Напевает себе вслух,
Чешет пёрышки птице Рух.
Если белое – тишина.
Встань. Замри. Обернись на
Север, хлещущий по щекам
Людям, улицам, облакам.
У кого взгляд не примерзал
К небу хрупкому, как бокал?
У того, кто затих, стыл.
У того, кто не есть – был.
Вот окно. За окном, там,
Горечь, тихость и немота.
Листопадом забит сток.
Если осень, тогда – что?
Л…ь.
Ныряя в молоко тумана,
Держи ружьё наперевес:
Зима ещё тебя обманет.
Она обрушится с небес,
Как белый молот. И, живое
Отчаянье вбивая в грудь,
Она глумится над тобою —
Не дай себя перетянуть
В стан тех, кто ею очарован,
Где подо льдом покой… и я.
Рассмейся – и святое слово
Всади ей в сердце из ружья.
Медленно дождь уходит за горизонт. Город как будто выполосканный весь, вычищенный до блеска от нечистот. Хоть бы куда, только бы стать не здесь, где ты как на ладони перед собой, щурься ли, жмурься – видно во всей красе.
…солнцу вверху приказывают – отбой, сумерки плавно катятся по росе.
Словно в чернила, падаю в эту тень. Слово и память будто бы не мои. Там, в темнотище – ландыши и сирень, ржавые рельсы, ливни и соловьи, книги на полке, яблоки на столе… Стрелка стрекочет – целится автомат в самые сладкие месяцы на земле.
Время ломается, время идёт назад.
Дальше – коленки сбитые, духота, лес из крапивы, солнце над головой. Дальше – зима, зимняя суета, ёлка, смолистый запах её живой. Дальше – букет из розовых хризантем, тяжесть такая – еле несёшь в руках…
Будто и вспоминаешь, но не совсем, будто бы не хватает в тебе куска.
Пахнут лавандой бабушкины платки, злые часы цокают языком – как ни смотри, а не видать ни зги, словно ты где-то в омуте глубоко, память дробится – яростный звездопад. Словно в горнило, падаю в эту муть…
Если идти ощупью, наугад, можно тогда выйти куда-нибудь.
ПОСТАП-БЛЮЗ
Наступает обычный день, и над городом снова дым,
И узорчатая парча за ночь выросла на стекле.
Ототри, погляди: везде на снегу под окном следы —
Хищный зверь там бродил, урча, в полуночной промозглой мгле.
К остановке ползёт трамвай, искры сыплются с проводов.
В небе точно костёр горит. Хорошо бы купить билет —
Вот купить и махнуть за край, позабыть про родимый кров…
Но кондуктора нет внутри, и водителя тоже нет.
В подземелье железный червь по железным путям скользит,
Берегись его, падаван: пусть невзрачен он, а хитёр.
На поверхности, верь – не верь, даже днём не видать ни зги:
Центр нынче укрыл туман – курят призраки «Беломор».
В доме с вывеской «Кофе – здец» пар сочится из всех окон,
И бариста, угрюм и хмур, бьётся с тысячей жадных лап.
Ты без кофе – живой мертвец. Но и с кофе ты тоже он:
Мир вокруг – постмодерн и сюр. В понедельник – ещё постап.
САД
Город N похож на дырявый карман.
Здесь пропадают ключи, документы, люди…
Тина живёт в одной из холодных студий,
Где селятся живописцы и холостяки.
И можно, честное слово, сойти с ума,
Утром в метро ныряя в антропомассу,
Если бы память не сохраняла ясно
Яблочный запах осенью у реки.
Зимнее солнце хрустко, как леденец.
Зимнее солнце споро грызёт рутина.
Офисный воздух скомканным пластилином
Вязнет на рёбрах и не тает в тепле.
Бодро хвостом виляет зверёк песец.
Ночь на носу. Стужа крепче текилы.
Тина устала. «Боженька, дай мне силы!..»
…Сад прорастает инеем на стекле.
Снег есть реальность. Свет и весна – миф.
Фрукты из магазина покрыты воском,
Из-за ангины сок жжётся извёсткой,
Ну-ка, дожуй – ради ли, вопреки…
Пальцем зёрнышко яблочное вдавив
В чёрную землю, Тина зовёт: «Лето…»
Время идёт. Тонкий росток крепнет.
Тина его высадит у реки.
ТВОЯ В.
она проходит по городу шёпотом, стрёкотом
велосипедных шин в сиреневых сумерках.
безумие снов её нарастает с опытом:
увидел последний сразу б – наверное, умер бы.
скорость её измеряют тенями и бликами,
но самое-самое главное в ней обманчиво:
из кошек она вычёсывает мурлыканье
и варит зелёный кофе из одуванчиков.
в её волосах гнездятся стрижи и голуби,
и даже фрейдистов пугает её изворотливость:
сегодня она в глаза проливает олово,
а завтра – уже слепого – ведёт заботливо.
она влюблена в тебя до потери смысла и
до птичьих трелей в пустеющей голове.
трещинами по асфальту – смотри – выписано:
жди.
я иду.
вечно твоя, В.
Фабрика облаков начинает работу затемно.
Дворники мерно кошмары сгребают с оледенелых крыш,
И по местам расходятся сонные указатели,
Стрелки дрожат, как в компасе: прямо, в метро, в Париж…
Скоро восток засветится розовым нежным золотом —
Это горят кошмарные сны в городских печах.
Пахнет из труб оладьями, мёдом и кофе молотым,
Сливочным рыхлым облаком тянется ввысь печаль.
Если же небо ясное – значит, назло всем дворникам
С крыш наскреблось немножечко страхов и жутких снов.
Сим объявляем, граждане, с утра до ночи вторника
День выходной на фабрике грусти и облаков!
ЧЕРТА
Ты отвечаешь на звонок, а дальше – глухота, и кувырком летит проспект, и под ногами зыбь, и та же вроде бы Москва, но видишь – здесь черта. За ней до чёрта тяжело, до хрипа, до крезы – и ты, и ты, и ты уже за ней на семь восьмых, на ненадёжной мостовой, где до психушки – вздох.
Ты за протянутой рукой – тебе удар под дых.
Возьми назад свой новый день. Верни, как было до…
И в этой сраной глухоте, где хочется не знать, не быть, не помнить, не смотреть ни в почту, ни вокруг, автопилотом прёшь домой, вслепую – на кровать, и падаешь ничком в свой сон, как в чёрную дыру. И спишь, и спишь, и спишь, и спишь – в запой, до тошноты, как будто смысла нет вставать ни завтра, ни потом, до боли, слипшихся ресниц, до грёбаной черты…
…и слышишь тонкий звон сквозь сон – снаружи, окном.
Не в первый раз непервый снег ложится на Москву. Всего лишь снег: смягчилась даль и поредела мгла. Но это держит на плаву – дыши! – и наяву.
А в точку сжатая черта растает от тепла.