ОКО ЭРИН,

июль 1000 г.

Колмон

Руины на Оке Эрин с каждым днем все больше напоминали монастырь. Монахи во что бы то ни стало намеревались закончить его восстановление к осени, поэтому стойко сносили и холод, и ледяной ветер, и снег с дождем. Они работали и в бурю, и в штормовой ветер.

Меня впечатлял пыл монахов, но еще больше меня поражало, что никто из них ни на что не жаловался. Я и позабыл, что сломить дух смертных не так-то просто. Когда я думал о людях, я воображал глиняный горшок, который разбивается вдребезги, падая оземь. Эти же монахи производили совершенно иное впечатление. Все они – и старики, и юноши – успели познать немало тягот и горечи, но не позволяли пережитой боли себя сломить. Напротив, боль лишь подстегивала их работать усерднее. Новый Бог не отвечал на молитвы монахов, но им хватало одной только веры в него и в то, что он присматривает за ними.

Быть может, сегодня их Бог все же проявил благосклонность. На улице потеплело. Монахи опасались, что соленый воздух плохо скажется на почве, но растения на их грядках росли и плодоносили. Монахи воодушевленно трудились с улыбками на лицах. Как же странно, что обычный солнечный свет мог так повлиять на смертных.

Стоило признать: я невольно улыбался вместе с ними, пусть и не понимал отчего. Ничем необычным я не занимался. Сегодня была моя очередь собирать водоросли для удобрений, а потом – помогать с готовкой ужина. Овощи надлежало помыть и нарезать, прежде чем повара могли сделать из них подливку. Я с удовольствием занимался этой работой: мне всегда нравилось использовать нож не для того, чтобы проливать кровь.

– Доброго дня, брат Колмон, – поприветствовал меня аббат Франциск, подходя ближе.

– День и впрямь добрый, аббат.

Аббат Франциск был человеком добрым и набожным. Он проявлял строгость лишь там, где она была необходима, но подобная необходимость возникала нечасто.

– Поможешь нам, брат Колмон?

– Разумеется.

Опустив корзину с водорослями, я выпрямился в полный рост. Я еще не встречал смертного, который оказался бы выше меня. Среди викингов с дальнего севера находились те, кто почти мог со мной сравниться, но даже они не способны были смотреть мне в глаза, не задирая головы. Аббат жестом пригласил меня следовать за ним, и мы направились в сторону церкви.

– Я каждую ночь возношу благодарения Господу за то, что Он послал тебя к нам, – признался аббат. – Ему было ведомо о нашей нужде и о том, что нам не обойтись без твоей помощи для распространения Слова Божия в этом краю.

Какое-то время я гадал, что он имеет в виду: сам я для распространения Слова Божия пока и пальцем не пошевелил. А затем мы дошли до дверей церкви, и я увидел снаружи десяток монахов. На земле плашмя лежал огромный деревянный крест, украшенный умелым резчиком. Монахи радостно обсуждали и разглядывали его со всех сторон. Даже я не мог не признать, что библейские сцены, искусно вырезанные на дереве, захватывали дух.

– Уже закончили?

– Вчера ночью, – просиял аббат. – Великолепная работа, не правда ли?

Этот вопрос едва ли нуждался в ответе, поэтому я просто кивнул, радуясь возможности спокойно постоять на солнце.

– Правда, крест оказался куда тяжелее, чем мы рассчитывали. Ты ведь поможешь нам занести его в церковь?

Я старался скрывать свою силу и скорость, но даже когда я притворялся смертным, люди все равно обращали на меня внимание. Вероятно, дело было в моем росте – или же в том, что монахи вели затворнический образ жизни. Любой смертный, с которым я когда-либо водил дружбу, мог часами сражаться мечом и щитом, а эти монахи провели всю жизнь, стоя на коленях перед алтарем. Об этом свидетельствовали их тонкие ноги и худосочные руки. Мои же крепкие мускулы нельзя было скрыть даже под бесформенной шерстяной рясой. Вот я и стал для монахов рабочей лошадкой. Впрочем, мне это нравилось не меньше, чем нарезать овощи. Физический труд успокаивал, и я чувствовал себя другим человеком, когда применял силу не для смертоубийств или тренировок.

Я приподнял крест с тяжелой стороны, не забывая притворяться, будто мне это удается с большим трудом. Отрывая крест от земли, я картинно крякнул, а потом пошатнулся и застонал. Все это у меня получилось настолько убедительно, что брат Бекан и брат Адоннон тут же примчались мне на помощь. Обоих монахов могло запросто унести порывом ветра, но я притворился, что их сила сыграла свою роль, и поднял дальний конец креста чуть выше. Мы шаг за шагом продвинулись вглубь церкви и в конце концов установили крест за алтарным камнем.

– И что бы мы без тебя делали, брат Колмон? – Аббат Франциск хлопнул в ладоши, а остальные монахи, зашедшие в церковь, одобрительно мне улыбнулись.

Некоторые послушники помоложе смотрели на меня разинув рот и по-прежнему боялись перемолвиться со мной хоть словечком. Я привык, что смертные встречали меня именно такими взглядами, но на Оке Эрин я выделялся не из-за цвета кожи, ведь среди христианских монахов часто встречались люди из всех уголков мира. Среди послушников были выходцы из Фатимидского халифата, стран Великого шелкового пути, Священной Римской империи и Иберийского полуострова. Некоторые родились в лоне церкви, некоторые обрели христианскую веру позже; встречались среди монахов и освобожденные рабы, которым не удалось вернуться домой. Мне нравилось, что моя черная кожа здесь никого не удивляла. Давным-давно у ирландских жителей тоже была темная кожа, но затем на острове похолодало, солнце уже не грело так сильно, и чем больше времени они проводили в четырех стенах, тем больше бледнели их тела – по крайней мере, так рассказывал мне дед.

– Как думаете, крест понравится королю Ситрику? – спросил аббата брат Адоннон.

– О да. Сегодня я надеюсь снова обсудить с ним обращение в истинную веру.

– Вы считаете, что у него искренние намерения? – спросил я, стараясь скрыть нотки недоверия. Разумеется, намерения Ситрика отнюдь не были искренними. Я осознал это сразу же, как прибыл на остров, но монах ни на мгновение не сомневался, что сумеет указать молодому королю путь к Иисусу.

– Отчего бы и нет? – отозвался аббат. – Он женат на христианке, а его отец и брат приняли крещение незадолго до смерти. Ситрик Шелкобородый становится старше с каждым годом. – Франциск постучал пальцем по носу. – Скоро он позабудет обо всем этом безрассудстве вроде развлечения богов. Теперь у него на уме будет лишь загробная жизнь, которая доступна только детям Божиим.

Он набожно улыбнулся и похлопал меня по ладони, и я осознал, что ничем не выразил своего согласия.

– Не теряй веру, брат Колмон. Продолжай верить.

У меня уже давно не было никакой веры – по крайней мере, точно не в их Бога. Впрочем, я не веровал и в ирландских богов – наших предков, которые покинули нас давным-давно. Сейчас был лишь один человек, на которого я уповал. Кербал уже должен был явиться в Дублин. Чтобы я успел навестить Фоулу и побыть с ней до весеннего собрания, ему нужно было поторопиться.

«Фоула в опасности, Колмон. Ей угрожаешь ты сам и наши сородичи».

Аббат откашлялся, по-прежнему не сводя с меня взгляда, и его улыбка дрогнула.

– Моя вера сильна, аббат Франциск. Я убежден, что восстановление монастыря увенчается успехом, и король Ситрик тоже обязательно это поймет.

– Благодарю тебя за эти слова. – Аббат вновь засиял. – Сегодня я отправляюсь в Дублин помолиться с королевой Слойне. С нами будет король Ситрик, и это превосходная возможность научить его Слову Божию. Я бы хотел, чтобы и ты отправился со мной в дублинские чертоги.

Значит, при всей своей вере он все же не желал путешествовать в город в одиночку. Что ж, я его за это не винил и отнюдь не считал трусом. Пусть даже викинги прекратили устраивать набеги и начали подумывать о союзах и мире с ирландцами, совсем недавно они убивали и калечили соседей по любой прихоти. Некоторые молодые обитатели нашего монастыря успели побывать у них в услужении и бывших хозяев вспоминали без единого доброго слова. К счастью, аббат Франциск позволял им оставаться на острове, когда отправлялся в Дублин.

Пожалуй, я радовался предоставившейся возможности сопроводить аббата в Дублин. Если Кербал уже добрался до города, я смогу его там найти. Если же нет, будет полезно послушать, что обсуждают король и его новая супруга. Викинги едва ли славились умением достойно принимать поражения. Сумеет ли эта ирландская принцесса унять тягу Ситрика к возмездию? К тому же после битвы при Гленмаме отношения между Брианом Бору и королем Шехналлом стали еще напряженнее. Если он… Я покачал головой. И зачем я вообще об этом размышлял? Какое мне дело до вражды между смертными королями? Потомки перестали вмешиваться в их распри.

Я передал корзину с водорослями одному из послушников.

– Тогда я приготовлю лодку, аббат Франциск. Буду готов переправить вас в Дублин, как только пожелаете.

Аббат устремил взгляд на небо, глубоко вздохнул и снова наградил меня добродушной улыбкой:

– И что бы я без тебя делал, брат Колмон?

Волны несли нас к дублинскому лонгфорту куда быстрее, чем я ожидал. Сидевший рядом со мной Адоннон кусал губу. Брат Бекан налегал на весло с таким усилием, что у него аж тряслись колени, а брат Скуихин только и мог, что держаться за борт и пытаться совладать с тошнотой. Мне спешить было некуда, и я наслаждался погожим днем, хотя мог бы грести куда быстрее. В прозрачном море виднелись стайки рыб, а мое лицо обдувал приятный ветерок. Возможно, сегодня мне предстояло покинуть Око Эрин навсегда, и я понимал, что буду скучать по острову.

Отчего же?

Отчасти он напоминал мне о доме Потомков – такой же уединенный остров, населенный кучкой людей. Так по чему же мне скучать? Здесь мне не приходилось посещать никакие собрания Совета. Не приходилось жить бок о бок с Томасом, постоянно терзаясь сомнениями, которые Роунат посеяла в моих мыслях. Разве стал бы кто-нибудь, кроме редкостного глупца, прислушиваться к ее словам? Пожалуй, что нет, но я все равно обязан был убедиться, что Фоуле ничто не угрожало.

Моя младшая кузина была спасительным светом во мраке моей жизни. Когда я возвращался на остров Феннит, они с Ифой непременно заключали меня в объятия и встречали улыбкой. Они видели во мне не просто воителя, который то и дело смывал с рук чужую кровь. Я должен был отплатить Фоуле за эту доброту и проследить, чтобы ей ничего не угрожало.

Как только мы добрались до лонгфорта, я привязал лодку к деревянной пристани и помог аббату и трем монахам выбраться на берег. Пока мы молча брели к королевским чертогам, у брата Скуихина дрожали колени, а лицо посерело от истязавшей его морской болезни. Монахи смотрели себе под ноги, а я устремил взгляд на рынок, который в этот день был заставлен прилавками. Они выстроились даже вдоль улицы, ведущей к воротам, и я предполагал, что эта вереница тянется вдаль и за пределами городских стен. Купцы припасли немало разных товаров: ювелирные изделия, вино, лошадей… и рабов. Я пытался отвести взгляд, но он то и дело падал на шеренги плененных девушек, юношей и детей. Викинги похищали людей со всех уголков земли: из Леона, Кордобы, стран на берегах Волги, Франкии, Уэссекса и Триполитании.

Некоторым повезет, и их купят затем, чтобы усадить за пряжу и шитье одежды да парусов. Некоторых рабынь даже возьмут в жены. Думать же о том, что случится с остальными, я не желал. Отчего же смертные относились друг к другу так скверно? Отчего одни всегда желали оказаться выше других? В груди у этих свирепых красивых северян бились жестокие сердца, да и ирландцы, что покупали у них рабов, были немногим лучше самих викингов. Теплое отношение к смертным, которым я преисполнился было во время жизни в монастыре, постепенно сходило на нет.

Я взглянул на ряд прилавков, который тянулся к городским воротам, и внезапно заметил… Мэйв. Ее длинные каштановые кудри развевались на ветру, обрамляя бледное лицо. Отчего-то мне показалось, что сегодня она выглядит еще лучше, чем когда-либо прежде. Встретившись со мной взглядом, Мэйв улыбнулась и указала на старика с лысеющей головой и тонкими седыми прядями, который сидел на камне неподалеку от нее. В одной руке он сжимал посох, а в другой держал меч, спрятанный в кожаных ножнах. У меня перехватило дыхание. «О, друг мой, – подумал я. – Во всем мире нет более сурового владыки, чем время».

Я загнул три пальца на левой руке. «Подожди».

Кербал кивнул, а его спутница побрела вдоль прилавков. Она миновала рабов и остановилась возле торговца кинжалами и топорами. Поделки смертных мастеров едва ли могли ее впечатлить, пока Фиахра продолжал ковать собственные творения, но Мэйв все равно изучала их не без любопытства. Кербал не шевелился: он все сидел на камне, устремив взор серых глаз куда-то вдаль.

– Пойдем, брат Колмон, – позвал аббат, дергая меня за рукав. – Мы ничего не можем сделать для этих несчастных, кроме как помолиться о спасении их душ.

– Мы могли бы купить им еды, аббат Франциск.

Аббат вновь посмотрел на сотни дублинских рабов, взволнованно покачал головой и сунул брату Адоннону пригоршню монет.

– Помоги им, чем сможешь.

Послушник закусил губу и провел пальцем по золотым монетам с изображением короля Ситрика. Их отчеканили совсем недавно.

– Сходи-ка ты с ним, брат Скуихин, – велел аббат. – А когда закончите, встретимся в чертогах.

И Франциск позвал нас с братом Беканом двигаться за ним. Ускорив шаг, мы направились к королевским чертогам с высоко поднятыми головами. При виде нас стражники Ситрика нахмурились, а один даже плюнул аббату под ноги, но тем не менее двери распахнулись.

Король Ситрик восседал на искусно сделанном деревянном троне. Рядом с ним за главным столом пировали друзья и родственники. Было еще рано, но дублинцы уже вовсю наслаждались едой и вином. Большинство мужчин о чем-то беседовали, но некоторые довольствовались и ролью слушателей. Гилла, молодой племянник Ситрика, сидел по правую руку от короля и рассеянно стучал пальцем по кубку, не сводя взгляда с дяди. Он был сыном Глуниарна, который приходился Ситрику единокровным старшим братом. Какое-то время я наблюдал за Гиллой. Он не говорил ни с кем из соседей, да и к нему самому никто не обращался. Здесь он считался чужаком и соперником короля. Таковы были местные обычаи: сейчас до Гиллы никому не было дела, но однажды все могло измениться.

Я отвлекся на чей-то громкий смех. Юноша, сидевший возле Ситрика, хлопнул ладонью по столу: он шумел больше, чем все остальные гости, вместе взятые. В его мальчишеском смехе не было ни нотки озлобленности. Юноша мог похвастать широкими плечами, но его щеки по-прежнему оставались округлыми, а волосы на его подбородке – короткими и редкими. Он выглядел старше своего возраста – мальчишка в теле взрослого мужчины. Я едва ли мог судить о чужой красоте, но мне сразу бросились в глаза его крупный подбородок, приплюснутый нос и тонкие губы. Впрочем, все это не мешало светловолосой девушке – его ровеснице или погодку – увиваться вокруг юноши и с обожанием глядеть на него.

– Что думаешь, Лейф? – спросила его девушка. – Отец хочет, чтобы выбор сделал ты.

По столу прокатился еще один взрыв смеха. На сей раз Гилла засмеялся вместе с остальными и пихнул юношу под ребра. Его губы были растянуты в улыбке, но в глазах я видел зависть.

«Хватит, Колмон. Хватит уже замечать такие вещи. Те дни давно остались в прошлом».

Лейф взял девушку за руку, но ничего не сказал. Смех за столом утих: дублинцы постепенно осознали, что к ним в чертоги прибыли гости.

– Приветствую вас, король Ситрик, – произнес аббат Франциск. – И вас, королева Слойне.

