ТРОПА

…И когда в межсезонье тошно от темноты,

Убежать бы искать избушку на курьих ножках.

Чтоб сказала Яга: «Я гостей не ждала, но ты

Заходи, обогрейся и отдохни немножко.

Здесь и банька готова, трапеза на столе —

Да тебе ли не знать, как пересекать границы.

Я ждала тебя столько зим, столько жарких лет,

Что в безлунные ночи тебе начинала сниться.

Проходи же, не бойся, смой с себя русский дух,

Чтоб по тропам лесным ступать неземной и лёгкой.

Вот клубочек тебе – стороной обойти беду,

И светящийся череп – путь освещать далёкий.

Так иди же себя искать сквозь извечный лес».

За клубочком вослед на тропу я шагну бессловно,

Ей вести через край земель, через край небес,

Ведь дорога к себе не бывает простой и ровной.

А когда и дороги, и время сомкнут кольцо,

Проведя меня сквозь пучины, потери, войны,

Я к началу вернусь, посмотрю я Яге в лицо

И узнаю себя.

И останусь навек спокойна.

ДРАКОНЬЕ СЕРДЦЕ

Приходил ко мне сын драконий,

Приносил самоцветов россыпь,

Говорил, что меня он помнит

Яркоглазой, сладкоголосой,

С раскалённым драконьим сердцем

Под пергаментно-тонкой кожей.

Говорил, я могла согреться

Лишь огнём, что нутро мне гложет.

Говорил, мой полёт был светел,

Как кометы нездешней росчерк.

Только смерть изловила сетью

И оставила среди прочих

Обессиленных и забытых,

Обречённых быть человеком.

Говорил, нет страшнее пыток,

Чем бескрылой жить век за веком.

Я внимала ему без страха,

Без тоски о нездешнем небе.

Стали крылья холодным прахом,

Колдовство обратилось в небыль,

Только стало дышаться легче,

Словно спали с меня оковы,

Словно сон, что тянулся вечно,

Никогда не начнётся снова.

Мне в объятьях друзей согреться

Бесприютных небес ценнее.

…И зачем мне драконье сердце,

Если смертное жарче греет?..

ПУЧИНА

Обрастает солью моё нутро,

Разъедает солью мои глаза.

Старый волхв пророчил мне царский трон,

Но твою измену не предсказал.

Милый брат, не ты ли меня хранил

От лихого взгляда, любой беды?

Так когда в тебе поселилась гниль,

Затопила душу твою, как дым?

Неужели золото или власть

Для тебя дороже моих речей?

Я ошиблась раз в тебе, только раз,

Задремав в ночи на твоём плече.

А потом удар – и полёт со скал…

Расскажи мне, братец, тебе легко ль?

Не грызёт тебя ли теперь тоска,

Принесла ль тебе моя смерть покой?

Утащили волны меня на дно,

Равнодушно раны мои омыв.

И отныне царствовать мне – одной

Над пучиной, полной безбрежной тьмы.

У меня кораллы и жемчуга,

Серебро с затопленных кораблей.

У меня и море само – слуга,

Всех верней и преданней на земле.

Ну а ты, мой брат, что обрёл взамен?

Ты теперь опаслив и одинок,

Ты боишься к морю сойти во тьме,

Ты боишься: яд подольют в вино.

Ты себя предательством отравил,

Потому на муки и обречён.

О мой брат, потерянный для любви,

В шуме волн услышь:

Ты давно прощён.

ВРАТА ХОЛМОВ

Как был ты прекрасен, пресветлый князь,

У ног моих в верности мне клянясь,

Себя и судьбу навсегда вручив.

Ты мне обещал – наша вечна связь,

Залогом ей будет огонь свечи.

Как ты обещал быть моим клинком,

Нести моё слово и мой закон

За право со мною делить постель.

Ты сердце моё покорил легко,

И я подарила тебе метель.

И я подарила сплетенье чар,

И меч, что быстрее разит луча,

И тайны, которых древнее нет.

О, ты был коварен, ты выбрал час,

Чтоб ими меня поразить во сне.

Одну лишь ошибку ты совершил,

Забыв: у таких, как я, нет души,

А значит, и смерти не знаем мы.

В холмах, среди холода и тиши,

Ты запер меня за вратами тьмы.

Но время союзник здесь не тебе,

И осень идёт, множа ворох бед,

И силы теряет моя тюрьма.

Спасенья не сыщешь ты в ворожбе,

Что ты обещал мне – возьму сама.

Закат наступает, кровав, суров,

И ржою изъеден тугой засов,

И тает в ладонях твоих свеча.

Самайн открывает врата холмов,

Ты ждал меня, милый?

Ну что ж, встречай.

ГОЛОС

Бабка учила: тот, кто в тумане кличет – нечисть, легко меняющая обличье. Будет родным казаться, тревожить душу, но ни за что не слушай его, не слушай!

Мне говорили: суженый год, как сгинул, что ж его ждёшь ты с верностью лебединой? Может, червей он кормит в чужой землице, может, нашёл он счастье с чужой девицей.

Только тебя я ждать и года готова: раз обещал вернуться – то сдержишь слово, и в темноте тебе зажигаю свечи…

…Ох, мне бы вспомнить горькие эти речи!

Осень ведёт с собою гостей незваных, ближе и ближе к дому ползут туманы, слышу я шёпот, жалобный плач под дверью, я не хотела б верить, но всё же верю, как мне тебя оставить, мой друг любимый, мне ли не знать – сердца наши неделимы.

Пусть ты зовёшь во тьму, тишину и голод, холодно, страшно, но —

я иду на голос.

* * *

Подарила Макошь мне три иглы,

Подарила ниток цветных мешок,

Чтоб расшила я покрывало мглы

Травяным узором, нежней, чем шёлк.

Чтоб звенели реки из хрусталя,

Чтоб мерцал над реками бисер звёзд —

Золотой иглой вышиваю я,

И она терзает меня до слёз.

А когда приходит рассветный час,

Наступает время иглы стальной:

Чтобы вышить счастье, тоску, печаль,

Паутину чувств на тропе земной.

Вышиваю их за стежком стежок,

И в груди расходится пустота,

И игла стальная мне пальцы жжёт,

Начинает сердце стучать не в такт.

И сама я – нить, что узор ведёт,

Прихотливый, как языки огня,

Но когда закончится нитям счёт,

Что тогда останется от меня?

Только контур, полнящийся золой,

В пустоте растаявший, не скорбя.

И тогда сошью костяной иглой

Из того, что вышила я, – себя.

ПОЛЫННЫЕ ПЕСНИ

Надо мной сияла звезда Полынь,

И я пела ей о последних днях,

Как придёт бескрайняя злая стынь,

Как закроет небо поток огня,

Как возложат жертвы на алтари,

Как со звёзд шагнут те, что звёзд древней,

Как погаснет свет, что горит внутри,

Как погаснет свет, что горит вовне.

И сияла ласково мне звезда,

Слаще мёда был мне полынный сок,

И кипел в груди богохульный дар,

Освещая ночь в темноте лесов.

Но когда звезда покатилась вниз

И сбывались песни, все как одна,

И нездешний хлад потушил огни,

Мне осталась гулкая тишина.

И полынный сок ныне стал как яд,

Растворилась в вечности даже смерть.

В пустоте осталась одна лишь я,

Но кому мне петь и о чём мне петь?

ОЛЬХОВАЯ КОРОЛЕВА

Я пришла к тебе, так венчай меня

Мёртвой тяжестью можжевеловой.

Мне соткало вуаль отчаянье,

И она белоснежней белого.

Вот пришла я к тебе, смиренная,

Вот стою пред тобой, покорная.

Догорает закат сиреневый,

Обнажает лощина корни, я

Стану белым холодным семенем,

Отрекаясь навек от имени.

Пусть укроет земля – согрей меня

И корнями ты обними меня.

Мне расти через тьму беззвёздную,

Расцветать над своими ранами,

Чтобы рано ли или поздно ли

Встала рядом с тобою – равною.

