ВРЕМЯ ЧАСОВЩИКА

Вот семьдесят лет, милый друг, как ты отдан беде.

В саду заплелась ежевика с тугими вьюнами, и башня прядёт свою тень, точно ведьма – кудель, и камень растрескался – веришь? – состарился камень, и страшно устал, как (дай время) устану и я. Пока же мне, впрочем, и думать об этом не стоит. Я врос в нашу землю корнями, как цепкий бурьян, и так же бесплоден и высушен…

Впрочем, пустое.

А крыс стало больше. Плодятся, что та саранча, и прут из щелей и углов, с чердаков, из забитых подвалов, из моргов, притонов и – стал я теперь замечать – из душ человеческих; серым бессмысленным валом весь город затоплен. Нас трое на эту орду. Один дарит свет, а другая – надежду на чудо, а я… как часы из загадки, иду да иду, но только на месте топчусь – ни сюда, ни отсюда.

Пусть с каждой зимой всё бледнее я помню тебя, но – вот парадокс – понимаю точнее и глубже то мёртвое время, когда был железом распят наш город в прицелах не молкнущих пушек и ружей. И город горел; и Агония – имя ему, как имя Агония – миру, что был нам купелью… Но в час, когда солнце почти задохнулось в дыму, ты стал, как река – только больше, сильней и полнее, нахлынул – и смыл: смерть и сажу, огонь и войну, и я целовал это небо, как будто впервые, но понял лишь к вечеру – ты не вернёшься, мой друг…

…и город – живой! – стал подобен холодной пустыне.

Но всё повторяется. Круг ли, спирали виток – я чую агонию в смрадном крысином засилье. И тени густеют над городом в точке зеро, они собираются, точно гнездо себе свили, и ждут возрожденья… чего? Не хочу даже знать. Но знаю другое: я стану тем яростным светом, который сожжёт и развеет крысиную рать.

И сам растворится.

Мы встретимся?

Веришь?

Хоть где-то?

Не будем о грустном. Пока есть надежда и долг… Вот лучше послушай: намедни забрёл ко мне мальчик. Он просто дышал и смеялся; я словно оглох – и ослеп, а может быть, слышал и видел иначе. И мы хоронили его канарейку в саду – в коробке, обитой внутри чем-то скользким и алым. Я позже оставил его у людей, на мосту.

…смотрел…

…улыбался…

И думал: не всё, знать, пропало.

КЭРОЛ И ЗИМА

Осенью, в рябиновой тишине Кэрол ждёт с тоской наступленья стужи.

Кэрол знает: если начнётся снег, лучше бы совсем не ходить наружу.

Ноги, будто налитые свинцом, сердце бьётся редко и еле слышно…

У Зимы – потерянное лицо вечного бесчувственного мальчишки.

Он за Кэрол следует по пятам. Говорит, что будто бы охраняет,

Говорит, под городом заперта стая крыс – и якобы непростая,

Стая, жадная до сердец и душ… Люди в темноте пропадают чаще…

Кэрол твёрдо знает, что это чушь:

Он один из монстров здесь настоящий.

Хоть простые правила той игры, только новый уровень всё же сложен.

Взрослый мир, увы, пострашнее крыс. Строже и нетерпимей тоже:

Непохожие на себя умы переварит в жадной своей утробе.

Кэрол с нетерпением ждёт Зимы:

Он один предать её неспособен.

А раз так – не лгал он и в остальном: крысы этот город почти что съели.

Держат их пока в кулаке стальном хлёсткие и яростные метели.

Крысы терпеливо умеют ждать и победу летом себе пророчат…

Но когда за Кэрол придёт беда —

То Зима наступит июльской ночью.

…Снег идёт – на улицы, на дома, на останки страшной крысиной стаи.

До смерти измученная Зима на скамейке медленно засыпает.

Тени утекают сквозь водосток, от луны остался один обрубок.

Кэрол плачет и целует седой висок,

Нежно – как могла целовать бы губы.

МИРИЛЛ

Спальня как будто колодец ундины, тайный подводный русалочий грот. Пахнет забвением, холодом, тиной, что-то тоскливое разум грызёт. Вот бы окно распахнуть, прокричаться – самый естественный поворот. Вышивка вьётся на стареньких пяльцах…

– Мирилл, никто не придёт.