Слойне, сидевшая в конце стола и вышивавшая какой-то наряд, подняла на монаха взгляд и улыбнулась. По животу молодой королевы было заметно, что внутри нее росла новая жизнь.

– Я рада, что вы навестили нас, аббат Франциск. – Слойне покосилась на Ситрика, и тот едва заметно кивнул. Во взгляде королевы никакого обожания я не заметил – одно лишь смятение. Ее левую щеку украшал почти заживший болезненно-желтый синяк, который не всякому и бросился бы в глаза.

– Лейф! – Король Ситрик повернулся к юноше, сидевшему рядом с ним, и дружески хлопнул его по плечу. Он говорил достаточно громко, чтобы его услышали все гости, а не только мы. – Быть может, вам с Фрейей стоит пожениться в новой церкви? – И взмахнул рукой в сторону западной части города, где и возвели храм.

Юноша с приплюснутым носом фыркнул:

– Еще чего. Мой отец, который ныне пирует в Вальхалле, ни за что меня не простит. Да и отец Фрейи откажется выдавать ее замуж, если я такое предложу. – Он указал на светловолосую девушку, которая даже рот приоткрыла от столь ужасающего предложения. – Прости меня, Ситрик, я помню, что ты-то женился на Слойне в церкви.

Король усмехнулся:

– Что ж, прости меня, аббат. Я пытался обратить моих воинов в христианство, но, как видишь, пока мне не улыбнулась удача.

– А вы уже назначили епископа? Возможно, ему будет сопутствовать больший успех.

Ситрик покачал головой:

– Мой тесть обещал прислать священника, когда я дострою церкви, но пока его что-то не видать.

– А что же насчет вашего собственного крещения, король Ситрик? Если вы дозволите мне провести обряд в реке Лиффи, ангелы на небесах запоют радостную песнь.

– Моя жена тоже запоет, – ответил тот. – Вот я и не тороплюсь.

Все мужчины за столом засмеялись, и даже стоящий рядом со мной аббат нервно хихикнул. На лице Слойне мелькнула улыбка, которая тут же сменилась уже знакомым мне смятением.

Ситрик отвлекся от еды. Сначала он посмотрел на брата Бекана, а затем перевел взгляд на меня:

– А ты здоровый малый.

– Пожалуй, что так.

– Если устанешь от своего Бога, приходи сражаться за меня.

– Сомневаюсь, что это случится, король Ситрик.

Гилла и Ситрик чуть приподняли брови. Оба распознали заложенное в моих словах оскорбление. Все остальные лишь рассмеялись.

– Устать от служения Господу невозможно, – добавил я, но было уже слишком поздно, чтобы исправить положение.

Аббат покосился на меня, призывая держать язык за зубами. Бедный Франциск. Он мне нравился, но повиноваться его желаниям я больше не мог. Кербал добрался до Дублина, и мне пора было покинуть Око Эрин. Я перешел ко второй части своего замысла.

– Однако на поле брани ты явно побывал, – заметил Гилла, оглядывая меня с ног до головы. – Столь широкие плечи – едва ли признак жизни, проведенной на коленях перед алтарем.

– Однажды я был воином, но те дни уже позади.

– Получил слишком много ран?

– Нет, повидал слишком много крови.

Гилла продолжал меня изучать. Он тоже знавал сражения, но по сравнению со многими другими дублинцами ему недоставало боевого опыта.

– Значит, ты трус?

– Смерти я не боюсь, парень, – ответил я. – А вот убивать я устал. На моей совести и так слишком много смертей. Слишком много душ я отправил на тот свет. Больше, чем ты и твой клинок; куда больше, чем любой в этих чертогах. Быть может, даже больше, чем вы все, вместе взятые.

Под конец этой речи я взглянул на Ситрика. Аббат вновь воззрился на меня, беззвучно пытаясь заставить меня замолчать.

– Разве это так уж и скверно? – вопросил король. – Разве все эти души сейчас не наслаждаются вечной жизнью на небесах?

– Может, да, а может, и нет. Не мне их судить… да и не верю я, что именно мне полагалось их туда отправить.

– Как знать? – заметил Ситрик. – Быть может, это сам Господь послал тебя прибрать их души.

Я взглянул ему в глаза:

– А быть может, и сам дьявол.

– А ты что думаешь, жена? – напыщенно поинтересовался Ситрик.

– О чем? – ответила Слойне. Она на мгновение дотронулась до живота и наклонилась вперед.

– Кто же послал нам этого монаха: Господь или дьявол? Ты ведь о своем христианстве знаешь побольше моего.

Какое-то время Слойне смотрела на меня грустными глазами, стиснув челюсть.

– Господь.

Мне показалось, что королева собирается добавить что-то еще, но вместо этого она снова взялась за вышивку и повернулась к аббату:

– Как продвигается восстановление монастыря? Раньше я бродила по северному побережью и смотрела на ваш усердный труд издалека, но сейчас малыш уже слишком велик, и такие прогулки мне не под силу.

Аббат сплел пальцы рук, явно радуясь, что беседа вернулась в более цивилизованное русло.

– Строительство проходит успешно. Не хотите ли сегодня посетить наш остров? Мы бы показали вам с супругом наш новый крест. Работа над алтарем закончена.

Слойне хмуро покосилась на Ситрика.

– Нет, я останусь на берегу. Море нынче ко мне неблагосклонно.

Не теряя надежды, аббат повернулся к Ситрику в ожидании его решения.

– Я посещу монастырь, если этот монах согласится сразиться со мной на площади.

Какими же предсказуемыми были правители викингов! Спровоцировать их оказалось легче некуда. Аббат попытался что-то возразить, но его воззвания не увенчались успехом. Гилла с ухмылкой протянул мне тренировочный меч с затупленным клинком: вероятно, он радовался, что теперь был не единственным изгоем в этих чертогах. Когда мои пальцы обхватили деревянную рукоять, я услышал песнь меча – впрочем, голос стали обычно звучал куда громче.

– Господь не дозволяет мне сражаться.

– Даже если на кону обращение короля-язычника в истинную веру?

Аббат открывал и закрывал рот, пытаясь подобрать слова, способные остановить это безумие. Глядя на него, Ситрик лишь расхохотался:

– Да это же тренировочный бой. Смотри, аббат: клинки затуплены. – Ситрик подошел к нам и хлопнул брата Бекана по плечу. – Вашему пареньку наверняка будет интересно.

Аббат и молодые монахи уставились на меня с пепельно-бледными лицами, но я шагнул вперед и последовал за окружением Ситрика на площадку для боев. Франциск что-то шептал о милосердии Господнем и добром согласии, но я пообещал, что не причиню молодому королю вреда, и это его успокоило. Иногда вера в светлое будущее бывает благословением.

А иногда – проклятием.

Я должен был причинить Ситрику боль. Иного выхода у меня не было.

Чтобы повидаться с Фоулой до собрания втайне от Томаса, я должен был совершить достаточно серьезный проступок, чтобы затем уединиться в келье на полгода в качестве епитимии. После этого Кербал займет мое место, а я покину Око Эрин. Чтобы удостоиться подобного наказания, мне нужно было нанести королю увечье.

Впрочем, я не желал причинять Ситрику слишком много боли. Необходимо было разыграть достойный поединок, при этом не унизив смертного короля с помощью сверхъестественной силы. Убедить аббата, что я потерял самообладание и согрешил, но избежать того, чтобы гнев Ситрика за проигранный бой пал на остальных. Я не желал, чтобы из-за моей уловки пострадали монахи на Оке Эрин.

Я взмахнул мечом, позволяя Ситрику увидеть скорость моих движений. Я мог бы работать еще быстрее, но его наверняка впечатлило и это.

– Вы уверены, король Ситрик? – спросил я. – Сражаться – небогоугодное дело.

Аббату это понравилось, а Ситрика, напротив, разъярило. Двух зайцев одним ударом.

– Смотря какому богу хочешь угодить.

Ситрик тоже взмахнул мечом: неплохо для смертного, но до моей скорости ему было далеко.

Он сделал первый выпад, и я отбил его меч в сторону. Я позволял Ситрику бросаться вперед и наносить удары: иногда я пропускал их, а иногда – сразу же контратаковал. Я избегал попадания по жизненно важным местам – по голове, почкам и шее, – но разил его в те части тела, которые не заживут еще несколько недель: по ребрам, бедрам, коленям и пояснице. Один раз я даже ударил его по руке, сжимавшей меч. Беременных принцесс нельзя бить по щекам.

Когда Ситрик бросился на меня в следующий раз, я плашмя ударил его мечом по щеке, и мою тунику обагрила кровь. Аббат нахмурился и возвел очи к небесам. Что ж, этого должно было хватить.

Пропущенный удар привел Ситрика в бешенство. Он уже уставал, и теперь его кровь кипела от злости и уязвленной гордыни. За нашим поединком наблюдали его сородичи, но король явно предпочел бы видеть на их месте незнакомцев. Чужаки ведь не имели права на престол и не стремились им завладеть.

Именно поэтому я и должен был позволить Ситрику взять верх. Чтобы мой замысел увенчался успехом, у Кербала должна появиться возможность уединиться в одной из каменных лачуг монастыря. Если же в Дублине начнутся волнения и грызня за трон, переполох затронет и жизнь на острове. Когда Ситрик бросился на меня в следующий раз, я намеренно шагнул не в ту сторону. Викинг огрел меня по затылку тяжелым деревянным мечом, и я рухнул наземь, где неподвижно пролежал несколько мгновений. От удара по голове любой смертный запросто мог лишиться сознания – как на пару мгновений, так и на целую вечность. Лишь таким образом мужчина моих габаритов мог правдоподобно упасть на землю.

Я услышал вблизи поступь Ситрика. Как бы мне ни хотелось схватить его за ноги и опрокинуть наземь, я сумел сдержаться и подавил эту ярость, этого зверя, эту жажду крови. Вместо этого я застонал и осторожно дотронулся до затылка, измазывая волосы пятнами крови со щеки. Когда Ситрик подошел ближе, его полный облегчения смех сошел на нет. Морщась от боли, он помог мне подняться на ноги дрожащей рукой – той самой, по которой я ударил его чуть раньше. Я не преминул ухватиться за нее покрепче. Затем он похлопал меня по спине.

– Достойный был бой, – выдохнул он. – Оказывается, христианские монахи – отнюдь не слабаки!

Его подданные зашлись радостными возгласами. Аббат Франциск тоже улыбнулся: на сей раз его вера в лучшее оправдалась.

– Славный удар, король Ситрик.

– Воины вроде меня знают, когда и куда бить, – похвастался он. – Рост и ширина плеч – не всегда самое главное.

– Нет, не всегда, – согласился я.

Когда я зашел в свою каменную хижину близ монастыря, Кербал уже сидел на моей кровати.

– Тебя кто-нибудь видел? – спросил я.

– Нет, – фыркнул он. – Может, я и дряхлый старик, но дар мой еще при мне.

Я со вздохом повесил плащ на спинку стула. Теперь мне стало ясно, что Кербал скоро утратит свои способности. Куда скорее, чем я надеялся.

– Ты врезал королю по морде, – хрипло пробасил он, даже не пытаясь скрыть своего веселья. – Будь мы в Риме или Венеции, тебя бы за это давно убили.

– Будь мы в Риме или Венеции, я бы не врезал королю по морде.

Кербал со стоном прислонился к стене. Его спина горбилась отнюдь не от усталости. Сколько же ему оставалось? Год? Меньше? Меня вдруг накрыло чувство вины. Разве мог я просить старика о помощи, когда ему надлежало наслаждаться последними днями дома в окружении семьи?

– Ты бой-то целиком посмотрел? – спросил я, протягивая Кербалу ломоть хлеба. – Или наблюдать за столь скверным поединком ниже твоего достоинства?

Кербал фыркнул:

– Правдоподобно вышло, ничего не скажешь. Непросто биться со смертным, когда стараешься его не прихлопнуть, но у тебя получилось. Как там твое самолюбие? Не шибко пострадало, когда пришлось поддаться этому заносчивому ослу? – Старик ухмыльнулся.

Оно действительно пострадало – и куда больше, чем я ожидал. Впрочем, я знал, что смертные вроде Ситрика Шелкобородого – несчастные люди, у которых было слишком много золота и власти, – едва ли умели мириться с поражениями от тех, кто не был им ровней. Потом они неизменно вымещали горечь этого поражения на окружающих – на это указывал и недавно заживший синяк на щеке Слойне. Я не знал, отчего меня это так волновало. До сей поры я видел дочь короля Бриана лишь однажды, когда мы встречались с Фоулой перед сражением при Гленмаме. Слойне тогда разговаривала с младшей сестрой и смеялась. В чертогах Ситрика я этого очаровательного смеха уже не слышал.

Я со вздохом поднялся на ноги.

– Я пообещал аббату, что буду шесть лун замаливать свою вину за пролитую кровь в полном уединении, и он дал добро. Франциск приказал монахам оставлять еду у двери, но не разговаривать со мной.

Кербал оглядел скромное убранство моего каменного жилища.

– Значит, мне все это время придется торчать здесь? – Он сплюнул на пол. – Вот дерьмо.

– Нет, шесть месяцев ждать не нужно. Ты сможешь уйти отсюда после зимнего солнцестояния и вернуться домой до начала собрания.

– Куда же, интересно знать, отправишься ты? – Когда ответа не последовало, старик фыркнул: – А если я помру еще до солнцестояния?

Сев на кровать рядом с другом, я вновь посмотрел на него. Теперь мне в глаза бросались каждая его морщинка, каждый седой волос. Пусть я и не желал этого признавать, у него были поводы для беспокойства.

– Мэйв последовала за мной в Дублин, – добавил он помрачневшим голосом.

– Да, я заметил ее на рынке.

– Я люблю свою дочку. И знаю, что твои чувства к ней давно прошли. Вот бы и она это приняла.

– Ей об этом известно.

– Тогда зачем она здесь? Не из любви же к старику-отцу она потащилась за мной в Дублин.

– Именно поэтому.

Кербал пожал плечами.

– Приглядывай за ней, когда меня не станет. – Какое-то время он молчал. – Она нынче такое говорит… Не нравится мне все это. Ты, верно, знаешь, что обсуждают темными вечерами на острове Феннит. – Старик задумчиво пошевелил ногами. – Некоторые Потомки считают, что мы снова должны жить среди смертных, да не так, как прежде. Они думают, что мы должны властвовать – снова стать королями. Уверяют, будто Лиа Фаил вскричит, если наш род вновь займет ирландский престол[6].

– Прошлое осталось в прошлом. Лиа Фаил расколот. Да и нас слишком мало.

– Ага, – отозвался Кербал. – И все же есть те, кто такое обсуждает и готов применить волшебные дары, чтобы добиться своего. Ведьмы и друиды могут наворотить немало бед, если того пожелают. Куда больше, чем мы с тобой.

– А что думает Томас?

– На словах он против, но многие другие друиды поддерживают этот замысел, и пока он их не осадил. Может, боится, что его турнут из главного кресла Совета, а может, и сам с ними втайне согласен. Как бы то ни было, ты обязан переубедить Томаса. Потомки должны покинуть крепость, чтобы снова жить среди смертных и дружить с ними. Иначе мы совсем умом тронемся на этом острове. Глоток свободы поможет Потомкам выбросить все эти дурацкие замыслы из головы.

Я положил руку на меч.

– Да. Полагаю, ты прав.

– И еще кое-что. – Кербал понизил голос. – Эйлиш пропала.

– Томас не сумел ее разыскать?

– Сумел-сумел. Они с Гобнет нашли ее и вели домой. Томас утверждает, что Эйлиш сбежала. – На мгновение старик приподнял тяжелые веки. – Когда он вернулся, я почуял ее кровь на его одеждах.

Я не сразу нашел что ответить. Да, Томас при мне вонзил меч в труп Рауля Нормандского, но, помимо этого, я не замечал за ним никакой склонности к насилию. По крайней мере, физическому… Я подозревал, что он не единожды использовал отвар смерти друидов.

– Возможно, у него были причины.

– Возможно. Поэтому я ничего никому не сказал. Но… будь осторожен. – Он покосился на мой меч. – Все такой же острый?

Я поднес оружие поближе к старику, и он осторожно коснулся пальцем клинка.