* * *

Осень – время бежать от старого,

если выбросить слишком жаль.

Путь обратный затянет марево,

ощетинится сонмом жал,

тропку-стёжку укроет листьями,

и поди её разыщи!

Пробирайся следами лисьими,

вера в чудо – твой лучший щит.

Ты не бойся бродить, аукая,

в подступающей темноте,

пусть и бродит вокруг сторукая

многоглазая чья-то тень,

будет песнями путать тихими,

звёздным светом слепить глаза.

Не гадай: то ли леший, лихо ли,

не оглядывайся назад.

Будет страшно и будет весело

на осеннем твоём пути.

Вострый месяц из тучи свесился,

чтобы ярче тебе светить,

чтобы вышить дорожку бликами

до рассвета, а там, за ним,

за дубами, рябиной, липами

в окнах мягко горят огни.

Подходи же, не бойся, к двери, и

она впустит тебя, скрипя.

И наградою за доверие

ты в лесу отыскал – себя.

ТЬМА

Набегает тьма и об ноги трётся:

«мау-мау, чем ты меня накормишь?

может, боль? она на кусочки рвётся

так легко. Ты после о ней не вспомнишь.

или горем? Горькое, как микстура,

или, может – горькое, как отрава.

Ты его жалеешь, поверь мне, сдуру,

Лучше мне отдай на игру-расправу!

Детский страх, быть может? Он очень вкусен!

Я так голодна, накорми скорее!

Ты не бойся, милая, не волнуйся,

ведь без них ты станешь куда сильнее.

Мне отдай, что раньше тебя сломало,

что в нутро вонзилось осиным жалом.

Мау-мау, мало мне, мало, мало!

Накорми меня, накорми, пожалу…»

Сладок голос тьмы, ещё слаще речи,

так легко и просто поверить было б,

чтобы стало проще, спокойней, легче,

чтобы боль моя обернулась силой,

пустяками стали бы все заботы

и решались как на автопилоте…

Если сдамся и ей отдам хоть что-то,

тьма меня потом целиком проглотит.

ЦАРЕВНА-ЛЯГУШКА

Пока лягушачья кожа в печи трещит,

Пока Иван веселится и празднует,

Ищу свой калёный меч и надёжный щит.

Прости, мой царевич, всегда мы хотели разного.

Ты, может, не видишь, да только твоя стрела

Так и торчит под моей ключицею.

Кто бы поверил, что сказка пойдёт на лад,

Кто ожидал, что чудо случится.

Время, мой глупый царевич, рассудит нас.

А любовь… пусть она остаётся песнею.

С детства, царевич, я знаю одно – война

Сказку любую делает интереснее.

Шкурка дотлеет, а после – иди искать

Да себя изводить угольно-чёрной ревностью.

Разве забыл, царевич, как меня звать?

Марьею, да.

Не Искусницей, а Моревною.

КАРЕЛИЯ

Камни здесь зубам подобны,

их вода неспешно лижет,

и седые смотрят скалы

в отраженья в водах тёмных,

в водах тёмных, неспокойных.

Здесь по тропам ходят духи,

что иных озёр древнее,

и поёт им песни ветер,

и плащом им служат тучи.

А в следах их – россыпь ягод,

алых, что подобна крови.

Протяни ладонь к ним, путник,

и сорви их, коли смел ты.

Коли смел ты, приходи же

по забытым этим тропам

к этим ледяным озёрам,

к неспокойным этим скалам.

Прикоснись к камням замшелым,

отдохни под тенью сосен

и под плеск воды о камни

позабудь про шумный город.

Оставайся с нами, путник,

став водою и камнями,

и костями в мох врастая,

и в покое растворяясь.

Через годы над тобою

заалеет россыпь ягод.

К ним другой ладонь протянет

и сорвёт их, коли смел он.

СОБАКЕ – СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ

Сколько лет ты гнал меня сквозь леса, через чащи и пустыри?

Пусть меня хлестала бичом гроза, но страшней – у тебя внутри,

ей не знать покоя, забвенья, сна, только ярости громкий вой,

если б свыше подан тебе был знак, сожрала б она и его.

Мой охотник, сколько в тебе беды, сколько боли и пустоты?

Где оставил ты лишь золу и дым, я взрастила потом цветы.

Что ж твердишь ты, что они зло и яд и судьба им гореть и тлеть?

Это жизнь, её зарождаю я, ты приносишь же только смерть.

Ни спасенья мне, ни надежды нет – нашей встрече один итог.

Потому прошу, приходи ко мне, в мой сокрытый лесной чертог.

Где сплету из трав для тебя я сеть, лес укроет меня от бед.

Ты столь щедро сеешь повсюду смерть, что её подарю тебе.

Ты узнаешь, как торжествует жизнь,

Там, где время легло кольцом,

Прорастут цветы из отверстых жил,

Мох укроет твоё лицо.

* * *

Нет вина хмельнее бурлящей крови,

Нет забавы слаще хорошей битвы,

Мы на бранном поле с богами вровень,

Только не внимаем чужим молитвам.

Там, где меч мой вострый желает сечи,

Мы пройдём, не думая о потерях.

Правда есть одна – что никто не вечен,

И никто, как меч твой, не будет верен.

И когда ударит напарник бывший,

И рука, неверная, онемеет,

Захлебнувшись кровью, уже остывшей,

Помни об одном:

Нет её хмельнее.

С ДРУГОЙ СТОРОНЫ РЕКИ

Всплываю в ночи со дна, любуюсь сквозь гладь воды, как сходит ко мне луна сквозь млечный туман и дым от майских ночных костров и тлеющих деревень. Спокойна речная кровь в моём лабиринте вен.

Я жду, что придёт пора и к заводи в темноте придёт мой любимый враг, забыв о защите стен. Плету паутину чар: пусть склонится над водой в холодный полночный час под падающей звездой, пусть взглянет в мои глаза, коснётся моей руки. И я возвращусь назад с другой стороны реки, где в скуке считала дни.

И станем мы вновь – одним.

ОБОРОТЕНЬ

Лучшим щитом становится волчья шкура, если от памяти прячешься в темноте.

Боги молчали, только смотрели хмуро, как я меняю десятки и сотни тел: сильных, звериных, жилистых и поджарых – чёрная шерсть и чёрная сталь когтей. Где я прошёл – не ведали сна пожары, стонала земля под грудой горящих тел. Ни чувства вины, ни страха, ни сожалений – только охоты вечное забытьё. Тени за мной неслись – я бежал от тени, лишь бы не возвращалось ко мне – моё.

Но и богов утомляют дурные шутки, вот они наши переплели пути. Знаешь, царевна, что до сих пор мне жутко, что я и вовсе мог тебя не найти.

Просто позволь прижаться к твоим ладоням, оберегать крупицы дневного сна. Лишь бы не думать, не чувствовать и не помнить, как же давно шкура сделалась мне тесна.

ВОИНСТВО СИДОВ

The host is riding from Knocknarea

And over the grave of Clooth-na-Bare;

Caoilte tossing his burning hair,

And Niamh calling «Away, come away».

Уильям Батлер Йейтс

Кавалькада летит над застывшей Невой,

Над закованной в тёмный гранит мостовой,

А за ней – то ли крик, то ли стон, то ли вой,

В чёрный шлейф собираются птицы.

Из-под острых копыт звёздногривых коней

Рассыпаются искры, что льда холодней,

Запоздалым прохожим летят, как во сне,

Первым снегом в усталые лица.

Это время охоты и время беды,

Время полной луны и колючей звезды,

Среди ночи легко пробудиться седым,

Опьянённым нездешней тоскою.

Это скачет охота над скатами крыш,

И её предводитель отчаян и рыж,

А подруга его – если сможешь, услышь! —

Все зовёт и зовёт за собою.

От курганов и фьордов, озёр и болот

Продолжается скачки незримый полёт,

Кто увидит их в небе – от страха умрёт,

Чёрной птицей отправится с ними.

Это время Самайна. Пусть свечи горят,

Пусть по древним законам вершится обряд,

Чтоб не слышать, не знать, как в ночи октября

Кто-то в небе кричит твоё имя.