Да, это самый естественный выход – выкричать боль и отдать темноте, Мирилл давно с репутацией психа, нервной актриски а-ля варьете. Кажется, кто-то ляпнул намедни – Мирилл навроде старух из «Макбет». Сплетни, конечно, дурацкие сплетни…

– Город прислушивается к тебе.

Город с почтеньем, готовностью, жаждой слушает каждый случайный каприз. То, что несчастье случится однажды, чувствует Мирилл где-то внутри. Крик разольётся по улицам, пьяно в небо уткнётся, увьёт фонари. Город накроет колючим бураном.

– Мирилл, в окно до утра не смотри.

Видишь, теперь эта боль лишь снаружи. Снег бьётся в стекла, как чокнутый рой. Пусть он кого-нибудь насмерть завьюжит, главное, что это всё не с тобой. Кто-то уйдёт и не сможет вернуться, кто-то кого-то спасёт, как герой… Сливки лакает из битого блюдца верный и ласковый твой домовой.

Снова – спокойствие, вышивка, пяльцы, кошки, глинтвейн и немое кино. Сны не сбываются – даже не снятся. Сплетни? Да полноте, ей все равно. Синие ленты вплетая в косицу, Мирилл беспечна и счастлива, но… Что-то плохое однажды случится.

– Город безумно влюблён – и давно.

1

Рельсы время источило,

через шпалы мох пророс,

Нотой резкой и фальшивой

режет уши скрип колёс.

Кислым-кислым светом поит

лунный серп сухую рожь.

Ржавый поезд, мёртвый поезд…

Ты его так долго ждёшь?

2

Рельсы время источило,

через шпалы мох пророс,

Нотой мягкой и сонливой

плавит волю гул колёс.

Память медяка не стоит,

ноги путает тимьян,

Тихий поезд, ржавый поезд…

Отвези меня к холмам.

3

Рельсы время источило —

верно, кончилась война.

Звёзды плавают в чернилах.

Город тёмен, тих и наг.

Скрип колёс – как будто скрипка.

Лунный серп к холму приник…

Сквозь неверный сон и зыбкий

улыбнётся Проводник.

РОМАНС ПРОЩАНИЯ

Тимьян и клевер, тимьян и клевер…

К луне лениво прильнули тени,

Оплыл на отмели след олений

И дама в алом раскрыла веер.

Молчанье дола, молчанье неба…

Железом хладным холмы изрыты,

Там жерла пушек кивают сыто,

Нутро мотора ворчит свирепо.

Беспечность танца, забвенье песни…

Иглой под кожу – в долине рельсы,

Озёра горьки, проливы пресны,

А дивный отсвет вот-вот исчезнет.

Туманом дышит бессонный север,

У дамы в алом – седые пряди,

А веер наглым юнцом украден…

Сплелись, как войлок, тимьян и клевер,

Тимьян и клевер.

ТРОЕ ДЛЯ ОДНОГО

(триптих)

Когда лужи снаружи кроет хрустящая корочка,

Плотный мрак за окном наполняется белой горечью,

И движения примерзают к железным поручням,

То из старших ворот появляется часовщик.

Когда хрупкое «завтра» на стрелке минутной корчится,

Перетянутый нерв достигает предела прочности,

И на сорванном выдохе сон выгорает дочиста,

То фонарщик безмолвно выходит из средних врат.

Когда крошится тонкий лёд от хвостов русалочьих,

Поезда и сигналы играют друг с другом в салочки,

И химеры с карнизов слетают к проёмам арочным,

То из младших ворот проводник выступает в ночь.

Если ты их встретишь – не заговаривай.

Если заговоришь – не называй имени.

Они кажутся улыбчивыми и ранимыми,

Но в глазах у них золотое марево.

Их слова притягательны и обманчивы.

Их вино пьянее первой влюблённости.

Всё выглядит бессмысленным, отвлечённым, но

Поздней согласие обретает значимость.

Только шаг из холодной комнаты —

Твоё время навеки замерло.

Ты сжимаешь ключи от города.

Ключник выбран по старым правилам.