– Тогда ступай и делай то, что собирался.

Я дождался наступления сумерек, прежде чем покинуть остров. Под светом луны я крадучись спустился по холму на каменистый берег и ступил в воду, не обращая внимания на укусы холодной морской воды. У меня ушло совсем немного времени, чтобы перебраться на другую сторону пролива. Там я надел запасную одежду, которую заранее приготовил и завернул в кожаный мешок.

– Значит, бросишь его здесь? – прошептал женский голос. – Неужели ты не видишь, на что он теперь похож?

Я натянул тунику, а затем убрал мокрую одежду в сумку и взглянул на Мэйв, которая вышла на берег из-за зарослей утесника.

– Я – верховный воитель, и Кербал делает то, что я велю.

– А Томас об этом знает?

– Нет. И ты ему не скажешь.

Мэйв подошла поближе.

– А стоило бы.

Я не знал, что ответить. Она всегда любила меня подразнить и притвориться, будто сделает все мне наперекор. Обычно, впрочем, это была лишь уловка, призванная привлечь мое внимание. Надо сказать, она успешно работала. Я частенько забывал обо всем на свете при виде темных волос, красных губ и длинных ног Мэйв. Причина недовольства вылетала у меня из головы, уступая место совсем иным заботам.

– Куда же ты держишь путь? – спросила она. – Обещаю, что никому не скажу.

– Это секрет.

Услышав это, Мэйв лишь ухмыльнулась еще шире:

– Ты вышел на берег здесь, а значит, собираешься отправиться на юг… Уж не Фоулу ли ты хочешь навестить?

Я знал, что она раскусит мою ложь, и небрежно пожал плечами:

– Разве что загляну к ней по пути. У меня мало времени.

– Вот и нечего тратить его на Фоулу. – Мэйв закатила глаза. – Я не желаю, чтобы отец прозябал здесь дольше необходимого. К тому же, если Фоуле понадобится помощь, ей достаточно щелкнуть пальцами, и к ней тут же примчится Томас.

– И тебя это раздражает?

Мэйв фыркнула:

– Не из-за того, о чем ты подумал. Фоула его отвлекает, вот и все. Ей бы следовало помочь Томасу.

«С чем же именно?» – вот какой вопрос я желал задать. Помочь ему с воссоединением даров? Помочь ему узнать, как добиться власти над смертными? Или же помочь ему остановить инакомыслящих друидов? Я уже понятия не имел, что затевает Томас, но задавать подобные вопросы напрямую не было смысла. Мэйв ни за что бы не помогла мне, не попросив чего-нибудь взамен.

– Ты вернешься в крепость до начала собрания? – спросила она.

Я кивнул.

– И как же ты собираешься проголосовать? – Мэйв усмехнулась. – Если ты поддержишь Томаса, остальные хранители даров последуют твоему примеру.

– Значит, ты выступаешь за воссоединение сокровищ?

– Да. Наше волшебство угасает. Необходимо вновь собрать дары предков в одном месте, пока еще не поздно.

– Ты действительно считаешь, что это поможет? – Несмотря на небрежный тон, которым я задал вопрос, я не сводил с нее глаз. Я ненавидел ложь, а особенно когда приходилось обманывать друзей, но порой воителям приходилось орудовать не только сталью.

– Да, – кивнула Мэйв, явно радуясь, что сумела меня заинтриговать. – И так думают многие Потомки – впрочем, другие считают, что Томасу нужно зайти еще дальше.

– О чем это ты?

– Когда наши предки жили в Ирландии, они правили этим островом. Нуаду, Луг, Дагда… Быть может, когда Туата Де Дананн отправились в иномирье, они вовсе не желали, чтобы мы лишились этой власти. Быть может, нам полагалось добиться ее силой.

– И ты тоже так думаешь?

– Да, и среди Потомков немало моих единомышленников. Их число растет с каждым днем.

– Мэйв, жажда власти – это удел фоморов.

– Нет. Фоморы порабощали смертных, а мы этого вовсе не хотим. Мы желаем стать верховными королями и вновь установить в Ирландии мир.

Я не стал ничего отвечать, прекрасно осознавая, что мое мнение ей не понравится.

– Что ж, я поразмыслю над всем этим. Когда мы встретимся в крепости, познакомь меня со своими друзьями, и я охотно послушаю побольше о ваших замыслах.

Мэйв пожала плечами. Она не спешила делиться секретами. К тому же, если у нее действительно было столько единомышленников, они и сами непременно захотят обратиться ко мне перед собранием.

– Проследи, чтобы дублинцы не поубивали монахов, пока меня нет, – сказал я, и Мэйв ухмыльнулась:

– Если они осмелятся приблизиться к острову, я призову могучие волны, и их корабли сгинут быстрее, чем они успеют сказать «Вальхалла».

– Вы, виночерпии, куда смертоноснее воителей. Попомни мои слова.

Мэйв со вздохом устремила на меня взгляд фиалковых глаз.

– А я и так это знаю.

Она протянула руку, и бьющиеся о скалы волны отступили от берега. Они превратились в огромный вал, угрожающе нависавший над нашими головами. Если бы Мэйв перестала сдерживать волну, она бы обрушилась на нас и отбросила своей невероятной мощью. Однако виночерпица опустила руку, и морская вода мягко опустилась на песок, вновь возвращаясь к привычному ритму прилива. Я почувствовал грусть, которая переполняла мою подругу. Тоску от того, что ее лишали возможности быть самой собой. Кербал был прав. Жизнь взаперти на острове Феннит шла всем нам во вред.

– Прощай, Мэйв.

Она кивнула, развернулась и побрела по пляжу прочь от меня.

КИЛЛАЛО,

август 1000 г.

Фоула

Я шла по лесу, что раскинулся к югу от Киллало, и глубоко, неспешно вдыхала прохладный ароматный воздух: пахло сосновыми шишками и летними ягодами, жимолостью и таволгой. Лес был полон жизни и птичьих песен. Здесь я чувствовала себя совсем иначе, чем на травянистых берегах реки близ дуна, куда дикие животные не осмеливались и заходить. Здесь меня окружала старая Ирландия, и я ощущала умиротворение. Животные поумнее – белки и лисы – не убегали, когда я проходила рядом. Они видели, что я гуляю одна, и, признав во мне потомка Туата Де Дананн, наблюдали за мной без страха во взглядах.

– Тетя Фоула!

Звери бросились врассыпную.

Голос племянника послышался где-то у меня за спиной. Громкий треск веток и шелест листвы под ногами означал, что Броккан был уже совсем близко. Такого бойкого мальчугана, как он, совершенно не волновали птицы и животные, которых он пугал своим топотом. Сорока, сидевшая на ветке над моей головой, упорхнула, а прыткие белки взлетели по высоким стволам и попрятались в гнездах.

– Я тут, Броккан.

Завидев меня, племянник помахал мне и побежал навстречу, сойдя с лесной тропы.

– А что ты тут делаешь? – полюбопытствовал он, тяжело дыша, когда остановился рядом со мной.

– Собираю медвежий лук, валару, тысячелистник и крапиву.

– Для целебных мазей, да?

– Да. Хочешь помочь?

Броккан кивнул.

Я с подозрением взглянула на мальчика. Обычно в свободное время он предпочитал тренироваться бою на мечах или возиться с Тарлахом, а не бродить со мной по лесу в поисках трав и цветов. Я много раз пыталась научить его премудростям травничества и свойствам диких растений, но Броккана все это не слишком-то интересовало. Зато хватало всего словечка о тренировке под началом Мурхи, чтобы безраздельно завладеть его вниманием.

Мальчик покраснел под моим недоверчивым взглядом.

– Тарлаху надо готовиться к встрече гостей из Ленстера и Дублина. Сегодня занятий не будет.

– Ах вот оно что, – рассмеялась я. – Что ж, тогда твоей старой тетушке пригодится помощь. – Я заглянула в корзину, чтобы проверить, чего не хватает. – В это время года в лесу должны расти печеночные грибы, но я их пока не нашла. Давай подойдем поближе к реке: там более влажная почва, поэтому нам может улыбнуться удача.

Броккан зашагал рядом со мной.

– А я думал, грибы опасны.

– Только если они ядовитые. А печеночница – нет.

Мальчик наморщил нос.

– А что она лечит?

– Печеночные грибы помогают при воспалении суставов и желтухе. Я собиралась сварить из них похлебку для Туамы.

Колени и запястья дядюшки Охи опухли настолько, что он едва мог пошевелиться, но я не сомневалась, что печеночница поможет унять боль. Как жаль, что я не могла воспользоваться даром и избавить старика от боли. На следующем собрании Потомков я намеревалась попросить чуть больше свободы. Если нам разрешалось помогать смертным во время голода и чумы, то отчего бы не помочь им и с другими напастями? Туата Де Дананн славились своим добродушием, и мы утверждали, что унаследовали это качество от наших прародителей.

– А как эта печеночница выглядит? – спросил Броккан, озираясь по сторонам.

– Точь-в-точь как огромная печенка. Иногда эти грибы бурые, иногда – темно-красные, а еще у них шершавая поверхность. Обычно они растут возле корней дубов и берез.

Мы пробродили по лесу полдня, пока не наткнулись на поляну с дольменом, окруженным могучими камнями. Мне в голову тотчас ударила внезапная мучительная боль. Я прижала руку ко лбу, но укротить боль не сумел даже мой дар. Значит, здесь было замешано волшебство. Войдя в круг камней, я почувствовала отголоски старых чар. Что же здесь случилось?

– Теть, ты в порядке?

Я подошла к ближайшему камню, пытаясь стряхнуть загадочное ощущение. Здесь кто-то встретил свою смерть – в этом у меня сомнений не было. Почва хранила воспоминания о голоде, которые могла оставить лишь умирающая душа. Из-за нахлынувшей слабости у меня подкосились колени.

– Может, отдохнем? – Броккан тревожно взглянул на меня и подхватил сумки, которые норовили соскользнуть с моего плеча.

– Да. Давай вернемся на тропу. Думаю, мне надо перекусить.

Броккан медленно зашагал рядом со мной, и через какое-то время я почувствовала, как отступает загадочное бессилие, охватившее меня рядом с каменным кругом.

– Присядем вот тут, – сказала я, указывая на упавшее дерево. Порывшись в сумках, я достала свертки с едой, которую приготовила утром. – Свежий хлеб с сыром и немного ягод.

Когда я протянула племяннику еду, он улыбнулся мне в ответ и перестал так тревожно хмуриться. Броккан уселся рядом со мной, развернул еду и принялся неохотно клевать по ягодке. На него это было совсем не похоже. Обычно он без промедления набрасывался на пищу и уплетал ее за обе щеки.

– Что, не нравится?

Он положил сверток на колени.

– Ты хочешь уйти из Киллало? – Задавая этот вопрос, племянник внимательно смотрел на меня, и во взгляде его смешались любопытство, неуверенность и страх.

– Нет. А ты?

Броккан покачал головой:

– Мне-то здесь нравится… а вот тебе, наверное, не очень.

– Отчего ты так думаешь?

– Ты же больше ни с кем не разговариваешь, кроме Лукреции.

– Ну и вздор. Я же постоянно общаюсь с людьми. Каждый день я помогаю…

– Нет, – перебил меня мальчик. – Ты их лечишь или спрашиваешь, не нужна ли им помощь, а потом уходишь. Это не общение. Раньше было по-другому. Ты и с Мурхой дружила, и на ужин ходила в чертоги вместе со всеми. А теперь ты все время сидишь у нас в ро одна-одинешенька – разве что Лукреция тебя навестит… Вот мне и кажется, что тебе тут не нравится и ты остаешься в Киллало только ради меня. – Какое-то время он помолчал. – Лучше нам пойти куда-нибудь, где ты будешь счастлива.

– Вовсе и нет. Мне тут очень нравится. – Я изо всех сил постаралась изобразить улыбку, которая показалась бы мальчику правдоподобной. – Да, мне трудно общаться с людьми, но в другом дуне ничего не изменится. Просто вот такой я странный человек.

Броккан выслушал мой ответ с серьезным лицом, и я осознала, что мальчик отказывался принимать его за чистую монету.

– Это же из-за того, что случилось в день святой Бригитты? Это я все испортил, да?

У меня в голове промелькнули воспоминания о большом костре перед чертогами, о пожаре в старом доме Слойне, о том, как королева назвала меня прокаженной. О том, как Мурха признался мне в любви. Впрочем, Броккан имел в виду не это, а происшествие с Томасом.

– Нет.

– Не ври мне, тетя Фоула. Я ведь уже не маленький. – Племянник уставился на меня, потирая ладонь большими пальцами. – Это все из-за того монаха, правда? Он что-то тебе сказал перед тем, как схватить за горло. Ты испугалась, а потом прибежал я, и стало только хуже.

У меня появилась идеальная возможность рассказать Броккану правду о том, что случилось в тот день. Впрочем, с того самого случая Броккан ничем не выдавал в себе одаренного Потомка. Я несколько месяцев внимательно наблюдала за его занятиями. Двигался Броккан ничуть не быстрее Тарлаха, и пусть даже среди мальчиков своего возраста он был самым сильным, ничего незаурядного в этом не было. Чем больше времени проходило с визита Томаса, тем сильнее я подозревала, что мне все это померещилось. Ведь тогда он сжимал мою шею, и у меня кружилась голова. Нет, сейчас мне не следовало ничего рассказывать мальчику. Нужно было дождаться мнения Колмона.

– Броккан, не надо так переживать. – Я убрала в сумку кожаный лоскут из-под хлеба. – Клянусь тебе, я здесь вовсе не несчастна. Мы будем жить в Киллало еще много-много лет. Я уже давным-давно не была так счастлива, как сейчас. – Заключив племянника в объятия, я провела пальцами по его отросшим волосам. – Наблюдать за тем, как ты растешь, – ни с чем не сравнимое удовольствие. Ты такой славный мальчик. А однажды станешь и славным мужчиной.

Броккан покраснел. Судя по тому, как он уткнулся мне в грудь, я все же сумела унять его тревогу.

– Ты правда так думаешь?

– Конечно. – Я еще крепче сжала его ладонь. – Многие судят о величии мужчины по тому, как он владеет мечом, другие – по тому, сколько у него сыновей, третьи и вовсе смотрят на его богатства. Но ведь это все не так важно.

Броккан глядел на меня во все глаза.

– Все дело вот в чем. – Я похлопала его по груди и почувствовала биение сильного сердца. – Ты полон любви и доброты, а ничего важнее в жизни и быть не может. Никогда не забывай об этом.

Он обхватил меня руками:

– Я тебя люблю, тетя Фоула.

– И я тебя. Прости, что заставила волноваться. Ты прав: я и впрямь слишком много времени провожу в одиночестве. Обещаю, что начну снова ходить на ужин в дун.

Я накрепко обняла Броккана и вдохнула его запах, наслаждаясь теплом его тела.

– Пойдем, – произнесла я чуть позже. – Давай еще немножко поищем грибы и повернем домой.

– А сегодня ты придешь поесть в чертоги? Ради меня?

– А я и так туда собиралась, – с ухмылкой ответила я. – На подобных торжествах всегда должен присутствовать лекарь.

Это известие обрадовало Броккана, и он уставился вдаль невидящим взглядом, наверняка вовсю воображая грядущий праздник.

– А ты видела короля Ситрика, когда была в Дублине?

– Да, а еще короля Ленстера Малморду.

– Они правда настолько свирепы, как все говорят?

– Ну до вас-то с Тарлахом, когда вы проголодаетесь, им точно далеко.

Броккан захихикал и умчался на поиски грибов, явно желая побыстрее вернуться обратно в Киллало. В дун нас так рано еще не пустят, но ему наверняка хотелось посмотреть на то, как к нам прибывают дублинцы, одетые в лучшие одежды и увешанные драгоценностями из золота, гагата и серебра. Я так и представляла, как блестят на солнце их топоры и мечи.