* * *

В сентябре шагни в круговерть дорог

И захлопни дверь, преступив порог,

Посмотри, луна встала на ребро

Костяной монетой.

В сентябре иди за своей тоской,

За холодным взглядом, пустой рукой,

Чтобы по ночам не шептать «доколь?!»

Над могилой лета.

Ты услышишь: голос поёт в лесах

О далёких странах и чудесах,

Обещает сон, словно райский сад,

В самом сердце шторма.

Подпевай ему и увидишь путь,

По воде, над топью, сквозь тьму – и пусть!

Позабудь свою человечью суть

Из бездушных формул.

Так иди, иди, позабыв про страх,

Звёздный свет согреет верней костра,

А рябина будет горька, как страсть

К чудесам и бедам.

Так лети! Отныне ты сам – тоска,

И осенний голос, и шум в висках.

Только путь домой не стремись искать —

Не найдёшь и следа.

* * *

Как под чёрной водой просыпалась моя сестра,

Как по чёрной воде проплывали венки из трав,

В каждом тлела свеча, и текла череда огней,

И следила сестра, как их тени скользят над ней.

Просыпалась сестра, в волосах не цветы, а гниль.

Как манили её на поверхность к себе огни,

Сквозь холодную толщу – к жизни, любви, теплу

Поднималась она, вся белая, словно лунь.

Поднималась она среди тех, кто гадать пришёл,

Только платья их – хлопок, её же – тончайший шёлк,

И в глазах не веселье, а горечь, полынь-тоска,

Не браслеты, а водоросли на её руках

И вела её жажда к хрупким людским телам,

И просила сестра любви и чуть-чуть тепла.

Но смолкали напевы, льдинкою таял смех,

Догорали огни, исчезали венки во тьме.

Я пускаю венок, пусть по чёрной плывёт воде,

Разжигаю огонь, чтоб со дна его разглядеть.

Приходи же, сестра, я согрею и обниму,

Приходи же, сестра, за собой уводи во тьму,

Уводи в ледяную жуть, водяной покой.

Но веночек плывёт,

и дрожит огонь

над рекой.

МОРЕВНА

Вот ведёт Моревна Ивана по замку, а кажется – по темнице,

У меня, говорит, поют колдовские птицы,

А в подвале родник, из него по ночам струится

Холодна водица,

Мёртвая и живая.

Что ж не хочешь ты здесь остаться, остановиться,

Пока не затянется рана в груди ножевая.

Просит Иван: раз есть водица, так дай напиться,

Не по сердцу мне здесь остаться.

У меня, говорит, когда-то была сестрица:

Певчая – утром, хищная – ночью – птица.

Да исчезла в змеином танце.

Вот ищу её, перебирая лица,

Только всё ноет сердце,

Дом без неё не дом, холодна темница,

Храм иноверца.

Сил уже нет скитаться.

И Моревна подносит ему воды, улыбается и смеётся,

Птицы поют, стынут камни на дне колодца,

Засыпает Иван, и сердце его не бьётся,

Не печалится о сестрице.

Через сорок дней поседевший Иван проснётся,

От Моревны уйдёт без сердца,

Позабыв, как плакаться и креститься,

Не умея злиться и улыбаться.

А пока он спит, вода по губам струится,

И по чёрным кудрям гладит Моревна братца.

РУСАЛОЧЬЯ

Воды спокойны, а омуты – глубоки,

Дна не видать у медленной Мать-реки.

Выхожу на песок, следы оставляя птичьи,

Через пару шагов – становятся человечьи.

Где мой любимый? Кого он сегодня кличет?

Узнает меня при новой – случайной – встрече?

В прошлом остались и перья, и чешуя:

Он вырвал мне сердце – и сделалась я не я.

Кем я была – и лёгкой морскою пеной,

И юной русалкой – глупой и безголосой.

Он же остался гордым и неизменным:

Лживым, холодным, красивым и белокосым.

Я воздухом стала, после – огнём на век

За то, что ступала рядом с ним по траве.

Кем ни рождалась, петь ему приходила.

Верила: песней можно судьбу исправить.

Сердце его – холоднее речного ила,

Твёрдое, острое – как под ногами гравий.

Всё повторялось, как в песне моей слова:

Как бы я ни любила – он меня убивал.

Но в этот раз обменяемся мы ролями,

Может, тогда счастливыми будем вдоволь?

Если земля – лишь голодное злое пламя,

Вместе со мной он останется под водою.

Будет тебе, любимый, гибель сладка, легка:

Нас на дне обвенчает тёмная Мать-река.

* * *

Он меня научил, как менять направленье рек,

Как дыханием жизнь отнять и вернуть назад,

Как под снегом найти подснежники в декабре

И смеяться, увидев у смерти свои глаза.

Он меня обучал, как учат летать птенца —

Беспощадной рукою вышвырнув из гнезда.

Я летела, о да, стрелою и до конца,

А разбившись, пыталась встать и держать удар.

Я училась всему и лучшей была во всём,

От успехов моих и горы бросало в дрожь.

Я его превзошла.

Он гордился бы, если б он

Не скрывал свои чувства (он в этом весьма хорош).

Мы бы встали на равных, мир погрузив во тьму,

Не найдя для вражды ни жестокости, ни причин.

Он меня обучал, как и клялся давно, всему.

Только самому главному,

слабости,

не учил.

ЦАРЕВИЧ

Сколько верёвочке виться, строке тянуться, яблоку наливному скользить по блюдцу, пряча от глаз то небо, то дно морское, только оно лица твоего не скроет. Скачет царевич по лесу, по чисту полю, кощееву смерть царевич везёт с собою, волк под седлом рычит и роняет пену с белых клыков. Всё ближе родные стены белого града, где славят тебя, героя – лишь одного, хоть подвиг вершили трое. Волку-то что, в наморднике, мной заклятом, – жаждет свободы, бесится, да куда там.

Кощеева дочь оставлена и забыта; мыслит царевич, что будет она убита вместе с отцом под чёрным холодным сводом. Ей ли, отродью, надеяться на свободу, ей ли купить прощение чародейством, ей ли считаться царевичевой невестой?

Ей ли прощать предательство, ложь и подлость?

Я сохранила, царевич, твой тонкий волос. Там, где отца не жалко, – себя жалею: нет ничего, что мести сейчас важнее. Прячься, беги, да выслежу, не оставлю, птиц и зверей скликаю тебе на травлю, спутаю тропки, дороги все перекрою – нет, не успеют тебя величать героем!

Катится яблоко и на глазах сгнивает, тянется магия злобная, огневая, ляжет на плечи тяжкими кандалами, там, где сияло солнце, – бушует пламя. Замер царевич и дышит всё реже, реже…

Сколько верёвочке виться, да я обрежу.

* * *

Он приходит и говорит:

Через темень, сквозь октябри

Я искал на земле твой след,

Только, кажется, был я слеп,

В темноте разглядеть не смог,

Как самайнов огонь горит

На ладони твоей, и сок

Алых ягод блестит в золе.

Он приходит, чеканя шаг,

Говорит: я тебе не враг,

Не охотник, что по лесам

Гонит ланью тебя во тьме,

Верит в лживые голоса,

В божий промысел, божий план.

Я всего лишь прошу тепла,

Я прошу, снизойди ко мне.

Он приходит к моим ногам,

И срывается с губ мольба:

В самый горький и тёмный час

Догорела моя свеча,

Ты пришла, чтобы взять дары,

Затворённую дверь открыв,

И бессильны соль и ножи,

Ты взяла себе всё, чем жил.

В час отчаянья и огня

забери теперь и

меня.

СЛУГА ГОСПОДАРЯ

О моем господаре ходят дурные слухи, и дурные глаза следят за его делами. Говорят, он один повинен во всей разрухе, что накрыла страну, как чёрный могильный камень. Говорят, господарь безжалостен, как гиена, и не знала страна страшнее его тирана, говорят, господарь давно преклонил колено перед ведьмой с болот, хозяйкой ночных туманов.

Я возьму языки, что вырваны у младенцев, я свяжу языки злой волей в волшебном взваре, и от кары моей врагам никуда не деться – нет вернее слуги у нашего господаря. Помню, словно вчера, явился ко мне, безусый, и у ног разложил шелка, ожерелья, камни, что сияли огнём. Молил меня: «Полюбуйся! Подношенье прими, услышь меня, помогай мне!» Но шелка мои – мягкий мох на болотных кочках, ожерелья – рябина, алая, ярче крови. И на что мне блага мирские, хозяйке ночи, позабывшей, когда примерила саван вдовий. И тогда предложил он кровь и чужие муки и бессильные слёзы тех, кем он будет править. Но всё больше и больше просила я за услуги, и забыл господарь покой и звучанье здравиц.

Я свяжу языки, чтоб не множились злые слухи, вырву злые глаза в бескрайнем ночном кошмаре. И за это расплата – голод, война, разруха…

Нет вернее слуги у нашего господаря.

ПЛОДЫ

Всё, что делается из любви, совершается всегда по ту сторону добра и зла.

Фридрих Ницше

Там, где разносится пение Гамаюн

И в небесах закатный горит изъян,

В прах и песок закопаю любовь Твою;

Месяц, пока он болезненно бел и юн,

Вспоит слезами,

Чтоб выросла сквозь бурьян.

Там, где земля солонее морской воды,

А у воды сладковатый кровавый вкус,

К полной луне прорастает любовь, и дым

Прячет её, чтоб цвела, принесла плоды,

Не превратившись

В горящий терновый куст.

Пусть наливаются соком плоды её,

Нежным и сладким для тех, кто устал, ослаб.

Сладость плодов не измучит и не убьёт:

Учат они не добру или злу – враньё! —

Учат тому, что страшнее

Добра и зла.

* * *

Мне отчаянно, мне самайново

В эту тёмную ночь ночей.

До холодного дня туманного

Ощущаю себя ничьей,

То ль отверженной, то ли брошенной

На расправу самой себе.

В подреберье искрится крошево,

Предвещая десятки бед.

Лучше б острый осколок зеркала

Сердце или глаза пронзил,

Чтобы холодом исковерканный

Мир легко указал стези,

Что ведут за границы прежнего

К самой тёмной из королев,

И плевать – Неблагой ли, Снежной ли —

Но прекраснейшей на земле.

Преклонить бы пред ней колени и

В дар отдать ей себя саму,

Встретить взгляд ледяной, олений,

И спокойно шагнуть во тьму.

Чтоб не плакать над горьким чаем и

До рассвета не жечь свечей.

Лучше холодно, чем отчаянно,

Лучше мёртвою, чем ничьей.

ДИКАЯ ОХОТА

Приходил отец, угрожал кнутом

И сверкал болотным огнём в глазах:

«Брось ты эту блажь, возвращайся в дом,

Мы тебя готовы принять назад».

Приходила мать, под окном скреблась

И тоскливо выла голодным псом:

«Мой сынок, проснись, сбрось чужую власть

И забудь девчонку, как летний сон».

Приходили братья в бессветный час,

Но сияло их серебро кольчуг:

«Скоро Дикий Гон, ты вожак и часть,

Этот долг сильней твоего «хочу».

Я бы мог прогнать их, забыть слова,

Только ветра зов с каждым днём сильней,

И трещит личина по тонким швам,

И всё ближе рой колдовских огней.

У любимой слёзы на вкус горчат,

И дрожит её голосок чуть-чуть:

«Для тебя горит на окне свеча».

…Только в час Охоты, в пучине чар

Как найти мне сил не забыть свечу?

МАБОН

Когда осенняя тоска становится горька,

Как дым костров, где сожжена опавшая листва,

Иди туда, где у воды шиповник и ольха,

Иди туда, где над водой звучат мои слова.

Уже сочтён весь урожай и вспоена земля

Кровавой жертвой, чтоб легко прошёл сезон охот.

Иди сквозь лес, что никогда не ведал короля,

Где бродит лишь Рогатый Бог, приветствуя восход

Луны Сказаний в небесах – пришла её пора.

Иди, иди, иди ко мне сквозь темноту и лес.

Я буду говорить с тобой до самого утра,

Пока горят мои слова, как искорки в золе.

Бери их свет, храни их свет, неси к себе домой,

Неси во рту их колкий жар, чтоб растопить очаг,

Чтоб не бояться ничего темнейшею зимой,

Чтоб стороною обошла холодная печаль.

У межсезонья горек вкус, убийственна тоска,

Но если ищешь оберег от злого колдовства —

Иди туда, где у воды шиповник и ольха,

Иди туда, где над водой звучат мои слова.

* * *

Кроме ада и рая – что ещё?

Суть посмертия не ясна.

Сделай, Боже, меня чудовищем

Из чужого дурного сна.

Сделай монстром, кошмаром, призраком,

Чтоб встречал меня только визг,

Чтоб по крышам ли, по карнизам ли

Мне ходить, не срываясь вниз.

Чтоб найти не могли нигде меня,

Но искали – всегда, везде.

Сделай, Господи, эпидемией,

Беспощадной к судьбе людей,

Или шатким мостом над пропастью,

Или смехом среди ночи.

Я хочу не бояться, Господи,

Можешь этому научить?

Только мне не дождаться помощи

Аж до самого дня Суда.

Сделай, Боже, меня чудовищем!

Не бояться чтоб

никогда.

ДЕТИ

Дети приходят со всех земель,

Дети приносят свои игрушки.

Мир их расколот, разбит, разрушен,

Кто же из них даст отпор зиме?

Дети приходят со всех сторон,

Чтобы друг в друге найти защиту.

Каждый их жест до конца рассчитан,

Лгут они лучше, чем лгут таро.

Дети приходят в стальную клеть,

Дети приносят свои вопросы

И средь себя избирают взрослых.

Только не хочет никто взрослеть.

* * *

Как смеялась она тогда: «Не люби меня, человек! Стынет в жилах моих вода, и струится кровь из-под век. Мне нет места в твоей стране, а на той стороне реки ты приют не отыщешь, нет, не протянут тебе руки, не разделят с тобою хлеб, не предложат тебе вино. Там ты будешь и глух, и слеп, одинок и вдвоём со мной. Не ходи за мной, ты живой, слишком кровь твоя горяча. За рекою – лишь тьма и звон, там отыщешь одну печаль».

Рассмеялся я ей в ответ: «Что же, стану тогда рекой. Пусть вода выбьет кровь из вен и подарит взамен покой. Буду рядом с тобой всегда, песней волн у границ миров».

…Стынет в жилах её вода, вместо слёз на ресницах – кровь. Что ей сотни моих потерь, вечность в холоде между скал?

Как смеётся она теперь: «Не люби же меня, река».

ПОДМЕНЫШ

О чём ты кричишь ночами,

Рождённая на причале?

Где те, кто тебя венчали

Короною камышовой?

Где те, кто с тобой кружились,

Пока не ослабнут жилы,

Плясали и ворожили

В Бельтайн у костра большого?

Исчезли они средь танца,

Оставив тебя скитаться

В тумане на побережье,

В венке из сухих акаций,

Сбивая о камни ноги,

Беспомощной, одинокой.

Но жалит и жжёт надежда

Крапивою и осокой.

Дитя, их не жди напрасно,

Ты словно свеча угасла

И стала не интересна.

Венец из рябины красной

Другая в Самайн наденет

И до своего паденья

Внимать будет тем же песням,

Что слух тебе услаждали

Из сумрачных сновидений.

Тебе же – покой забвенья.

Тебя же предупреждали.

* * *

Фейри людей боятся – здесь логика и расчёт,

Каждый с пелёнок знает:

страшней человека нет,

Он – существо дурное, его лишь война влечёт,

Если его ты встретишь, укройся скорей плащом,

Птицей прикинься, камнем,

мусором в стороне.

Чтобы, тебя не заметив, он стороною прошёл,

И тогда —

может быть —

всё сложится хорошо.