Когда мальчик убежал вперед, я вновь испытала это странное болезненное чувство, хотя мы уже оставили стоячие камни далеко позади. Я никак не могла совладать с этой загадочной тоской. Я собралась было вернуться и разузнать, что именно там произошло, но потом осознала, что у меня не хватит времени. Меня ждали на пиру, а перед этим мне нужно было собраться: чтобы одеться, как подобает, нужно некоторое время. Я медленно выдохнула. Наверняка все будет не так уж и плохо. На этом пиру будет множество гостей, и мне не придется разговаривать с Мурхой. После праздника в честь святой Бригитты мы почти перестали общаться. Во время наших редких встреч он вел себя предельно вежливо и добродушно, но Броккан верно подметил: разговаривать друг с другом мы перестали.

Я соскучилась по общению с Мурхой. Да и томление, охватившее меня после того поцелуя, тоже никуда не исчезло. Впрочем, держаться друг от друга подальше было верным решением. Я не могла рассказать о себе правду даже Броккану, а уж тем более Мурхе.

Броккан умчался вперед – на сотню шагов или чуть больше. Он спустился к реке, подозревая, что грибам нравится влажная почва, но я-то лучше знала, где их искать. Печеночница обычно росла в сырой земле у корней берез, а впереди как раз виднелась роща белых стволов.

У меня за спиной хрустнула ветка, и я замерла. За нами кто-то наблюдал.

Я огляделась по сторонам, изучая стволы и ветки. Шенна? Нет, ворона Томаса я нигде не видела еще со дня святой Бригитты.

Тогда что же это? Я едва могла дышать. А вдруг это был волк?

Я взглянула на Броккана: мальчик тоже неподвижно стоял на месте и прислушивался. Когда мы встретились взглядами, он дотронулся до уха, словно спрашивая, услышала ли я загадочный звук.

Я кивнула.

Мы продолжали ждать, но новых звуков так и не послышалось. В лесу царила абсолютная тишина, но это лишь подтверждало, что треск мне не померещился. Что бы это ни было за животное – волк или олень, – оно распугало остальную лесную живность.

Осторожно приблизившись к племяннику, я схватила его за руку.

– А может, это великан? – шепнул он мне на ухо. – Один из фоморов, о которых нам рассказывал Мурха.

Мы подождали еще немного, затаив дыхание, но загадочный звук так и не повторился. Вскоре в лесу вновь послышалось пение птиц.

Убедившись, что по нашему следу не шел никакой хищник, я рассмеялась:

– Может, и великан. Несладко бы нам пришлось, если бы нас сцапал фомор!

Броккан приоткрыл рот.

– Он бы угнал нас в рабство! Мурха ведь так говорил, да?

– Все верно. Фоморы всегда были жадными и охочими до власти. Они хотели владеть всем, что только попадалось им на глаза, и долгие столетия население Ирландии томилось у них в рабстве.

– Что, всей-всей Ирландии?

– Всей-всей. Короля фоморов звали Балором, и у него был огромный глаз. – Я сложила круг из пальцев и прижала ко лбу. – Когда королю Балору что-то не нравилось, он выпускал из этого глаза пламя, сжигая всех непокорных. Он уничтожал их земли и обрекал их семьи на страдания.

– Как же люди их победили?

Я с улыбкой подумала об истории своего народа. Я вспомнила, как мы с Роунат вечерами сидели у огня, а отец рассказывал нам легенды о наших предках. Я вспомнила и то, как позже поделилась этими историями с Ифой. Больше всего дочери нравилось сказание о Второй битве при Маг Туиред, где великанам нанесли сокрушительное поражение. Она постоянно просила меня рассказать ее снова.

«Нет, мама. Только не в этот раз. Останься со мной, пока я не усну, и расскажи мне что-нибудь. Какую-нибудь легенду или сказание, которые вы с Роунат слышали от дедушки».

– Тетя Фоула? – поторопил меня Броккан – точь-в-точь как некогда Ифа. – Так как же люди одолели великанов?

– Их спасли Туата Де Дананн.

Броккан уставился на меня во все глаза:

– А это кто?

– Волшебный народ, который прибыл в Ирландию и сразился с фоморами, чтобы даровать свободу местным жителям. У их владыки, короля Луга, было волшебное копье, которое било без промаха, и он метнул его в колдовское око короля Балора. – Я схватила ветку и притворилась, что запускаю ее в мальчика. – Угадаешь, что случилось потом?

Он захихикал и пожал плечами.

– Король Балор как раз собирался раскрыть око и уничтожить войско Туата Де Дананн колдовским огнем, но Луг был к этому готов. Он вонзил копье в глаз Балора с такой силой, что острие пробило ему череп и вышло с другой стороны. – Я бросила ветку на землю. – И вместо того чтобы поразить ирландских воинов, волшебное пламя устремилось Балору за спину и уничтожило самих фоморов.

Броккан вскричал от радости:

– Значит, все фоморы померли, а Ирландия снова обрела свободу!

– Да, ирландцы перестали томиться в рабстве, но один фомор – его звали Бреш – все-таки уцелел. Вот почему тебе нужно все время глядеть в оба.

Содрогнувшись, мальчик снова заозирался по сторонам.

– Не волнуйся, – успокоила его я. – Не думаю, что фоморы сегодня рыскают по лесу.

– Люблю я такие истории. – Подняв брошенную мной ветку с земли, Броккан принялся размахивать ею во все стороны. – А почему ты их так редко рассказываешь?

– Это старинные ирландские легенды, и христианским священникам они не по нраву.

– А почему?

– Потому что раньше ирландцы поклонялись Туата Де Дананн, а потом священники рассказали им об Иисусе и Господе Боге. Они не желают, чтобы мы снова обращались к старым традициям.

– А почему?

Взглянув на племянника, я улыбнулась:

– Слишком много вопросов, малыш. У тебя голова лопнет – прямо как у короля Балора.

– А я по-другому не могу. У меня развивается ум, и вопросы питают его так же, как еда питает тело.

– Это кто же с тобой поделился подобной мудростью?

– Мурха.

Броккан спрыгнул с бревна, на которое вскарабкался чуть раньше, и снова помчался вперед, наверняка представляя великанов-фоморов и волшебство. Мне ужасно хотелось подробнее рассказать мальчику о его собственных предках, но эти сказания только пробудили бы его любопытство, а ведь смертным теперь нельзя было все это обсуждать. Это Мурха мог запросто рассказывать древние легенды у ночных костров: на его-то проступки священники охотно закроют глаза. А вот мне – да и Броккану, если он вздумает кому-то их пересказать, – придется несладко.

Мои мысли обратились к запретной теме – к Мурхе. К принцу, который любил меня, несмотря ни на что.

Разговоры о фоморах и обретенной свободе окончательно испортили мне настроение. Жить во лжи было все равно что томиться в рабстве, но я не торопилась сбрасывать эти оковы, ведь разве смогла бы я оставить племянника? Я хотела жить с ним в Киллало больше всего на свете, пусть даже мне и приходилось плести бесконечные паутины лжи и отказывать себе в счастье. Некогда я подвела Ифу, так и не решившись помочь ей с бегством из крепости. Подводить Броккана я не собиралась.

Порыв ветра встрепал мои волосы и закрыл мне уши. Я улыбнулась, ведь на мгновение я перестала слышать шум реки и ее скорбную песнь.

КИЛЛАЛО,

август 1000 г.

Гормлат

Взглянув на свое отражение в чаше для умывания, я сочла его идеальным. Настолько идеальным, что мне пришлось себя ущипнуть. Научившись управлять собственной внешностью, я добавила в свою шевелюру седых прядей: теперь их было не три, а тридцать. В уголках моих глаз и над верхней губой проступили морщинки. На смену летней красоте пришла осенняя. Я выглядела именно так, как и подобало: по-прежнему привлекательно, но уже не настолько, чтобы вызывать неуместные вопросы. У женщины за сорок всегда должны быть изъяны, о которых девушки помоложе могут посплетничать за ее спиной.

Этим вечером я надела свое лучшее шелковое платье и меховую накидку. Раз уж теперь я выглядела как и подобало женщине моего возраста, я могла позволить себе носить любые украшения. Королеве гусынь дозволялось блистать так ярко, как она того желала. Я готовилась к пиру в честь Лунаса в полной уверенности, что прослыву самой роскошной королевой во всей истории Манстера. На праздник прибыл любимый рифмач Бриана, и я передала ему пять золотых монет с ликом Ситрика, чтобы он сочинил обо мне стихи.

Я взглянула на свое отражение в последний раз. Мои щеки чуть порозовели, и я приложила к задней части шеи влажную ткань, чтобы унять этот румянец. «Ну же, Гормлат, успокойся».

На самом деле больше всего меня сейчас волновали не поэзия, не пир и даже не драгоценности. Нет, я предвкушала встречу с Малмордой и долгожданную победу над братом. Ему придется весь вечер томиться в ожидании подходящей возможности спросить, как же мне удалось изменить собственную внешность. Ох, как же его это обозлит! Брат будет смеяться и улыбаться, глазеть на красивых женщин и потягивать вино – но все это время он будет думать лишь обо мне.

По моим рукам и пальцам пробежала вспышка жара. Я швырнула тряпку в сторону, изо всех сил сжала кулаки и начала глубоко дышать, пока чары огня не отступили. Вся моя радость бесследно испарилась. Пора было положить этому конец. С тех самых пор как я поглотила дар ведьмы, управлять колдовским огнем становилось все сложнее и сложнее. Он так и норовил вырваться наружу в самый неподходящий момент. На прошлой неделе я сперва опалила свое платье, а днем позже подожгла одеяло. Когда мать учила меня огненным чарам, она буквально вдолбила в меня необходимость тщательно контролировать их применение. К тому моменту, как я вышла за Амлафа, я уже умела призывать и подавлять огонь в мгновение ока. Корабль Онгвен я уничтожила в момент слабости, но слишком уж она меня тогда обозлила. А теперь же, теперь… Я чувствовала, как пылающий огонь то и дело подбирался к самым кончикам пальцев без всякой причины, и мне стоило огромных усилий отгонять его прочь. Впредь так продолжаться не может.

Возможно, причиной тому был ребенок. Я погладила свой огромный живот, и в тот самый момент, как мой палец коснулся кожи, ребенок пошевелился, словно подтверждая мое предположение. У меня не получалось ни управлять волшебным огнем, ни усмирить желчь, поднимавшуюся к горлу с каждым движением плода. Все это со мной… просто происходило.

«Оправдания – удел слабаков, Гормлат».

В памяти возникли отголоски давних слов матери. Я почти почувствовала, как ее ладонь бьет меня по щеке. Как же я ненавидела ее в те дни. Ее жестокие наказания, суровые взгляды и холодные слова всякий раз заставляли меня чувствовать, что я ни на что не гожусь. Теперь я понимала, отчего она так поступала. Каждая ошибка могла оказаться роковой. Мне следовало управлять своим телом и подавить бушующее в нем пламя, а затем выучиться ведьминским чарам. Тот монах, Томас, так и не вернулся в дун Бриана Бору. Либо он потерял мой след, либо меня защищали высокие стены Киллало. Так или иначе, уходить из дуна прямо сейчас я никак не могла.

Доковыляв до стола, я взглянула на украденный нож. «Кинжал даров» – так я теперь его называла. Сначала я надежно спрятала его у себя в покоях, но мной постоянно овладевало желание полюбоваться острым клинком. Глядя на него, я видела отражение собственных глаз – глубоких, темных, золотых. В конце концов я перестала расставаться с кинжалом и убрала его под ящик с драгоценностями, чтобы время от времени смотреть на него и улыбаться. Орле я поведала, что это был старый подарок от Амлафа, и наказала никому о нем не говорить. Пока она держала слово.

Я не сомневалась, что Малморда попытается отобрать кинжал, как только я ему все расскажу. Он даже спрашивать не будет: просто зайдет ко мне в покои и схватит его жадными лапами. Мне не терпелось подразнить брата на пиру, но расставаться с самым ценным своим сокровищем я не желала. Куда же его спрятать? Кому довериться? Орла была слишком тупой, а Бриан – слишком подозрительным. Ему наверняка захочется узнать, откуда у меня взялся этот кинжал. Уж он-то точно не поверит в мои россказни о подарках Амлафа. На рукояти были выгравированы письмена, напоминавшие древний ирландский язык, а вовсе не скандинавские руны, и если Бриан покажет кинжал отцу Маркону, тот сразу же заберет его себе, заявив что-нибудь о нуждах церкви. Нет уж, его следовало надежно спрятать в покоях. Я осторожно забралась на стул и подыскала укромное местечко в соломенной крыше над столом. Что ж, пока этого должно хватить.

Убедившись, что кинжал невозможно разглядеть снизу, я доковыляла до кровати и легла. Такого большого живота у меня не было, даже когда я вынашивала Ситрика, а ведь до родов оставалось еще несколько недель. На днях Орла пошутила, что у меня будут близнецы, и я испытала неимоверное желание влепить ей пощечину. И одного-то ребенка рожать непросто, а уж двоих… Об этом я и думать не осмеливалась. Нет, я не сомневалась, что у меня будет всего один. Живот Фригги разрастался вширь с каждым новым ребенком, и ее кожа каким-то образом изгибалась все больше и больше. Когда она вынашивала младшего сына, Лейфа, она едва могла стоять, не падая вперед под весом собственного живота. И Харальд охотно брал ее под руку и водил на рынок, когда Фригга того желала. Стайка их дочерей обычно тоже суетилась вокруг Фригги и следовала за ней по пятам, словно кучка утят.

Словно поняв, что я о нем думаю, ребенок уткнулся локтями и ногами в мои ребра. Когда он перевернулся, в верхней части моего живота содрогнулась кожа, а к моему горлу тотчас подступил ком. Я откашлялась в носовой платок и смыла горечь глотком из кубка. Чем же я это заслужила? Мало того что ребенку предстояло причинить мне боль, появляясь на свет, так он еще и вздумал колотить меня изнутри.

– Нет-нет, – прошептала я, ласково похлопав себя по животу. – Это не твоя вина.

Эти слова дались мне с трудом. Я говорила то, что мне надлежало, а не то, что думала на самом деле. Впрочем, я пыталась успокоить и себя саму. Меня тревожило то, насколько взволнованной я себя чувствовала при мысли об еще не родившемся ребенке. Да, когда я вынашивала Ситрика, я тоже испытывала тревогу. Меня беспокоило, что малыш растягивал мой живот, но тем не менее чувствовала нашу с ним связь. Когда он шевелился, я гадала, в какую сторону он повернется в следующий раз. Амлаф меньше докучал мне по ночам и даже время от времени дарил подарки. «Женщины не носят мечей, но в родильной кровати они храбрее любого воина», – молвил он как-то раз, вручая мне золотые сережки. Пожалуй, то были первые его добрые слова за все время нашего брака.

А вот моя вторая беременность длилась уже целую вечность, и шевеления ребенка беспокоили меня. Муж едва уделял мне внимание, не говоря уже про подарки. Он почти со мной не разговаривал и даже не спросил моего совета о пире, на который пригласил моих сына и брата. Казалось, для Бриана я была старой дворнягой, которую он просто терпел у себя дома, поскольку не находил духу положить конец ее страданиям. А я ведь старалась. Я приходила на вечерние пиры, осыпала комплиментами заглянувших в гости королев и даже ворковала с их детьми. Каменная маска Бриана так и не дрогнула. Ни в одной его улыбке я не чувствовала тепла и искренности.

Распустив волосы, я заставила себя вернуться мыслями к сегодняшнему пиру. Если я сосредоточусь на нем, то ничто не сумеет испортить мне настроение. Я ведь предвкушала это событие уже несколько месяцев. На праздник прибудут Ситрик и Малморда. Я покажу брату, что добилась успеха, о котором они с матерью и мечтать не могли. Я украла дар у Потомков. Впервые за всю жизнь я чувствовала себя хозяйкой положения.

Нет, я не стану рассказывать брату, отчего у меня поседели волосы и появились морщины, – по крайней мере не сразу. Пусть себе гадает, а я понаблюдаю за ходом мыслей на его лице и постараюсь не расхохотаться. Ох и обозлится же Малморда… но ему все равно придется держать себя в руках до конца пира. Представив себе это, я невольно расхохоталась и надела на палец еще одно кольцо.

Ситрику тоже предстояло увидеть мои седины и морщины. Интересно, а что о них подумает сын? Расстроится, что его мать постарела? А может быть, и вовсе их не заметит? И как мне себя с ним вести? Отмахнуться от его заботы и обвить руками, как в старые добрые времена?