Люди боятся фейри, как шорохов в темноте,

Вместо логики – чувства, забытый давно инстинкт:

Фейри весьма коварны, сведут, увлекут в метель,

Те, кто домой вернутся, —

вернутся уже не те,

Сердце своё сжимая, как оберег, в горсти.

Дети всё лучше знают, правила не для них,

Манит детей извечно им не понятный блеск:

Яркий неон рекламы, волшебных костров огни.

Дети сбегают в город от колдовства и книг,

От городского шума дети сбегают в лес.

И остаются где-то, где есть поля, цветы,

Утром – роса и ветер, ночью – огонь костра,

Ставшая былью сказка, радужные мосты.

Город, запретный взрослым, законы его просты:

Верить всегда друг другу.

И умирает страх.

ДАРЫ ФЕЙ

Старшая фея приносит свои дары

Юной принцессе: «Будь молчаливей рыб,

Нежной и тихой – само воплощенье грёз,

Чтоб не узнать солёную горечь слёз».

Средняя фея смотрит на колыбель:

«Нежная девица, слушай: дарю тебе

Голос нежней и звонче, чем пенье птиц,

Чтоб с первой ноты был очарован принц».

Младшая фея молча дары несёт:

Сила, здоровье – они затмевают всё —

Чтобы она не погибла во цвете лет,

Чтобы была прекраснейшей на земле.

Ведьма пришла незваной. О как же строг

Взгляд и остёр, как веретено остро.

Тёмная тень собой накрывает трон.

«О, как нежна принцесса и как тиха —

Всё, чтоб найти благородного жениха

И рядом с ним прожить как в дурманном сне,

Словно ни чувств, ни собственных мыслей нет.

Что ж, раз пришла, дары принесу и я:

Быть тебе, дева, коварнее, чем змея,

Кошки хитрее, мудрее совы, мой свет,

Будешь сильна в интригах и колдовстве,

Чтобы самой решения принимать,

Даже когда в груди ледяная тьма».

Ведьма уходит. Зал укрывает ночь.

Феи вздыхают:

«Лучше б веретено».

ОТРАЖЕНИЕ

1. Держи меня, зов зеркала силён,

Сплети венок мне: в нём полынь, паслён

И лебеда, вороний чёрный глаз.

И меж цветов запрятана игла,

На острие – холодной каплей – яд.

И зеркало почти что полынья,

Вокруг которой льдистый окоём —

Там отраженье мёртвое моё.

2. Держи меня, прошу тебя, держи,

Вокруг меня дробятся витражи,

Из их осколков, словно изо льда,

Я собираю слово «никогда» —

Ведь «вечность» рассыпается в руках

От лёгкого дыханья, сквозняка.

Стекло запотевает изнутри

У зеркала. Прерывист сердца ритм.

3. Держи меня – над озером, чья гладь

Зеркальней амальгамы и стекла,

И с чёрного, невидимого дна

Неспешно поднимается она

Сквозь толщу тёмной, неживой воды —

Сквозь зазеркалье, сквозь туман и дым.

Её объятья – льдом рождённый жар.

Держи меня. Держи.

Не удержал.

ПЕРЕЖИВИ САМАЙН

Когда у еды появляется горький привкус,

У сладких напитков – отвратительно кислый вкус,

Беги в поликлинику, чтобы сделать прививку,

Не слушая мысли «ничего-ничего, привыкну»,

Иначе надгробием станет горящий куст.

Это осень в тебе расцветает хмельной заразой,

В кровь выделяет желтоватый от яда сок,

Красит в багрянец губы, усыпляет разум,

Да, исцелиться можно – если лечиться сразу,

До того, как осень проникнет в сон.

Не успеешь – будут сны о садах туманных,

Сладких яблоках, шуме волн, золотых огнях.

Баю-бай, хороший, скушай небесной манны,

Вкус у неё полынный, дурманный, пряный,

Как узнаешь о нём, как узнаешь ты без меня?

Мне ли лгать тебе о болезнях, о лихорадке,

Страшною сказкой постепенно сводить с ума?

Не впускай в себя осень, не слушай её загадки,

Чтоб еда была терпкой, а твой напиток – сладким.

Спи, мой хороший.

Переживи Самайн.

В ОКТЯБРЕ

в октябре уезжайте в Агру, Венецию, Абердин.

ощутите, что Вы один.

одиночество изучите: на ощупь, на цвет и вкус,

отмечайте, как бьётся пульс.

запишите теченье мыслей: они замедляют ход,

тишина поглощает хор.

и оставшись один в беззвучье, усмирите тупую боль,

примирите себя – с собой.

станьте целостным, неделимым, обретите в себе покой,

исцелите и шрам, и скол.

ощутите готовность к встрече с темнотой-тишиной-зимой

и вернитесь назад.

домой.

* * *

Для сказки любой предначертан печальный исход:

Принцесса умрёт. И чудовище тоже умрёт.

Последнее встретит кончину в великом бою —

Конечно же, бой менестрели потом воспоют.

Победу одержит, конечно, прекраснейший принц:

Он в башню войдёт и принцессу возьмёт словно приз.

И станет принцесса (бесправной) законной женой,

Что в сказке любой не единожды отражено.

А дальше интриги и с милым пажом адюльтер,

Улыбки со вкусом отравы и яд в декольте.

На этом закончится сказка, её сменит быт.

Никто из принцесс не желает подобной судьбы.

Уж лучше в когтях у чудовища смерть отыскать,

Остывшая кровь не билась бы чтоб у виска,

Чтоб принц не добрался, добравшись – уехал ни с чем

И не вспоминал о принцессе в цепочке ночей.

Принцесса собой остаётся до тех пор, пока

На холке у монстра покоится мирно рука.

Но знает любой – у сказки печален исход:

Вот монстр умрёт, вслед за ним

и принцесса

умрёт.

ВАЛЬКИРИЯ

Третий год полыхает война кругом, раздувает свои костры.

У Брунгильды разрушен фамильный дом и траншеями сад изрыт, и пока пожирает огонь луга, ждёт Брунгильда сестёр из битв, и она бы молилась за них богам, но не помнит слова молитв.

Где-то взрывы и крики, фосген, иприт, где-то рушатся города. У Брунгильды покой, тишина внутри и способность держать удар, как бы ни был он страшен, беречь других, если нужно спасать – себя, и её опасались бы все враги, этим страхом себя губя, но не может покинуть Брунгильда дом – он ей панцирь, её тюрьма: заклинали её и огнём, и льдом одиноко сходить с ума, ждать, что трупы сестёр принесёт река, беспокойно стоять в дверях – «Раз однажды не выполнила приказ, как теперь тебе доверять?».

Всё черней и черней с горизонта дым, раскаляются небеса, может, кто-то покорно и ждёт беды, проклиная горящий сад, но Брунгильда уходит, собрав паёк, впереди только мгла и тьма, даже Смерть обошла б стороной её, только встречи та ждёт сама. И бросается в самый жестокий бой, в раскалённый от взрывов ад, словно древний берсерк, позабывший боль.

У неё нет пути назад.

Третий век полыхает кругом война, и над миром смог распростёрт, но Брунгильда забыла покой, она ищет гордых своих сестёр в самой жаркой из битв или где-то над, где туманы и вой ветров. И когда осколками от гранат разрывает её нутро, сквозь кровавую тьму она видит свет, снежный высверк, огонь костра, слышит голос бесплотный, как вздох в листве:

«С возвращеньем, моя сестра».

ЭВРИДИКА

Ад Эвридика себе создала сама:

Ни сума, ни тюрьма… да лучше б была чума!

Маска – стальная, только за ней – зима

И абсолютный ноль.

Внутренний стержень? Глупость, три раза «ха!»

Всё, что внутри, – обрывки и шелуха.

Как можно жить, себя изнутри вспахав?

Правильно – жить одной.

Так и живёт – не тронь, да не подойди,

Смотрит она – как будто бы зверь глядит

Злобный, голодный, с чёрной дырой в груди,

Ложью посажен в клеть.

Нежная кожа, экзоскелет, шипы,

Ногти (от крови?) алые, как серпы.

Всюду – враги, да и под ногами пыль —

Некого ей жалеть.

И Эвридика думает: «Я сильней

Глупого мира. Мир – это мой трофей».

Но умирают все рядом с ней: Орфей

Рухнул с шипом в груди.

Вот её личный ад – тишина и лёд,

Рано ли, поздно, но он её убьёт.

Только уже никто за ней не придёт —

Некому приходить.

* * *

Нет у меня ни мёртвой, ни живой воды.

Нет ничего. Зачем ты ко мне пришёл?

Ты же идёшь туда, где темнеет дым:

В крестовый поход за блудной своей душой.

Нет у меня каких-то великих тайн,

Даже клубка, что путь указует, нет.

Только заслышав грай перелётных стай,

Снова и снова ищешь тропу ко мне.

Нет у меня терпения и любви,

Чтобы встречать и помощь свою дарить,

Но у тебя измученный, жалкий вид,

Гордое сердце и пустота внутри.

Я поднимаюсь, делаю первый шаг,

Чтобы утишить боль у тебя в груди.

…Нет ничего. Есть только твоя душа,

Чтоб постоянно ты за ней приходил.

ПОДМЕНЫШ

Я – подменыш, оставленный в этом мире.

Я не знаю за что,

не знаю за что со мной так.

Я пытался смириться и стал я в итоге смирен:

Не выхожу из квартиры и из цейтнота.

Я – подменыш, забытый роднёй. А впрочем,

Я не знаю вообще, а есть у меня родня ли?

Я смотрю в потолок днём и ночью,

и днём,

и ночью,

Ненавижу того, на кого меня променяли.

Я пытался быть человеком, не выделяться,

Только запахи чётче, краски острее, резче.

На меня все смотрели, видели – святотатца,

Нелюдь, искавшего в людях же – человечность.

А другие смеялись: чем ты, мол, недоволен,

Эй, расслабься, приятель, прими свою нетаковость.

Я – подменыш,

мой мир – тюрьма из стекла и боли,

Я не знаю за что, за что я в неё закован.

Я боюсь засыпать, мне всё чаще и чаще снится

Лес опустелый, осенний и злое солнце.

И пустые холмы.

Над свечой раскаляю спицу —

если горло пробить, то подменный мой брат возвратится,

в этот мир – за меня – вернётся.

* * *

А когда уже строчки едва ли не носом хлещут

И уже на губах горчат,

Мир становится ярче, на пару порядков резче,

Из теней выступают почти колдовские вещи —

Те, что раньше не замечал.

Ты стоишь, ошарашен и словно в песок впечатан,

Понимаешь – уже пропал.

И ты пробуешь воду, как пробуют кровь волчата,

И не чувствуешь запаха города, смога, чада,

И обходит тебя толпа.

Мир дрожит, осыпаясь волшебным калейдоскопом,

Разрастается вглубь и вширь.

Мегаполис разбит, как хрусталь от удара об пол:

Где уродливым шрамом темнели, дымясь, окопы,

Появляется царство Ши.

И ты пьёшь это чудо, пока полыхают песни,

Глубоко у истоков чувств.

Но как только начнёшь писать – колдовской мир треснет,

Обнажит повседневный, который тебе стал тесен,

Неудобен, не по плечу —

В нём тебе задыхаться и гнить, превращаясь в плесень.

Вот поэтому я молчу.

XIII. СМЕРТЬ

Смотри же, как темна вода залива,

Смотри же, как черны и скользки камни.

В Самайн холодный, бесконечный ливень

С тебя личину смоет по кускам и

Оставит плоть бесстыдно-обнажённой

И вывернет наружу суть и мякоть.

Самайн идёт.

Смотри же отрешённо

На эту осень. И не вздумай плакать.

Как холодны, как бесприютны скалы,

Ты гол и беззащитен рядом с ними.

Холодный ветер, словно острый скальпель,

За слоем слой с тебя всю кожу снимет

И бросит распростёртым средь мелиссы.

И боль такая, хоть кричи по-совьи.

Ты вспорот и Самайном переписан,

Его чернила из твоей же крови:

Найдёшь ли силы снова встать – нормальным?

Останешься лежать в траве под ивой?

Рождённый заново в холодный час Самайна,

Смотри же, как черна вода залива.

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА

Тускнеет небо, сухие листья под окна ветер принёс комком, как будто ворох ненужных писем от тех, с кем вряд ли я был знаком. Иду по улицам мимо зданий, мой саундтрек – это рёв машин. Я вижу признаки увяданья: они гнездятся внутри души, как будто горькое, злое семя, чей плод – банальность и суета, и люди строят пустые семьи, не понимая, что здесь не так. Зима, последняя из возможных, прохладно дышит в затылок мне, и обжигает морозом кожу от пепла серый колючий снег. Здесь воздух жжёт мне глаза и горло, железа столько же, что дышать почти что подвиг. Голодный город спокойно, хищно ждёт новый шаг.

Моя родня из холмов и песен давно покинула этот мир – он стал им скучен, не интересен, мол, здесь банальность и тлен, и плесень… На деле, жутко им жить с людьми, где их не любят, где в них не верят, где скепсис их колдовства сильней. Народ ушёл и захлопнул двери.

Они уйти предложили мне. Мол, брат по духу и брат по крови, забудь и жизнь, и друзей, семью, отбрось банальность, стань с нами вровень, ты с нами вечно пребудешь юн, ты с нами будешь кружиться в танцах, из лунной чаши пить звёздный свет, по всем мирам, словно дух, скитаться, искать забвения в колдовстве. Твой брат-подменыш из смертной плоти тебя заменит среди людей – в тоскливом холоде подворотен, где ночь длиннее, чем чёрный день. Он не из нас, он чужой по сути, так пусть вернётся в свой скучный быт – нам дела нет до его судьбы, он будет нами легко забыт, а образ станет далёк и смутен.

Но я не слушал их злые речи: зачем мне песни и колдовство, зачем в унынии тратить вечность вдали от мира, прокляв его?! Пусть «мой» народ проливает слёзы и копит жгучий, холодный яд, а у меня есть моя семья.

Я возвращаюсь сегодня поздно, в карманах – пара зелёных яблок для гордой, смертной моей сестры. За сон спокойный братишки я бы к Самайну все потушил костры. Пусть будет сон их глубок и сладок, и чары им не разрушат жизнь – я зажигаю у окон ладан, я прогоняю прочь миражи. Но это глупо и бесполезно – я сам притягиваю беду: дымится рядом со мной железо и вьётся чей-то недобрый дух, и холод, холод со мною рядом и чьи-то странные голоса. Когда жизнь станет подобна аду – я буду в этом виновен сам.

Я знаю – должен уйти скорее и за собою стереть пути.

Но кто сестрёнку тогда согреет

И брата кто тогда защитит?

ОКТЯБРЬ

Это октябрь. Время горчащих вин,

Время сказаний об одиноких фэйри.

Время, когда не верится в эпик вин,

Но забываешь вчистую об эпик фэйле.

Время, когда не верить в легенды – грех,

Ну а во что же верить, на самом деле?

Время, когда желанней сгореть в костре,

Чем оставаться в чёрством неловком теле.

Время, когда надеешься – заберут

Дикой Охотой, а не промчатся мимо,

Ведь просыпаться осенью поутру

И ощущать себя, как оживший труп,

Невыносимо.

ПИСЬМА

Иггдрасиль, как слёзы, теряет листья, я бегу по следу тропою лисьей, у меня у сердца хранятся письма, адресованные не мне. Я храню и бережно разношу их, может, кто отыщет любовь большую или клад, из пёрышек и чешуек, или пару горстей монет.

Я не знаю, кто и зачем их пишет, запускает их журавлями с крыши, чтоб они взлетали как можно выше, где рождается первый снег. Я ловлю их, к небу подняв ладони, становлюсь спокойнее и бездонней, и чужие письма ночами гонят к адресатам своим во сне.