Когда Ситрик был маленьким, я бы сделала ради него и его любви все что угодно. Долгое время мне казалось, что и он относился ко мне точно так же, но это было отнюдь не так. Да, в детстве он нуждался во мне, но нуждаться и любить – совершенно разные вещи. Не потому ли я с таким подозрением относилась к новому ребенку? Поначалу малыш полюбит меня, но затем он или она вырастет и отбросит меня за ненадобностью, точь-в-точь как Ситрик.

Мои размышления прервал стук в дверь. Я развернулась на стуле, гадая, не послышалось ли мне. В мои покои обычно заглядывала одна только Орла, а она себя стуком не утруждала.

– Да? Кто там?

Дверь приоткрылась, и внутрь зашел мой муж:

– Как ты себя чувствуешь, Гормлат?

Он окинул меня взглядом холодных глаз, едва заметно улыбаясь. У меня тотчас испортилось настроение. И зачем его сюда принесло?

– Как и всегда. – Я взяла последнее из своих колец – подарок Амлафа после его славной победы над сыновьями Доунала О'Нила. – Безумно счастлива.

Я постаралась обойтись без едких ноток в голосе, но Бриан все равно нахмурился.

– Надеюсь, сегодня это действительно так, ведь к нам приезжают твой брат и сын.

– Все верно.

Бриан полностью переступил через порог, оказавшись на целый шаг ближе ко мне, чем в ту ночь, когда он поведал о моей беременности.

– Кринок спрашивает, какие овощи предпочитает Ситрик.

– Не знаю: я не стряпала для него уже много лет. Пусть Кринок сама решает.

Бриан опустил взгляд на мой живот, и на мгновение он улыбнулся.

– Я подумываю пригласить в Киллало монахиню из Россманахера. Пусть пока поживет с нами. Твои роды уже близко.

– Какой нам прок от монашки?

– Кто-то ведь должен будет тебе помочь. Полагаю, ты не захочешь, чтобы роды у тебя принимала Фоула.

Я помотала головой. Боже мой, вот уж чего не хватало. Я и подумать об этом не могла: один ее вид вызывал у меня невероятное отвращение. Сейчас мне и без нее было тошно. К сожалению, мне так и не удалось распустить слух, что Фоула больна проказой, и она по-прежнему жила в Киллало, словно приблудная бешеная дворняжка. Я подумывала вновь посплетничать у нее за спиной – например, отцу Маркону, – но в последнее время Фоула перестала приходить на вечерние пиры, да и в дуне появлялась нечасто. У меня хватало забот и без нее.

– Что ж, – продолжил Бриан. – До того как к нам пришла Фоула, роженицам Киллало обычно помогали монахини.

– Мне они ни к чему. Я уже рожала и прекрасно знаю, как это происходит.

Король Бриан внимательно взглянул на меня. Я оставалась для него нерешенной загадкой – нежеланным подарком, с которым он не мог расстаться. А мне было нужно стать для него желанной… по крайней мере еще ненадолго. Пока я не узнаю наверняка, что мне ничто не угрожает.

– Дай мне знать, если передумаешь, – сказал он, разворачиваясь к двери.

– Бриан.

Он остановился на пороге.

– Прости меня. У меня скверное настроение. Беременность в моем возрасте… непростое испытание. Я не сомневаюсь, что у меня на душе станет куда спокойнее, когда я рожу здорового малыша.

Бриан едва заметно расслабил плечи. Когда он улыбнулся в следующий раз, я почувствовала в его взгляде искреннее тепло.

– С тех пор как мы поженились, ты проявлял ко мне доброту, – продолжила я. – А я ничем не заслужила такого отношения.

– Непросто начинать жизнь заново в незнакомом месте.

Он произнес эти неискренние слова без малейших раздумий. Бриан понимал все не хуже меня: на самом деле я даже не попыталась обрести здесь счастье. Не приложила ни малейших усилий, чтобы сделать Киллало своим новым домом.

– Да, непросто… но ведь это не оправдание. Как только ребенок появится на свет, я почувствую себя частью вашей семьи. Как думаешь, это чувство найдет отклик с твоей стороны?

Бриан задумался. Я сумела застать его врасплох. Для меня было совершенно очевидно, что он не питал ко мне любви, зато обожал своих детей – всех до единого. И наш будущий младенец заслуживал его любви не меньше остальных. В отличие от Амлафа, которому до самых младших отпрысков не было дела, у Бриана любви хватало на всех, и я знала, что мой ребенок не станет исключением.

– Если ты этого хочешь.

На сей раз его слова звучали увереннее. Вот и славно. Кивнув, я потянулась к золотым шпилькам, а затем склонила голову и улыбнулась настолько застенчиво, насколько это пристало женщине моего возраста.

– Спасибо, муж мой. Это многое для меня значит.

Бриан изучал меня еще пару мгновений, а затем покинул покои и закрыл дверь. Я уселась за стол и заколола волосы шпильками так, чтобы седые пряди сразу бросались в глаза. В последнюю очередь я нацепила золотую фибулу и серьги из гагата. Когда вернулась Орла, я была готова отправиться на пир.

Моя юная помощница подскочила ко мне с улыбкой на лице. Она радостно погладила мой живот и прочла молитву о благополучных родах, как и всякий раз, когда она заходила ко мне в покои.

– Доброе утро, малыш, – сказала Орла после молитвы, не сводя глаз с моего живота. – Все тебя очень-очень ждут.

Я понятия не имела, отчего она так радовалась скорому появлению моего ребенка, но спорить с ней не стала. Именно ей придется присматривать за младенцем, когда у меня не будет хватать сил – а я подозревала, что подобных случаев не избежать.

– Ты поговорила с кузиной?

– Да, и у нее по-прежнему есть молоко, – кивнула Орла. – Если у вас снова возникнут трудности, как в прошлый раз, кузина пообещала прийти и покормить младенца. Она сочтет это за честь.

Это известие меня воодушевило. Я совершенно точно собиралась заговорить о «трудностях» с грудным молоком. Мне не хотелось, чтобы ребенок привыкал к моей груди на целые месяцы. Если Томас вернется и мне понадобится сбежать из Киллало, я не хотела, чтобы у ребенка возникали сложности с кормлением. Узнав, что эту обязанность готов принять на себя кто-то другой, я поцеловала Орлу в щеку.

– Должно быть, вы ждете не дождетесь встречи с сыном, – заметила она. Судя по ее напряженному тону, остальные обитатели Киллало охотно подождали бы встречи с Ситриком и воинами Дублина еще столетие-другое, и Орла сказала это лишь из вежливости.

– О да, и с братом тоже. Семья – это самое главное в жизни.

Орла невнятно выразила согласие и помогла мне уложить волосы. Она расчесала мои густые кудри так, что темные волосы лоснились, а седые пряди рядом с ними блестели на свету.

Взглянув на свое отражение в серебряном блюде, я окончательно убедилась, что превратилась в королеву диких гусей. Это стоило отпраздновать.

– Орла, меня одолевает жажда. Принесешь мне что-нибудь выпить?

– Да, конечно. Сбегаю в чертоги за вином.

Не успела она выбежать из моих покоев, как тут же вернулась с горящими от возбуждения глазами.

– Они уже почти здесь! – Орла хлопнула в ладоши и поманила меня за собой.

Что ж, придется обойтись без вина.

– Кажется, ты очень рада нашим гостям, – заметила я, удивляясь подобному поведению. Когда Орла совсем недавно вспоминала викингов, у нее был довольно мрачный вид.

– Пусть я и знаю, что большинство жителей дуна не хочет их здесь видеть… из-за старых войн и всего такого… но я сама ведь никогда не видела викингов, а мне так хочется на них посмотреть. Сущая глупость, правда?

– Вовсе нет.

Орла взяла мою накидку у изножья кровати и надела мне на плечи, а затем открыла для меня дверь.

– Я так и знала, что вы меня поймете.

Я кивнула и неискренне улыбнулась, чтобы оправдать ее ожидания. На самом деле я испытывала невероятную тревогу, даже несмотря на недавний прилив хорошего настроения. Что-то обязательно пойдет не так. Или Малморда попытается отобрать у меня кинжал, или окажется, что Ситрику больше нет до меня никакого дела.

Пламя свечи, стоящей возле кровати, вдруг задрожало. Я почувствовала, как огонь потихоньку тянется к деревянной стойке. Пощипывание в пальцах и руках напоминало покалывание игл. Моя кровь закипела. Она желала предать огню весь этот дом. Она желала дать волю бурлящему внутри меня хаосу, чтобы он захватил меня с головой и вырвался наружу. Внезапно малыш зашевелился, упираясь кулачками и коленями в мои ребра, и пламя свечи тотчас взметнулось еще выше.

– Орла, – пробормотала я, ссутулив плечи, – принесешь мне молока? Ребенок снова шевелится.

Девица охотно помчалась наружу: она уже знала, как мне досаждала желчь во рту, когда малыш начинал двигаться. Усевшись на кровать, я попыталась усмирить свои нервы и воспользовалась даром, чтобы потушить свечу.

– Тихо, тихо, – прошептала я. Я не понимала, к кому обращалась: к себе самой, к малышу или к пламени?

Выровняв дыхание, я потерла живот и отбросила все лишние мысли, как и учила меня мать.

Когда Орла вернулась, мое внутреннее пламя уже погасло. Открыв глаза, я осознала, что теперь чувства захлестнули мою служанку.

– Я уж было подумала, что вы рожаете. – Она взяла меня за руку и помогла подняться с кровати. – Королева Гормлат, я весь день не буду отходить от вас ни на шаг. Если вам нужна будет помощь, сразу же дайте мне знать.

Я крепко обхватила ее ладонь в благодарность за эту доброту. Орла распахнула дверь, и перед выходом я в последний раз взглянула на свое отражение в умывальной чаше. Оно встретило меня белыми прядями в волосах и морщинами вокруг глаз.

Я выглядела идеально. Идеальнее некуда.

КИЛЛАЛО,

август 1000 г.

Фоула

– Ну скорее же, тетя Фоула! – Как только мы вышли из леса и добрались до окраины Киллало, Броккан схватил меня за руку. – Смотри, дублинцы уже на холме!

И мальчик помчался к дуну, возле ворот которого встречать гостей собралась целая толпа.

Я попыталась за ним угнаться, но боль в левой части тела мешала мне двигаться слишком быстро. Проследив за племянником взглядом, я увидела, как он пробрался сквозь толпу и оказался рядом с Лукрецией и Марией. Моя подруга стояла с высоко поднятой головой и прямой спиной. Превозмогая боль, я ускорила шаг, чтобы побыть рядом с ней в столь непростой миг, и добралась до ворот дуна в тот самый момент, когда на тропе показались первые викинги. Гостей было около полусотни, и все они ехали верхом, а замыкала процессию карета, запряженная четырьмя прекрасными серыми кобылами. Дублинцы носили роскошные одежды из шелка и меха, а на их поясах висели топоры и мечи. Добрый знак. Значит, они все же не привели с собой рабов. Лукреция бы этого не вынесла.

В голове процессии ехал Ситрик: именно он миновал нас первым. Броккан с открытым ртом таращился на предводителя дублинских викингов, который не нуждался в моем представлении. Ситрика было легко узнать по длинной черной бороде, блестящей на летнем солнце: точь-в-точь как его описывали в народных песнях. На плечах он носил огромный плащ из медвежьей шкуры, а каждый его палец украшало золотое кольцо. Рядом с ним ехал Малморда, владыка Ленстера и брат королевы Гормлат. Также я узнала еще одного викинга – Гиллу, лошадь которого шагала чуть позади. Лица остальных дублинцев казались мне размытым пятном: кого-то из них я уже видела раньше, а кого-то – нет.

Когда мимо нас проезжал крупный мужчина с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косу, Лукреция схватила меня за руку. Этот викинг то и дело выискивал взглядом молодых девушек, а затем его глаза нашли Лукрецию, и он плотоядно ухмыльнулся. Моя подруга вздрогнула, но не отвела взгляда, пока здоровяку самому не пришлось посмотреть на других всадников, которые уже замедляли ход. Кем бы ни был этот мужчина, Лукреция его узнала. Я решила, что однажды он причинил ей боль, и сжала ее ладонь еще крепче.

Лошади не желали тащить карету к воротам дуна вверх по склону, и она остановилась рядом с нами. Не дожидаясь, пока кучер начнет понукать животных, из кареты выскочила встрепанная Слойне и кинулась встречать старых друзей. Как и другие дублинцы, она носила шелка и меха, хотя от меня не укрылось, что под ее платьем свободного покроя прятался растущий живот. Жительницы Киллало встретили принцессу радостными объятиями.

– Как же хорошо снова оказаться дома, – вздохнула Слойне.

Пока она обнимала старых подруг, из ворот дуна вышли Бриан, Мурха и Тейг. При виде дочери король улыбнулся и долгое время не сводил с нее взгляда.

Ситрик взирал за семейным воссоединением с бесстрастным выражением: вероятно, он слишком привык быть в центре внимания. Когда он слез с лошади, его примеру последовал сначала Малморда, а затем и остальные дублинцы. Судя по выражениям их лиц, визит в Киллало был для них ничуть не более желанным, чем для Лукреции. Викинги обратили взгляды на дун, а некоторые пытались рассмотреть королевские чертоги через ворота крепости.

Как только из дуна вышла королева Гормлат, все любопытные взгляды тотчас переместились на нее. Я ожидала, что дублинцы помашут ей или поприветствуют радостными возгласами, но ничего подобного не произошло. Возможно, эта встреча получилась слишком формальной или же викингам было не по себе. Впрочем, и сама королева едва ли казалась воплощением дружелюбия. Она не улыбалась и едва взглянула на сына, который единственным из всех гостей поднял руку в знак приветствия. Я надеялась, что ее порадует встреча с семьей, но этого не случилось. Так или иначе, Гормлат остановилась рядом с мужем и протянула руки навстречу гостям:

– Сын мой Ситрик, брат мой Малморда, дублинцы и ленстерцы, я приветствую вас в доме моего мужа.

Она произносила эти заученные слова ровным вежливым тоном. Ситрик, все это время не сводивший взгляда с матери, едва заметно склонил голову. Король Бриан улыбнулся:

– Я, Бриан из клана Долкайш, владыка Манстера и король Леа Мога, приветствую вас в своем дуне. Вас ждут яства и вино. Добро пожаловать в Киллало.

Не дожидаясь мужа, Слойне помчалась вперед и угодила в объятия Мурхи и Тейга. Король Бриан подошел к своим детям и тоже обвил дочь руками, а затем повел ее в дун.

Подождав пару мгновений, королева развернулась и последовала за ними, покачнувшись под весом тяжелого живота. Тейг взял ее под руку, и они вместе направились к чертогам. Мне было жаль Гормлат. Она выглядела такой несчастной.

– Приветствую вас, друзья. После столь долгого путешествия из Ленстера и Дублина вам не помешает подкрепиться и отдохнуть. – Сказав это, Мурха жестом пригласил приезжих воинов следовать за ним. Он улыбнулся, расспрашивая их о том, как прошло путешествие, и это помогло им расслабиться куда больше, чем церемонные приветствия королевской четы. Юноши Киллало повели в конюшни их лошадей, а сами воины потянулись в чертоги, где их ждал пир. Глядя на викингов вблизи, я не могла не восхититься их роскошными одеждами. Я полагала, что Ситрик прибыл сюда еще и затем, чтобы покичиться богатствами Дублина и показать Бриану, что он был достойной парой для его дочери. Последним через ворота дуна прошел рослый викинг с косой. На прощанье он смерил Лукрецию еще одним сальным взглядом.

– Кто это? – спросила я подругу.

– Его зовут Ульф, – прошептала та дрожащим голосом. – Меня пленил его отец, и его семья владела мной, пока я жила в Дублине. – Лукреция повернулась ко мне. – Он настоящий злодей. Пообещай мне, что никогда не останешься с ним наедине.

– Обещаю, – заверила я, крепко сжав ее руку.

– По крайней мере, они не привезли с собой рабов, – добавила Лукреция. Она дышала тяжело и прерывисто, явно пытаясь успокоиться и совладать с непрошеными слезами, которые уже подступили к ее глазам. – Если бы в Киллало появились рабы… Не знаю, что бы я сделала.

Вздрогнув, она обернулась на ворота крепости. Вышедшая из дуна Кринок жестом позвала ее и остальных женщин помочь ей с подготовкой к пиру. Торжество этим вечером намечалось большое, и в чертогах нужна была каждая пара рук.

– Быть может, сегодня я помогу на кухне, а ты проведешь вечер с Марией и Фелицией? – предложила я.

– Я не могу тебя о таком просить. Ты – лекарь короля Бриана. Тебя пригласили наслаждаться пиром, а не носить блюда и кубки.

– Мне ведь все это не нужно. – Лукреция принялась со мной спорить, но я отказывалась слушать ее доводы. – Прошу тебя. Зачем тебе лишний раз встречаться с этим викингом? Ты прекрасно знаешь, что пиры мне не слишком-то по нраву.

Она взглянула мне в глаза и только затем кивнула:

– Спасибо тебе, Фоула. Ты чудесная подруга. Да, мне нужно собраться с силами. Завтра я смогу смотреть на него и других рабовладельцев с высоко поднятой головой, но сегодня предпочту побыть с дочерями. Я обязана рассказать им о своей жизни в Дублине, ничего не утаивая, чтобы предупредить их.

Я поцеловала Лукрецию в щеку, прекрасно понимая, что ее боль не могли заглушить никакие мои слова.

– Увидимся завтра.

Дождавшись, пока Лукреция с девочками доберутся до дома, я поднялась к воротам дуна и побрела к кострам для готовки. Кринок и женщины постарше уже раскладывали нарезанные овощи и мясо на длинные деревянные блюда, а девушки помоложе забирали их и несли в главный зал.

– А где Лукреция? – спросила меня Кринок, когда я подошла к ним.

– Она сегодня прийти не сможет, но я ее заменю.

– Королю это не понравится, – нахмурилась она. – Он приготовил для тебя место за своим столом. Ты ведь его лекарь.

– Уверена, что он не будет против. Ему наверняка захочется поговорить не со мной, а с нашими гостями. – Сказав это, я протянула руки к блюду с едой.

Прищурившись, Кринок заглянула в чертоги и закусила губу.

– Никто из наших женщин не желает прислуживать королю Ситрику и Малморде. Они винят их в смерти своих мужчин. Ты ведь не…

– Нет, конечно, – ответила я. – Я принесу им еду.

Многие обитательницы Киллало потеряли родных и близких в сражении при Гленмаме. Я прекрасно понимала, отчего они не испытывали желания общаться с человеком, возглавлявшим войско противника: мне и самой было непросто ухаживать за ранеными дублинцами после смерти Лонона. Теперь я отчетливо понимала, что примирить недавних врагов будет весьма непросто. Даже на пиру в честь этого союза мы сидели раздельно: манстерцы – в одной части зала, воины из Дублина и Ленстера – в другой. Единственным исключением был королевский стол, за которым пировали и король Бриан с семьей, и Ситрик с Малмордой. Остальным же требовалось время, дабы привыкнуть к новым союзникам. Мне тоже было непросто смотреть на дублинцев, но, если ценой мира была дружба со старыми врагами, я не боялась ее заплатить.

Кринок опустила блюдо с едой на мои вытянутые руки, и я крепко ухватила его пальцами. Тарелка оказалась тяжелой: ее нагрузили олениной, молодой бараниной и лососем. Стараясь не уронить блюдо, я поковыляла в чертоги. В центре за главным столом сидели король Бриан и королева Гормлат; Мурха, как обычно, расположился по правую руку от отца. Путь до королевского стола с тяжелым блюдом в руках оказался неблизким, и я призадумалась, не потому ли остальные женщины отказались от этой чести. Я смотрела себе под ноги и пыталась сосредоточиться на том, чтобы унять дрожь в руках, не потерять равновесие и не уронить еду.

– Позволь тебе помочь, Фоула.

Я подняла взгляд и увидела Мурху, который спешил мне навстречу. Он принял блюдо из моих рук и опустил на стол перед отцом. Мы впервые со дня святой Бригитты оказались так близко друг к другу, и я почувствовала, как мои щеки наливаются предательским румянцем.

– Спасибо, Мурха.

– Попроси Кринок, чтобы в следующий раз не клала так много еды. Оно же неподъемное.

Не найдя, что на это ответить, я кивнула и побрела обратно к поварам, где меня уже поджидало следующее блюдо: жареный лук, вареная капуста и морковь с медовым хлебом. Оно оказалось куда легче, и я подняла его с твердой намеренностью доказать Мурхе, что прекрасно могу справиться и сама. На сей раз мне удалось добраться до стола без дрожи в руках, и я как можно аккуратнее поставила блюдо на стол между Слойне и Ситриком.

– Фоула! – вскричала девушка, заметив меня. – Как ты?

– Все хорошо, Слойне, – улыбнулась я в ответ. – Надеюсь, и ты в добром здравии.

Она хихикнула и осторожно похлопала себя по животу. Настроение у нее было превосходное: вероятно, пир все-таки удастся на славу. Тейг, подкладывавший сестре на тарелку новые и новые куски мяса, тоже пребывал в отличном расположении духа.

– Я по тебе скучала, – добавила Слойне, когда я собралась было уйти. – Приходи завтра ко мне в покои – поболтаем.

– Только если не устанешь после пира, – с ухмылкой ответила я. – Сегодня же будут танцы, да?

Мой ответ заинтересовал Ситрика, но не успел он повернуться ко мне, как тут же отшатнулся при виде моих шрамов, проглатывая так и не произнесенные слова. Слойне все заметила, но предпочла не замечать поведения мужа.

– Плясать будем до упаду. Составишь мне компанию, Фоула? Как тогда, в Мите? Я собираюсь танцевать всю ночь напролет.

– Да, но не забывай, что танцор из меня никуды…

– Фоула.

Повернув голову, я встретилась взглядом с королевой Гормлат, и она натянуто мне улыбнулась.

– Фоула, принеси, пожалуйста, вина для моего брата. Передай Кринок, что этот сорт никуда не годится, и найдите нам хорошее вино из Дублина. А мне самой нужно выпить молока: ребенок снова шевелится, и у меня крутит в животе.

Я и поверить не могла, каким вежливым тоном она все это сказала. До сей поры я предполагала, что королева по-прежнему подозревала во мне прокаженную, но, видимо, она уже успела убедиться в своей неправоте. Иначе разве стала бы она просить меня принести вино ее брату?

– Да, королева Гормлат.

Бриан кивнул:

– И мне принеси вина, Фоула.

Я дошла до столов у дальней стены чертогов, на которых стояли кувшины с вином и чаши с молоком, а затем вернулась к королевской чете.

– Благодарю, Фоула, – произнесла королева, когда я поставила молоко рядом с ней. Неискренне улыбнувшись мне еще раз, она продолжила беседу с королем Малмордой. Тот как раз заверял сестру, что она выглядит просто неотразимо, но я-то видела, что его взгляд то и дело украдкой падал на белые пряди Гормлат. С тех пор как она прибыла в Манстер, ее волосы начали седеть, а кожа вокруг глаз и губ – покрываться морщинками. Говорят, дети крадут красоту у матери, пока растут в ее утробе. Гормлат по-прежнему оставалась привлекательной женщиной, но время и возраст не щадили никого. Я надеялась, что король Малморда сумеет скрыть свой интерес к сединам королевы: если она поймает его любопытный взгляд, ей едва ли это придется по нраву.

Как только гости утолили голод и жажду, пришло время танцевать. Слойне пригласила меня. Она начала смеяться даже раньше, чем музыканты взялись за инструменты, а глаза ее вовсю блестели. Я уже успела выучить местные танцы, пусть даже ни с кем ни разу и не станцевала за все это время. Несмотря на боль в ноге и плече, я приложила все усилия, чтобы не отставать от заданного музыкой ритма.

Этот танец был замысловатым. Сначала каждый участник вставал напротив партнера. Пока играла музыка, эти две шеренги двигались взад-вперед, а затем кружились вокруг последней пары справа. Когда музыканты ускоряли ритм, все сходились в центре и выстраивались в живую арку, а каждая пара участников по очереди пробегала через нее, вставала в конце и тоже вздымала руки. Как только все танцоры проходили через арку, танец завершался.

Мы со Слойне несколько раз подходили друг к другу и пятились назад, а затем другие танцоры начали двигаться в разные стороны от нас. Я обнаружила, что напротив меня оказался Мурха, а его партнерша, Кринок, стояла по мою правую руку. Слойне с ухмылкой ткнула в брата пальцем, ведь он в кои-то веки принял участие в танце. Я помнила, что Мурхе не нравилось ни с кем танцевать: каждая его партнерша рассчитывала, что за этим последует предложение руки и сердца. Впрочем, с Кринок такой опасности возникнуть не могло: она была замужней женщиной, и Мурха дружил с ее супругом. Подрик стоял у очага, притоптывая в ритм музыке, и поддерживал жену радостными криками, когда наступал ее черед проходить через арку.

До чего же странно было оказаться так близко к Мурхе. Когда я кружила вокруг них с Кринок, у меня встали дыбом волоски на руках. Пожалуй, поэтому всем и нравились танцы: мы могли наслаждаться близостью с другим человеком без нужды в словах.

Выбравшись из дуна, я обнаружила перед воротами Мурху и замерла на месте. Меня удивило, что он сумел улизнуть с пира даже раньше меня.

– Добрый вечер, Мурха.

Я даже умудрилась произнести это четко и без запинок. Обернув шерстяной платок вокруг плеч, я ускорила шаг и направилась в сторону дома.

– Я тебя ждал, – тихо молвил он, и я обернулась. – Я догадывался, что ты захочешь уйти, как только потанцуешь со Слойне.

Он так хорошо меня знал. От этого осознания у меня екнуло сердце.

– Тебе нездоровится? – спросила я.

– Нет, все хорошо. – Мурха вышел на тропу рядом со мной. – Я просто хотел сказать тебе, что по-прежнему считаю тебя своим другом. Здесь ничего не изменилось и никогда не изменится. Неужели мы не сможем общаться так же, как прежде?

Я хотела этого больше всего на свете, но не желала постоянно жить во лжи.

– А еще я хотел извиниться за то, что наговорил тебе во время праздника. И за то, что все последующие месяцы держался в стороне.

– Тебе не за что извиняться. Я тоже держалась в стороне. Мне было…

– Неловко? – закончил Мурха, и застенчивая улыбка на его губах намекнула, что сам он испытывал то же чувство. Я кивнула. – Полагаю, не каждый день тебе доводится отказывать принцу.

– Нет, не каждый, – ответила я. – Всего-то раз в пару лет.

Мурха расхохотался.

– Давай забудем обо всем этом. Давай ты снова будешь рассказывать мне о том, что я делаю неправильно, как в старые добрые времена. Это мне нравилось куда больше, чем вообще с тобой не разговаривать.

– Ну что ж, тогда – друзья, – ответила я, улыбаясь.

– Друзья. У меня есть… – Он умолк, заслышав, как кто-то зовет его по имени. Я не разобрала, чей это был голос: скорее Тейга или Охи, чем короля Бриана. Пока в дуне гостили викинги, принцу полагалось общаться с ними, а не со мной.

– Тебе пора обратно?

– Придется, – вздохнул Мурха и взглянул в сторону дуна. Ситрик и Ульф стояли возле ворот и указывали куда-то за реку. Ему нужно было идти и развлекать гостей, которых он сам же и пригласил.

– Остерегайся вон того викинга, – шепнула я. – Ульфа.

– Высокого?

– Да. Лукреция говорит, что он невероятно жесток.

– Это он ею владел?

Я кивнула.

– И поэтому она не пришла на пир?

– Да.

– Я как раз хотел с тобой об этом поговорить. Когда на церемонии в честь Имболка Лукреция не захотела приглашать дублинцев, я так и думал, что причина кроется именно в этом. Завтра мне придется покинуть Киллало с дублинскими корабелами, но мне пришло в голову, как я могу ей помочь.

– Я слушаю.

– Корабли будут строить в устье Шаннон: мы уже приготовили там всю необходимую древесину. Ситрик и его корабелы отправятся с нами, а остальные дублинцы – в том числе Ульф – останутся здесь.

– Почему?

Мурха опустил взгляд.

– Они что, заложники?

– Я бы сказал, просто гости.

Впрочем, выражение его лица не оставляло сомнений, что дублинцам предстояло стать именно заложниками. В этом случае у Ситрика не останется выбора, кроме как сдержать слово и обучить мастеров короля Бриана корабельному делу викингов. Тем не менее это означало, что Ульф может задержаться в Киллало на долгие месяцы.

– Лукреция не выдержит столько…

– Знаю. Поэтому я попрошу ее отправиться с нами и готовить еду для корабелов. Пусть и Марию с Фелицией возьмет с собой, если захочет. Но если я позову только ее семью, она сразу поймет, что я затеваю, поэтому я бы хотел, чтобы и ты отправилась с нами.

– Я? Зачем?

– Говорят, корабельное дело опасно для здоровья.

Мне не нравилась мысль о том, что придется покинуть Киллало, но я была готова на что угодно, лишь бы помочь Лукреции. Вспомнив о том, какой напуганной она выглядела во время прибытия дублинцев, я не могла и подумать о том, чтобы оставлять ее с Ульфом на несколько месяцев.

– Хорошо, я отправлюсь с вами.

– Тарлах тоже, поэтому, полагаю, лучше тебе взять с собой Броккана.

– Ага, – улыбнулась я. – Начинаю понимать, для чего меня позвали на самом деле.

Мурха покачал головой:

– Ты же знаешь, что это не так.

– Совсем-совсем не так? Или немножечко так?

Он усмехнулся и пожал плечами, а затем направился обратно в дун. Ситрик и Ульф повернулись к Мурхе, и он присоединился к их беседе. Таков уж удел королей и их наследников. Пусть даже всего полгода назад манстерцы и дублинцы враждовали, сегодня их владыки чтили перемирие и показывали остальным, что с недавним противником необходимо найти общий язык.

И это приносило плоды. В Ирландии царил мир.

По крайней мере пока.

КИЛЛАЛО,

август 1000 г.

Гормлат

Во время пира Малморда то и дело пристально глядел на меня, изучая мои седины. Прищуренные глаза и нахмуренный лоб брата не оставляли сомнений: его переполняло желание разобраться, что же за уловку я придумала. Накрутив седую прядь на палец, я украдкой покосилась на брата. Он нахмурился и поспешно отвернулся – точь-в-точь как в детстве, когда он не мог понять, чего же хочет отец. Тогда Малморда любил покричать и повздорить с теми, кто попадался ему под руку. Сегодня же все обстояло иначе. Сегодня ему приходилось мириться с невыносимым ожиданием.

С наступлением ночи музыканты затихли, и праздник постепенно начал подходить к концу. Гости и родственники короля разошлись по своим покоям, и за главным столом остались лишь сам Бриан, Мурха, Тейг, Малморда, Ситрик и я, а за другим столом, неподалеку от очага у дальней стены зала, сидели Слойне и ее друзья.

– У нас интересные новости, – сказал Малморда моему мужу.

Ситрик наклонился к Бриану:

– После битвы при Гленмаме Шехналл вступил в переговоры с королями Улада и Брейфне. Да и с северными О'Нилами тоже.

Король Бриан ответил на известия сдержанным кивком.

– Шехналл просит их заключить с ним союз, чтобы победить тебя, – продолжил Ситрик. – Он желает вновь стать верховным королем всей Ирландии.

Бриан ничем не выказал ни удивления, ни раздражения. Из всех его достойных восхищения качеств непроницаемость раздражала собеседников больше всего. Наконец он наклонился вперед и отодвинул в сторону кубок с элем.

– Я знаю.

Он взглянул на Слойне, которая грела руки у очага. Когда дочь что-то сказала подругам и те дружно расхохотались, Бриан тоже улыбнулся, словно до известий Малморды и Ситрика ему не было никакого дела. Притворялся ли он? Было ли ему известно о замыслах Шехналла на самом деле? Или же Бриан просто желал казаться сведущим? Я не припоминала, чтобы в последнее время к нам прибывали посланники с севера.