Я бегу сквозь тень, леденящий ужас, и тропа становится хуже, уже, я шепчу себе, умоляю «Ну же! Мне ведь только бы добежать!». За спиною кто-то скулит и воет, это те, кто раньше несли с собою эти письма. Я бы сдалась без боя, чтоб пополнить кошмаров рать.

Но у сердца жжётся, кипит, трепещет, я несу в себе колдовские вещи, что спасут кого-то; и станет легче прорываться сквозь этот гул. Так что пусть мне больно и страшно тоже, от чужого воя мороз по коже – я не жду, что кто-нибудь мне поможет:

Я должна, значит, я смогу.

XVII. ЗВЕЗДА

Есть правила для живых, чтоб не накликать беду: не рвать цветы сон-травы, не спиливать старый дуб, не звать чужаков во сне, скрывать свои имена. Но правило есть верней: о мёртвых не вспоминать.

* * *

Алира – огонь в ночи – сестру мою нарекли. И солнечные лучи, касаясь костей земли, сияли бледней в сто крат, чем пламя в её глазах. Была такова сестра – что мне про неё сказать? Как мне оправдать её, хотя бы перед собой? То жгучая, словно йод, то горькая, словно боль, то светлая, как печаль, бродила она в холмах, на хрупких её плечах клубочком свернулась тьма. Сестра моя – волчий сон – могла не бояться тьмы и в чаще глухих лесов, и в долгую ночь зимы: за нею вслед шёл огонь, укрыв её, как крылом, и каждый, кто нищ и гол, мог греться её теплом.

Да только кому нужны подобные чудеса? Ей прочили роль жены, свой домик и тихий сад и парочку дочерей, красой непременно в мать.

Вот только судьбы черней не сыщешь; не жизнь – тюрьма. Сестра моя – лунный свет – пыталась себя смирить, но те, кто с огнём в родстве, мятежно, как он, горит и ради своей любви не могут себя сломать – исчезнут, как ни зови, забудут отца и мать, уйдут в тишину, в холмы на той стороне реки, где камень росой омыт, их примут – любых, таких, какие, по сути, есть, их встретят – вином, венцом, и больше ни страх, ни лесть им не омрачит лицо.

Сестра моя – жар огня – покинула нас в Самайн и скрылась в густых тенях. Мы знали: ушла сама, не слушая песен Ши, не видя чужих огней. «Мертва», – честный люд решил и не вспоминал о ней: раз вспомнил – беду навлёк, забудь же о ней скорей!

Но солнечный свет поблёк и больше огонь не грел.

* * *

Есть правила для живых, но разве они верны? Я слышу звон тетивы, я вижу дурные сны в холодный и волчий час, когда торжествует тьма, из-за моего плеча тень смотрит, сводя с ума. Спасения не найти ни в песнях, ни в колдовстве, и не к кому мне идти, когда потухает свет, и когти, острее льда, касаются позвонков.

«Алира», – шепчу, тогда становится мне легко, как будто сестра моя – спасительный мой огонь, в безжалостных снах маяк, – протягивает ладонь, уводит меня из тьмы, хранит ото всех мой сон – от острых когтей зимы, от чудища из лесов.

Пусть все мне твердят: «Забудь, мертва она, хладный труп!»

Я помню мою сестру, и ночью мне светел путь.

СЧИТАЛОЧКА

Вышел месяц из тумана, обнажив для жатвы серп,

Я не жду небесной манны, я привыкла жить как все,

Чтоб работа, тёплый офис, дома – интернет и чай.

Я в самообмане профи: я не слышу, как стучат

Мне в окно седые феи и про волшебство поют,

Я старательно не верю в то, что рушит жизнь мою.

Ставлю песню на повтор,

Утыкаюсь в монитор.

Вышел месяц на охоту в час безумия и чар,

Тени шепчут «кто ты? кто ты?», ластятся к рукам, урча,

Мир качается, двоится, жизнь меняет смысл и цель:

Будто новые страницы обнаружились в конце

Книги, что была однажды мной зачитана до дыр.

Разгоревшаяся жажда странствий – значит, жди беды:

Открывающихся тайн,

Больно ранящих, как сталь.

Шышел-мышел-месяц-вышел, мне указывает путь,

Я за ним шагну на крышу, я за ним нырну в толпу.

Шанс – седьмой/десятый/сотый – не увидит лишь мертвец,

Месяц спрашивает «кто ты?» и зовёт искать ответ.

Тайна, как соблазн, близка —

Я иду себя искать.

ПИСЬМО В ИЗУМРУДНЫЙ ГОРОД

Ну здравствуй, малютка Элли! Я тут услышал:

Ты стала сильнейшей феей в стране волшебной!

Об этом сто раз рассказывал я мальчишкам,

Они же меня едва не забили щебнем,

Теперь я для них изгой, постоянно лишний —

Раз верую в сказки – значит, совсем ущербный.

Тебе-то живётся легче и веселее:

Друзья, приключенья, а не работа в поле.

У нас как всегда – разрушено полселенья,

А кто не сбежал, теперь безнадёжно болен.

Я часто скучаю, особенно остро – летом,

Я верю, что ты вернёшься. А как иначе?

Но стоит мне только заговорить об этом —

Отец твой рычит, а мать твоя горько плачет,

Как будто похоронили, но не сумели

Смириться с потерей и выбросить свечи, ладан.

Нет, всё хорошо. И время всё в кучу смелет,

Не будет Канзас казаться преддверьем ада,

Но где б ни была ты, среди мертвецов ли, фей ли,

Однажды меня забери за собою,

ладно?

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ КРАСНОЙ ШАПОЧКИ

«Будь осторожна, – взрослые говорят, —

Знаешь сама, что несколько лет подряд

В нашем лесу пропадают бесследно люди.

Ночью из дома не выходи зазря —

Мало ли кто таиться за дверью будет».

«Будь осторожна, – шепчет седая мать, —

Если исчезнешь, я же сойду с ума!

Что тебя в лес несёт снова на ночь глядя?!»

Ждут за порогом ветер, луна и тьма,

Я выхожу в карминном своём наряде.

Я выхожу в пустынный и тихий лес,

Ворон кричит мне: «Не подходи! Не лезь!»

Плащ мой цепляют сухие кривые ветки.

Ветер в лицо, и пыль стоит до небес,

В самой чащобе домик скрывая ветхий.

Помню по-прежнему самый короткий путь,

Где на стволах белеют следы от пуль,

Где слышнее становится каждый шорох.

Бешено, бешено, бешено бьётся пульс,

Кажется монстром куст или листьев ворох.

Я прохожу, где не может другой пройти,

Волки бегут и прячутся позади —

Ждут, когда же получат свои объедки.

Я же лелею зверя в своей груди,

Мясом кормлю, выпускаю его из клетки.

Зверь вырывается, смотрит на тёмный лес,

Люди не ходят больше в его земле,

Был тут охотник, опасен и подготовлен.

Знаю одна, где спрятан его скелет.

На красном плаще абсолютно не видно крови.

ТРИ СЕСТРИЦЫ

Три сестрицы под окном

Пряли поздно вечерком.

А. С. Пушкин

Мойры – древнегреческие богини судьбы: Клото, прядущая нить жизни, Лахезис, определяющая длину нити, и Атропос, перерезающая нить.

Холод зимний стучится в двери обезумевшим диким зверем, и окутала тихий терем вьюжной сетью карга-метель. Три сестрицы прядут при свечке, коротают унылый вечер, разговор, как всегда, о вечном – о потерянных в темноте.

Молвит первая: «Он прекрасен и, наверное, царь иль князь он, тонкий, стройный, как будто ясень, будет наш запоздалый гость. Я судьбу ему тку попроще, чтоб впотьмах не бродил на ощупь», – нить вплетает, никто не ропщет, тишина – словно в горле кость.

И тогда говорит вторая: «Он шагает сейчас по краю между адом земным и раем, словно нет для него дорог. Я веду его прямо в терем, я пред ним распахну все двери», – пядь за пядью всю нить размерив, для него подбирает рок.