– А слышал ли ты, – продолжил Малморда, которого настолько распирало от желания поделиться новостями, что он не обращал внимания на невозмутимость Бриана, – что Шехналл пообещал Флаэртаху, наследнику вождя О'Нилов, отдать корону его дядюшке, если О'Нилы согласятся объединиться и пойти на тебя войной?

Бриан и Мурха переглянулись. Отец откинулся на спинку стула, а сын ухмыльнулся. Как же они были похожи друг на друга этим нежеланием выставлять чувства напоказ. Так знали они о замыслах Шехналла или нет?

Их выдал Тейг, который покосился на отца с удивленным видом. Нет, ничего они не знали. Поведение младшего сына не укрылась и от Малморды.

– Убить тебя для него важнее, чем править Ирландией, – рассмеялся он. – Вот как сильно он тебя ненавидит. Отчаявшийся вздорный старик, который почти лишился могущества.

– А это значит, что пора преподать ему урок, – добавил Ситрик, поглаживая бороду.

Подобной озлобленности в его голосе я раньше не слышала. Значит, Ситрик мало-помалу понимал, как непросто быть королем, когда войны складываются не в твою пользу, и учился, как следует поступать с предателями. Если бы он усвоил этот урок чуть раньше – когда Олаф заявил, что покидает Дублин, мы бы сейчас не сидели в манстерском дуне. Ситрик продолжал мрачно глядеть в свой кубок, а Мурха внимательно за ним наблюдал. Ах, если бы только мой сын умел скрывать свои чувства. Его мысли были написаны прямо на лице, и ни Бриану, ни Малморде не составляло труда использовать его в собственных целях.

Неужели Ситрик всегда был таким глупцом? Неужели его подвела мать, которая постоянно нуждалась в любви и одобрении? Онгвен уже оставила его в дураках. Следующим на очереди был Гилла, если только Ситрик не научится осмотрительности. Теперь же он раскрыл все свои карты и перед Брианом. Мне не стоило так переживать. Ситрик предал меня, но я до сих не могла подавить остатки материнских чувств. Я так хотела защитить его от мира, который желал ему только зла.

– Что же ответили уладские правители? – спросила я и тайком ущипнула Ситрика за ногу.

Взглянув на меня, он принял невозмутимый вид.

– Они ответили отказом, – рассмеялся Малморда. – Даже им надоело прислуживать Шехналлу. – Он взглянул на моего мужа – уже без тени улыбки. – Тебе стоит напасть на него, пока он не напал на тебя.

– Нет, я так не думаю, – покачал головой Бриан.

– Тогда он решит, что ты слаб, – ответил Ситрик, глядя тестю в глаза.

Бриан встретился с ним взглядом. В его глазах мелькнула искорка неодобрения, которая тут же исчезла, уступая место привычному бесстрастному взору.

– Готовы ли твои мастера построить для меня корабли?

Ситрик кивнул.

– Завтра мы с Фальком отправимся в путь, чтобы проследить за строительством твоего нового флота. Я взял с собой тридцать лучших корабелов во всем Дублине и отправил к устью Шаннон рабочих, чтобы помочь им. Если твои люди приготовили древесину, в точности как велел Фальк, корабли будут готовы уже к весне.

– Жду с нетерпением, – ответил Бриан.

Малморда потряс пальцем и рассмеялся:

– Так, значит, ты все же собираешься сразиться с Шехналлом. Отправить войско вверх по реке и застать его врасплох.

– Нет. – Бриан плеснул себе еще немного вина. Каждое его движение было неспешным и целенаправленным. Он вновь взглянул на моего брата, лишь когда опустил кувшин на стол. – Война меня не интересует. Куда охотнее я предпочту выгодно продать драгоценные камни и меха, захваченные в Дублине. Вожди О'Нилов не позволяли викингам укрепиться на их территории и не желают с ними торговать. А вот со мной – захотят.

Ситрик не смог скрыть своего разочарования, а Малморда лишь рассмеялся:

– Король Бриан, мы же теперь одна семья. – Он хлопнул Тейга по плечу. – Зачем нам хранить друг от друга секреты?

Мурха закатил глаза:

– У нас нет никаких секретов.

– Еще как есть. Корабли Ситрика нужны вам, чтобы напасть на северян. Неужели нельзя так и сказать? – Глаза брата блестели. – Я хочу убить Шехналла. Видите, как просто говорить правду? Хотите попробовать?

– Мне претит лгать. – Темно-голубые глаза Мурхи блеснули опасным огнем. – Корабли нам нужны для торговли с севером. Вот и все.

– Тогда зачем же вам такие большие суда? – Малморда потер кольцо на левой руке. Не дождавшись ответа ни от Бриана, ни от Мурхи, он вздохнул. – Нам с Ситриком Шехналл отнюдь не по нраву. Он трус и лжец. Дублинцы и ленстерцы ничего не должны северным О'Нилам, которые взирают на нас свысока. Вот вам еще немного правды.

– В кои-то веки.

Мурха нахмурился, сразу же пожалев о том, что произнес это вслух. Впрочем, Малморда нисколько не обиделся, а лишь рассмеялся еще сильнее. Вот уж кому не было равных в умении раздражать и дразнить собеседника. Даже Мурха мак Бриан не мог защититься от его выпадов.

– А вот и долгожданная искренность, Мурха. Я тобой горжусь. – Он поднял бокал с вином. – Прошу, продолжай.

Мурха цокнул языком:

– Если Шехналл – трус, то уж ты – и подавно. Ты ослепил Доннаху, потому что не смог одолеть его в бою. Ты укрылся на тисовом дереве, потому что не смог победить меня.

– Все это верно, – согласился Малморда. – Я действительно от тебя спрятался, ведь всем известно, какой ты грозный воин. Я обесчестил себя ради своего народа.

– «Обесчестил себя ради своего народа», – фыркнул Тейг. – Никогда на моей памяти ни один король такого не говорил.

– Доннаха и его семья скверно обошлись с моими родичами, – отозвался Малморда. – Наши с ним кланы нанесли друг другу немало обид, о которых вам неизвестно. Став королем, я положил этому конец. Если бы я позволил тебе сразить меня, клан О'Дунхада по-прежнему правил бы Ленстером, а мои сородичи страдали бы и дальше. Теперь все по-другому.

На сей раз настал черед Мурхи расхохотаться.

– Значит, ты обесчестил себя, чтобы защитить свой народ. Вот оно как. Поверить не могу, что я так долго заблуждался на твой счет.

Малморда вновь поднял бокал:

– Поживем – увидим, Мурха. Я знаю, что ты обо мне скверного мнения. Все изменится, когда ты поймешь вот что: когда мы станем друзьями, в Ирландии настанет мир. Я – всего один человек. Уж лучше пусть люди думают плохо обо мне, пока мои родичи процветают, чем наоборот.

О да, красноречие всегда было сильной стороной брата. Отчасти Малморда унаследовал это от отца, тогда как нашей матери не было равных в умении слагать замысловатые истории. Мурха, несмотря на всю свою горделивость и самоуверенность, теперь и не знал, что думать.

Ситрик опустил кубок на стол. Он тоже внимательно наблюдал за дядей, и теперь его голос звучал куда спокойнее:

– Мы должны стать союзниками. Ирландию не следует делить между тобой и Шехналлом. – Он взглянул тестю в глаза. – Верховным королем должен быть ты.

– Да неужели? – Бриан криво усмехнулся.

– Отчего бы и нет? – Голос Ситрика дрогнул, и он набрал воздуха в грудь, чтобы успокоиться. – Если к твоей армии примкнут войска Ленстера и Дублина, победа тебе обеспечена.

Король Бриан вздохнул.

– Сейчас Шехналлу не удается объединить северян под своими знаменами, поскольку они видят, что он слишком слаб, и никуда не торопятся. Если же мы посягнем на верховную власть, все изменится в мгновение ока. Викингам неспроста не удалось основать на севере ни единого порта. Там обитают свирепые воины. Их кланы грызутся между собой, как сварливые псы, но, заметив врага, они превращаются в грозную волчью стаю.

Малморда откинулся на спинку стула.

– Да, ты прав. Все, что их интересует, – это ратное дело. Именно поэтому они и плетутся позади остальной Ирландии. Английские поэты сравнивают уладцев с варварами и заявляют, что даже викинги теперь более цивилизованный народ, чем они. Они жалуются, что ирландские северяне не пустили Господа в свои сердца. Некогда уладцы были верховными королями, а теперь владеют всего половиной острова. – Он подмигнул мне. – А совсем скоро, как только у тебя появится флот, они лишатся и этого. Если они пожелают и дальше чем-то владеть, им придется спускаться под землю, как Туата Де Дананн. Владыки грязи. Владыки дешевого пойла и голых скал.

– Ты слишком рано списываешь их со счетов. К тому же английские поэты сочиняют то, что им велят английские короли. – Мурха сжал пустую кружку в руке, и на его предплечье проступили вены. – Все, что ты нам поведал, мы знали и без тебя.

– Не все, – покачал головой Малморда.

– Но достаточно.

– Если вы действительно хотите, чтобы нас связывали не только торговые соглашения, проявите себя, – молвил король Бриан привычным спокойным тоном, в котором на сей раз прозвучали жесткие нотки.

– Скажи нам, как это сделать.

– Скажу, – ответил он. – Но всему свое время. И если вы докажете свою верность, мы обсудим и возможный союз. – Сказав это, он вскочил и кивнул Малморде с Ситриком. – Хватит уже разговоров о войне. Сегодня семейный праздник, и я желаю провести время со своей дочерью.

И Бриан направился к столу, за которым сидели Слойне и ее подруги. Тейг ушел вместе с ним.

Мурха тоже встал из-за стола.

– Доброй ночи, – сказал он мне и покосился на моих брата и сына. – Вам наверняка есть что обсудить.

– Какой самодовольный ублюдок, – проворчал Ситрик, как только Мурха покинул чертоги.

– Говори тише, сын. Здесь и у стен есть уши.

Он пожал плечами.

– Что, не хочешь пообщаться с женой?

Как я и ожидала, желанием провести время со Слойне Ситрик не горел. Бриан и Тейг смеялись, улыбались, обнимали девушку и целовали ее в обе щеки. Самому Ситрику таких улыбок никогда не перепадало.

– С женой я и так постоянно общаюсь, а вот с матерью не встречался почти год.

– Писать ты ей тоже не писал.

– А ты не писала мне.

– Хватит ссориться. Это же скука смертная. – Малморда налил нам еще вина и поднял свой кубок. – Мы – одна семья, а семье полагается держаться вместе. – Произнося это, он смотрел прямо на меня, и его взгляд вновь задержался на сединах. – А даже если мы друг другу и не нравимся, то хотя бы притворяемся, что это так.

– Прости меня, мама, – сказал Ситрик чуть позже. – Мне не следовало выдавать тебя за Бриана.

Пусть я и не рассчитывала получить от сына извинения, его слова согрели мне душу. Что ж, раз уж этим вечером мы вознамерились говорить правду, мне тоже было что сказать.

– Твои поступки сделали тебя слабым, Ситрик. Ты – король Дублина, но ты молод и женат на ирландке. Христиане обрели в твоем городе слишком много влияния, а в затылок тебе вовсю дышит Гилла. Будь осторожен, ведь теперь в твоих чертогах некому слушать, о чем шепчутся за твоей спиной. Харальд мертв, а от меня ты избавился.

– Я начинаю это осознавать, – признался он, пригубив вина. – Гилла вырос за пределами Дублина: лишь поэтому воины по-прежнему относятся к нему настороженно. Иначе, полагаю, он бы уже стал королем.

– Если ты проиграешь еще одну битву, они найдут другого короля. Гилла – не единственный твой соперник. – Я взглянула на викингов, которые о чем-то беседовали возле выхода из чертогов. Такой богатый человек, как Ульф, при желании мог создать для Ситрика немало проблем.

Проследив за моим взглядом, Ситрик вздохнул:

– Все наладится, как только… как только я сумею проявить себя в бою и доказать, что боги по-прежнему благоволят мне. Увы, – он покосился на Бриана, – твой супруг ни с кем сражаться не желает.

Я понимала, о чем говорил сын. Викингам были не по нраву короли, которые восседали на троне без дела. Боги предпочитали таким трусам тех, кто был способен их развлечь. Да, Ситрик нуждался в битве, в которой он мог бы одержать верх.

Малморда наклонился поближе к нам.

– У короля Бриана на уме один только мир, а Шехналл сейчас – раненый зверь, которого покинули союзники. Похоже, что войны так и не случится. И тем не менее ты прав. Ты обязан одержать победу.

– В битве, которой не будет?

Я понизила голос и тоже наклонилась вперед:

– Значит, нужно сделать так, чтобы она случилась. Подыщи Шехналлу нового друга. Он уже настолько отчаялся, что охотно пойдет на Бриана войной, если почует хоть малейший шанс на победу. Даже если к нему не примкнут О'Нилы, под его знамена встанет кто-то другой. Найди для него слабого союзника, которого сможешь одолеть. Так ты обретешь славу, о которой мечтаешь, а заодно и докажешь Бриану, что он может тебе доверять. Убьешь двух зайцев одним ударом.

Ситрик собирался было что-то сказать, но Малморда быстро поднял руку:

– Предоставь это мне, племянник. У меня есть кое-что на уме. – И он указал на стены чертогов, напоминая, что нас могут подслушивать. Ситрик кивнул.

Я развернулась в кресле и взглянула на невестку, которая в этот момент целовала Бриана в щеку.

– Ступай к Слойне и извинись перед ней, что бы ты там ни натворил, – велела я Ситрику. – Пусть ее отец увидит, что ты прикладываешь усилия.

– Послушать ее, так я много чего натворил. Всего и не упомнишь.

– Это ведь просто жена, – встрял Малморда. – Не иди на поводу у сердца. Я ведь тебе уже говорил: жены нужны, чтобы рожать сыновей, а не для любви. Будь с ней добрее, делай ей комплименты и проводи время с детьми, а больше ничем голову не забивай. Хочешь любви и страсти – найди себе другую женщину. В Дублине их хватает, да и по всему миру тоже.

– Потаскухи притворяются, будто любят тебя, но думают лишь о золоте, а викингские девки хотят стать второй женой. – Хмурый вид Ситрика наконец озарила улыбка. – Похоже, эту проблему никак не решить.

– Ну, раз ты так быстро опускаешь руки, ничем не могу тебе помочь, – фыркнул Малморда. – Если постараешься, то наверняка подыщешь себе смазливую пастушку или молоденькую монашку, которой опостылело затворничество.

– Нет, мне нужно не это. Я хочу найти… любовь. Чтобы меня любили за то, кто я на самом деле. Как Фригга любила Харальда.

– Фригга? – Я цокнула языком. – Ну и отчаялся же ты, если твой идеал женщины – это Фригга.

– Не из-за внешности, а из-за того, как она души не чаяла в Харальде. Боги! Ты ведь помнишь, как она то злилась на него, то бросалась целовать? Когда он слег с лихорадкой, она кормила его бульоном каждый час и постоянно сидела рядом. Когда…

– Ситрик, ты уже не мальчик, – резко перебила его я. – Пора бы и вырасти. Как думаешь, тот бульон сварила только любовь или еще и то, что Фригге нужно было как-то кормить и одевать семерых детей?

Ситрик покачал головой:

– Нет, ты ошибаешься. Она действительно любила Харальда.

– Любить-то любила, но и нуждалась в нем. – Я кивнула на Слойне, которая обхватила руками растущий живот. – Эта тебя никогда не полюбит, но тебе следует не забывать, кто ее отец, и обращаться с ней добрее. А любовь… Знаешь, сынок, с любовью не все так просто. Она приходит к нам совсем ненадолго и может исчезнуть в любой миг. Слишком много размышлять о любви – удел глупцов. Либо ожесточи сердце и научись обходиться без нее, либо научись довольствоваться притворством.

– И стать такой же холодной, как ты, мама?

– О нет. Еще холоднее.