Третья слушает тихо, молча, только щурит глаза по-волчьи, знает: тот, кто блуждает ночью, не зайдёт уже к ним на чай. Был бы выбор у ней, так чтобы царь любовь отыскал до гроба, но… такая зима, сугробы… и сейчас догорит свеча.

Третья щурится и вздыхает: что поделать – судьба плохая, и её бесполезно хаять, путеводные жечь огни. То не первый раз, не последний, меж людьми и судьбой посредник поправляет льняной передник

и бестрепетно

режет

нить.

СЕКУНДА ДО

Стрелки застыли на без пяти, заново круг не рискнув начать. Медленно, с треском летит в утиль первая сломанная печать, и появляется всадник бел (лучше бы всадник без головы).

Я отправляю письмо тебе, в нём только фраза «Иду на Вы», адрес, конечно же, Неверлэнд, но и туда долетит письмо; это подсказка и аргумент, чтобы меня отыскать ты смог к часу, когда придёт всадник рыж, в землю вторую печать втоптав.

Градом ложится на скаты крыш рой разрывных стальнокрылых птах, мир балансирует на краю (да и понятия «мира» нет). Не убегай: и восток, и юг скоро в кровавом сгорят огне, и континенты, легко дробясь, за Атлантидой уйдут на дно. Только раз верю ещё в тебя – выживем оба, без всяких «но», даже когда Бог сорвёт печать третью, четвёртую – вслед за ней.

Слышишь тяжёлый шаг палача – гулкую дробь четырёх коней? Встанешь со мною к плечу плечом? Времени мало, скорей решай! Будет пронзительно, горячо, горько до дрожи, но будет шанс выжить пророкам любым назло, сдав на «отлично» экзамен Жизнь. Нас проверяют сейчас на слом – мол, что ты сто́ишь? Ну, докажи!

Стрелка улиткой ползёт вперёд, свой посекундный отсчёт начав.

Стало неважным, что ты обрёл, – пятая, видишь, горит печать? Души беснуются взаперти, в клетке из рёбер, в границах тел.

Счёт начинается от пяти до растворения в пустоте.

Пять.

Что ты скажешь, не-друг, не-враг, всем ли доволен в том, что успел? Ангелы выстроились у врат, слёзы их – огненная капель, пламя Господне.

Четыре.

Ты – всё, что есть ценного у меня, но ты однажды взорвал мосты и без сомнения променял верность и преданность на покой, чтоб не бурлило ничто внутри. Очень надеюсь, тебе легко было, а мне… Нет, не важно.

Три.

Кто-то шестую печать сорвал, словно игрушку весь мир трясёт. Мне остаются одни слова, чтоб попытаться исправить всё, только, пожалуйста, приходи, повод для встречи – Армагеддон.

Два.

Обрывается всё в груди, нам остаётся секунда до, нам остаётся совсем чуть-чуть, чтобы как раньше вдвоём молчать.

Дальше —

Один.

Потушив свечу, кто-то седьмую сорвёт печать, даже Господь станет глуп и слаб, ненависть, ярость испив до дна. Был бы лишь шанс – я тебя спасла б.

Счёт завершается.

Тишина.

* * *

У легенд не бывает счастливых концов,

Снова траурный марш вместо звонких канцон,

Старый сказочник прячет в ладони лицо

И вздыхает, и шепчет: «Так надо».

Я сижу на дубу и смотрю далеко,

Да, я кот. Я учёный, премудрейший кот.

Хочешь сказку? Пожалуйста, это легко,

Поудобней садись со мной рядом.

Вот принцесса в таинственной башне одна

Пару тысячелетий блуждает во снах,

В этих грёзах есть принц, карнавал и весна,

Значит, незачем ей просыпаться.

Непридуманный принц робко мнётся у стен,

Он боится попасть к сновидениям в плен,

Он твердит: «В этой башне лишь пепел и тлен,

Ну зачем мне туда забираться?»

Он другую принцессу отыщет себе,

Что не носит в кармане три тысячи бед,

С кем ему не придётся смущаться, робеть,

Ощущая себя идиотом.

Он уверен, что счастье – покой и тоска,

Он иного, увы, не сумел отыскать,

И судьба его прочно завязла в песках,

Превращаясь в рутину, болото.

Вот пастух одинокий, он зол и уныл,

Он колдун, он любимый сыночек луны,

Он порою приходит в принцессины сны,

Как один из гостей карнавала.

И принцессу ему нет резона будить,

Ведь с рожденья сыночек луны нелюдим.

Он великий колдун! И такой он один!

А принцесса? Их всюду навалом!

И так катится жизнь по дороге судьбы:

У кого-то унылый, зануднейший быт,

Кто-то долго мечтал, оказался забыт —

Так история вьётся живая.

Что ж ты плачешь, ребёнок, и прячешь лицо?

Не по вкусу тебе злые сказки с гнильцой?

У легенд не бывает счастливых концов.

Их, по правде, совсем не бывает.

ДОБРАЯ ФЕЯ

– Вы кто?

– Добрая фея!

– А почему с топором?

– Вот видите, как много вы не знаете

про добрых фей!

Глупый ребёнок, неужто ты веришь мне,

Не замечаешь на пальцах ни кровь, ни грязь?

Феей зовёшь, но дрожишь, и дрожишь сильней.

Знаешь, у фей не бывает змеиных глаз.

Я по ночам втихомолку брожу по снам,

В каждом кошмаре крадусь за тобой, как тень.

Я твой ловец. Посмотри, как дрожит блесна!..

Знаешь, у фей не бывает стальных когтей.

Я твоя часть, не пытайся сейчас спастись,

Думаешь, это удастся тебе легко?

Глупый мой мальчик, я хищник, я хитрый лис.

Знаешь, у фей не бывает таких клыков.

Холод проник в безмятежный и детский сон,

Тени чудовищ слетают к тебе с луны.

Боль твоя, ужас сплетутся в моё лассо,

Станут твои сновидения мне тесны.

Хочешь, молись, по ночам при луне не спи,

Хочешь, броди по лесам, собирай шалфей.

Мне всё равно, продолжаю кошмарный пир.

Зря ты, мой мальчик, поверил в прекрасных фей.

СПЯЩАЯ ЦАРЕВНА

Напрасно не рвись за мною, мой след не ищи во тьме,

Не гони коня.

Леса все дороги скроют, не сыщешь их и к зиме,

Не найдёшь меня.

Я сплю в тишине холодной, в уютном своём гробу,

Я почти мертва.

Для вас истекают годы, не тронув мою судьбу,

Но пока молва

Гремит обо мне по свету, ты ищешь меня, боясь,

Что и я умру.

Не слушай ты лучше ветер и солнце, луну, мой князь, —

Всё равно соврут.

Не сдавливай лёд запястий, пытаясь нащупать пульс,

Не круши хрусталь.

Прекрасен мой сон и властен, целуй хоть – я не вернусь,

Холодны уста.

НЕДОСТИЖИМОЕ

Мы выходим в путь в предрассветный час,

Оставляя прошлое за плечом.

В фонаре чадит и трещит свеча,

На душе тревожно и горячо.

Я бреду последним, дрожу, молчу,

Нам идти осталось совсем чуть-чуть.

Наша цель – утопия, вечный град,

Город Солнца, Шамбала, Шангри Ла.

Кто-то верит, будто там всяк богат,

Кто-то просит каплю любви, тепла.

Каждый знает, что он найдёт в конце,

Будто есть у счастья один рецепт.

Я теперь последний, кто помнит путь

(кто прекрасно знает, что нет пути),

Я бы мог вести за собой толпу,

Я бы мог сказать, что нельзя дойти

До страны, прекрасней которой нет,

Что её достигнем мы лишь во сне.

Но бреду последним, дрожу, молчу

И надеюсь зря: ну а вдруг, а вдруг?

Мне идти осталось совсем чуть-чуть,

Я уже ослаб, упаду к утру

И увижу город в кромешной тьме,

И к нему проводит старушка-смерть.