Я встретилась с ним взглядом и поняла, что глубоко внутри этого взрослого мужчины по-прежнему прятался маленький мальчик. Когда-то я любила этого мальчика, и чувство было взаимным. Я медленно поднесла руку Ситрика к губам и поцеловала его грубую кожу. А ведь когда-то она была гладкой, как шелк. В те годы он так любил смеяться и верещать от радости, а я была его единственным другом. Когда же минули эти дни? Я затруднялась вспомнить.

Опустив руку Ситрика ему на колени, я продолжила:

– Мне неприятно это говорить, но поступай так, как предлагает Малморда. По крайней мере, будь к ней добрее. Так твоя жизнь станет проще.

– Хорошо. Постараюсь.

Обрадовавшись, что сын прислушался ко мне, я подсела чуть ближе:

– На этот раз мы затеваем долгую игру, и Слойне – это ее часть. Если дочь начнет тебе доверять, ее примеру последует и отец. – Я понизила голос до едва слышного шепота. – Мы живем в эпоху войн. Совсем скоро тебе вновь предстоит оказаться в стене щитов, но перед этим ты должен сделать Дублин сильнее. Убедись, что город готов к любым испытаниям. Вот почему боги дали тебе еще один шанс. Не трать его впустую за поисками любви. Ты – воитель; ты – Гектор, а не Парис.

Ситрик кивнул, поднялся из-за стола и направился к жене, выдавив из себя улыбку. Подойдя к Слойне, он положил руку ей на живот. Дочь Бриана молча наблюдала за ним: улыбки на ее лице так и не появилось, но, по крайней мере, с него исчез этот застенчиво-хмурый вид.

– Пойдем, Слойне, – произнес Ситрик. – По тебе этого не скажешь, но долгое путешествие наверняка тебя утомило.

Слойне улыбнулась, взяла его за руку и пожелала родственникам спокойной ночи.

Глядя им вслед, Малморда ухмыльнулся:

– Ох уж эти юные влюбленные.

– Ты сам-то знавал любовь?

– Знавал, и не единожды.

Я закатила глаза:

– Да ты никого никогда не любил больше себя самого.

– Отчего же? Хотя бы день-другой… Пару раз, в младые годы… – Малморда пожал плечами. Судя по задумчивому виду, он всерьез обдумывал мои слова. А затем он вновь повернулся ко мне и дернул за волосы. – Как тебе это удалось? Выглядит неплохо.

Значит, ходить вокруг да около мы перестали.

– О… Готова поспорить, ты изнываешь от любопытства.

– Изнываю. Борода не сможет скрывать мою молодость вечно. В самые ближайшие годы мне понадобится несколько седин, да и морщинка-другая не повредит. – Он дотронулся пальцем до кожи вокруг моих глаз.

Я отстранилась:

– Ну уж нет. Придется тебе подождать моего ответа. Я все объясню позже.

Малморда нехотя кивнул:

– Что ж, тогда до завтра, милая моя сестрица.

И он направился к выходу из чертогов: в дуне уже подготовили покои для гостей. По пути Малморда то и дело поглядывал на молоденьких девушек, которые убирали со столов остатки еды. Я рассмеялась: пять жен, бесчисленные любовницы, а ему все мало. Малморде всегда хотелось заполучить еще одну.

Я опустила взгляд на золотое кольцо, украшавшее мой палец, – подарок от Амлафа. Затем – на серебряное кольцо, что я носила на большом пальце. Его вручил мне Бриан в день нашей свадьбы. Я не испытывала чувств ни к первому, ни ко второму мужу, и прошло уже много лет с тех пор, как сердце мое трепетало при мысли о мужчине. Закрыв глаза, я вспомнила, как на меня иногда смотрел Олаф. Да, его взгляд был мертвее мертвого, как и его черствое сердце, но я не сомневалась, что он меня желал. Вот чего я хотела. Вот почему я вспоминала о нем, когда делила ложе с Брианом в ночь нашей свадьбы и когда засыпала одна. Однажды я вновь почувствую на себе подобные взгляды, когда Ирландия будет принадлежать фоморам.

Но не сейчас.

Желать любви в это время – все равно что ждать солнца дождливым днем, и облака над моей головой рассеются еще не скоро.

ПО ПУТИ В КИЛЛ-РОЙШ,

сентябрь 1000 г.

Фоула

Моя лошадь неспешно брела по грунтовой тропе вдоль реки Шаннон. Мы направлялись на юг, к лагерю корабелов в Килл-Ройше, и до конца путешествия оставался всего один день. Наш отряд двигался медленнее, чем мы задумывали изначально, и Мурха настоял на том, чтобы его плотники и корабелы Ситрика в первый же день поехали вперед. Строительство кораблей должно было начаться как можно скорее, но Мурха быстро осознал, что Тарлах и Броккан не способны выдерживать заданный им ритм. Ситрик, Фальк и Колгу предпочли остаться с Мурхой: я подозревала, что Ситрик сделал это из чувства долга, нежели из искреннего желания.

Это путешествие казалось мне долгим, но не слишком утомительным. Время от времени я замечала, как над нами кружит Шенна. Я радовалась, что ворон более не наблюдает за мной каждый день и каждую ночь, но меня продолжало тревожить осознание, что он мог вернуться в любой миг.

Мы с Лукрецией, Марией и Фелицией тоже остались в медленной части отряда и сегодня ехали бок о бок. Сестры болтали друг с другом, то и дело поглядывая на Колгу, который ехал впереди с Мурхой, Тарлахом, Брокканом и остальными. Время от времени юноша оборачивался на девушек с улыбкой до ушей, и те принимались хихикать, но если Фелиция вскоре отвлекалась на что-то иное, то Мария не сводила с него глаз еще очень долго.

Лукреция молча смотрела себе под ноги невидящим печальным взглядом. Иногда она говорила с дочерями или отвечала на мои вопросы, но большую часть времени ее занимали собственные мысли. Когда Лукреция позволяла им захлестнуть ее с головой, ее улыбка исчезала, а в уголках глаз проступали слезы. Я надеялась, что здесь – вдали от Ульфа, вместе с Марией и Фелицией – она почувствует себя лучше, но с тех пор, как мы покинули Киллало, ее настроение только пошло на спад.

– Хочешь медового хлеба, Лукреция? – Я похлопала по седельной сумке, в которой лежала буханка, испеченная мною минувшим утром. – Нескромно скажу, что получилось сущее объедение.

Подруга подняла голову и протянула руку:

– Объедение, говоришь? Посмотрим, оправдаются ли мои ожидания.

Я вручила Лукреции ломоть и с интересом проследила за ней. Подруга одобряюще хмыкнула и улыбнулась, вытирая крошки с губ изящными руками. Я заметила, как дрожат ее пальцы.

Чтобы дочери Лукреции меня не услышали, я подвела лошадь поближе к ней и спросила:

– Не желаешь поделиться, что тебя так тревожит?

Лукреция помотала головой.

– Дело в Ситрике? Или Фальке? Ты от них тоже натерпелась?

– Нет. Ситрик в те годы был еще маленьким, а с Фальком я и вовсе не знакома.

Она покрепче вцепилась в удила.

– Значит, речь о Марии и Колгу?

Лукреция вздохнула, заметно поникнув.

– Перед тем как мы уехали из Киллало, он попросил ее руки, и я дала согласие. Он хороший парень, и я за них рада… А еще рада, что Мария сама выбрала мужа: я всегда на это надеялась. – Она невесело улыбнулась. – Но перед тем как Колгу сделает предложение самой Марии, с ней хочет встретиться его мать.

– А Мария об этом знает? – Я взглянула на ее старшую дочь, которая продолжала безмятежно болтать с сестрой, широко улыбаясь.

Лукреция кивнула:

– Да, она ждет не дождется этой встречи. Полагаю, я должна радоваться, что это вообще случится. У меня-то самой не было возможности… – Она умолкла и снова нахмурилась, покосившись на Ситрика и Фалька.

– Она ведь уедет не слишком далеко, – заметила я, пытаясь угадать, что терзает подругу. – И будет навещать вас, когда…

– Дело не в этом. – По щеке Лукреции скатилась слеза. – Семья Колгу живет на побережье. Если викинги или другие кланы снова начнут устраивать набеги, первым делом пострадают именно они. Враги поднимутся вверх по реке и перебьют их всех.

– Нам нужно верить, что в Ирландии установился долгий мир. – Я указала на Мурху и Ситрика, которые ехали бок о бок чуть впереди. – Если они сдержат слово, то Мария, Фелиция… да и Броккан тоже познают мирные дни.

Лукреция взглянула сначала на Колгу, а затем – на дочерей и поджала губы. Смахнув слезы со щек, она сделала глубокий вдох и улыбнулась.

– Так, девочки, над чем это мы смеемся? Ну-ка рассказывайте.

– Мам, Колгу строит Марии глазки и думает, что я не замечаю, – хихикнула Фелиция. – Я его уже поймала. Может, и у тебя получится?

Сестры вновь зашлись громким смехом, когда Колгу обернулся к ним и картинно подмигнул Марии. На сей раз к дочерям присоединилась и Лукреция. Я чувствовала, что смеялась она не слишком искренне, но не собиралась и дальше терзать ее расспросами. Ей нужно было передохнуть от бесконечных тревог и забот, и общение с детьми способствовало этому лучше всего.

– Мам! – вскричала Фелиция. – А Мария сказала мне, что Колгу даже красивее, чем…

Старшая сестра тут же хлопнула ее по ноге:

– Ну-ка цыц! Ничего я не говорила.

Фелиция расхохоталась еще сильнее. Когда и Лукреция засмеялась вместе с дочерью, Мария возмущенно уставилась на мать, округлив глаза.

– Мам, скажи ей, чтобы она меня не позорила.

– Ладно, Фелиция, достаточно, – укорила девочку Лукреция.

– А сама ты храпишь, как поросенок, – пробормотала Мария вполголоса.

Фелиция аж рот приоткрыла, а затем ее губы растянулись в шаловливой ухмылке.

– Красивее, чем летнее ут…

На этом месте Мария изо всех сил ударила Фелицию по бедру. Та жалобно простонала, продолжая хихикать, и принялась отбиваться от сестры, но той все же удалось нанести ей еще один удар. На сей раз Лукреция звонко расхохоталась от всей души, да и я не смогла удержаться. Фелиция смеялась слишком уж заразительно: даже Мария невольно улыбалась.

Колгу, Броккан и Тарлах остановились чуть впереди и развернули лошадей к нам, гадая, что происходит.

– Чего смеетесь? – вопросил Тарлах.

– Не твое дело, – ответила Мария, и мальчик нахмурился.

– Вот твой сегодняшний урок, сынок, – заметил Мурха, который тоже решил нас подождать. – Когда речь заходит о секретах, терпение превыше всего.

Когда мы поравнялись с мужчинами, Мария потрепала Тарлаха по макушке.

– Не хочешь сегодня поехать с нами? Готова поспорить, с Охой, Колгу, Ситриком и Фальком и вполовину не так весело.

Тарлах перестал хмуриться и уставился на Марию, в кои-то веки лишившись дара речи. Я прекрасно понимала отчего: старшая дочь Лукреции выглядела просто великолепно. Ни один мужчина не сумел бы устоять перед ее очаровательной улыбкой, длинными черными кудрями и тонкими чертами лица. Впрочем, Мария уже нашла своего желанного мужчину. Колгу души в ней не чаял, и это было видно каждому. Пусть даже жизнь смертных была короткой и хрупкой, я знала, что они принесут друг другу немало радости в отведенные им дни.

Ифа всегда хотела выйти замуж. Ей бы прекрасно подошел такой мужчина, как Колгу…

– Когда-нибудь бывала так далеко на юге? – спросил Мурха, поравнявшись со мной.

До чего же странно, что он задал этот вопрос именно сейчас, когда я вспоминала Ифу. Да, однажды я оказалась здесь: моей дочери в те годы было столько же, сколько сейчас Фелиции. Выдался прекрасный день, и мы с Томасом и Ифой замечательно проводили его вместе… Но затем наша дочь улыбнулась смертному мужчине, который рыбачил в реке, а тот улыбнулся в ответ. Тогда-то все и началось. Тогда-то Томас и перестал выпускать ее из крепости.

– О чем думаешь? Или это секрет?

– Ни о чем я не думаю.

– Неправда.

Я покосилась на Мурху. Здесь он был прав. Я попыталась придумать подходящий ответ – «О Марии и Колгу», «О Лукреции», «О Броккане», – но у меня не поворачивался язык снова ему лгать.

– Я вспоминала о дочери. Она любила купаться в реках.

– О таком приятно вспоминать, – осторожно заметил он. Он не расспрашивал меня о дочери с тех самых пор, как я рассказала о ней после битвы при Гленмаме. Я была ему за это благодарна. – Хорошо она плавала?

– Хорошо.

– Тогда, быть может, она сумела бы искупаться и в том месте, куда мы держим путь. Оно покоряется лишь немногим – самым умелым пловцам. В устье Шаннон сильное течение, а во время прилива там бушуют свирепые морские волны. И тем не менее там очень красиво.

– Да, я слышала, – ответила я. – Колгу рассказывал нам об этом вчера вечером.

Мурха широко ухмыльнулся. Его волосы трепал ветер, а солнце согревало его лицо, и он выглядел умиротворенным и довольным жизнью. С тех пор как мы впервые встретились пять лет назад, едва заметные морщинки в уголках его глаз и на лбу стали чуть глубже, но сегодня, когда он поднял лицо навстречу солнцу, они исчезли без следа.

– Само собой, все люди считают родной край самым красивым местом на свете, но, должен признать, правда на стороне Колгу. Килл-Ройш – чудесное место.

– Ты часто там бывал?

Мурха кивнул с печальной улыбкой.

– Ойнфен была родом из клана О'Фидженти.

Ах да. Его жена. Должно быть, эти воспоминания оставляли в его мыслях как горький, так и сладкий привкус. Не желая, чтобы его захватила печаль, я быстро ответила:

– Расскажи мне про Килл-Ройш. Что же там такого красивого?

– Река расширяется и встречается с морем, а мирные леса и поля уступают место дикой природе. Там пролегает граница между спокойствием и безумием. Устье реки усеяно островками. Когда мы с Ойнфен сыграли свадьбу, я какое-то время прожил в Килл-Ройше и каждый день плавал до самого дальнего острова. Как-то раз поднялась страшная буря. Волны вздымались так высоко, что почти проглатывали остров целиком, разбиваясь о берег.

Я с трудом могла представить себе Мурху на скалистом острове во время бури. Он ведь был таким серьезным – слишком серьезным для подобных забав.

– Должно быть, родные Ойнфен считали тебя безумцем.

– Пожалуй, так и было.

– Значит, вот о чем ты мечтаешь? Постоять на острове во время бури?

– Иногда.

Я рассмеялась:

– Неужели это и есть твое истинное «я»? Безумец, пытающийся не соскользнуть со скалы?

– В те времена так все и было.

– Что же изменилось?

– Много чего.

Мурха опустил голову, а на его лбу и вокруг глаз тотчас вновь проступили морщины. Мне не следовало уводить наш разговор в это русло.

Словно вторя его настроению, солнце исчезло за плотными облаками, и пусть даже оно по-прежнему ярко светило через эту пелену, началась легкая изморось. Я поплотнее завернулась в плащ и уставилась на горизонт в надежде, что облака скоро рассеются. Увы, вопреки моим чаяниям, впереди нас поджидали тяжелые низкие тучи.

– Что ж, – вздохнул Мурха, – когда нет дождя, в Килл-Ройше действительно красиво.

Я подняла руки над головой, позволяя капелькам измороси приласкать мою кожу.

– Иногда и дождь бывает кстати.

– Просто ты во всем видишь лучшее. – Он взглянул на Оху, который ссутулившись сидел на лошади с хмурым видом, укрыв голову под плащом. – В отличие от некоторых.

При виде помрачневшего Охи я рассмеялась: уж больно несчастным он выглядел в этой позе.

– Это ведь ты увел его прочь от любимых конюшен и пиров в чертогах короля Бриана, а все зачем? Чтобы смотреть, как другие строят корабли.

Мурха кивнул, отводя от меня взгляд.

Я вовсе не намеревалась лезть не в свои дела. Это было всего лишь случайное наблюдение, но теперь я призадумалась: а ведь и правда, зачем же Охе и Мурхе понадобилось лично следить за строительством флота? У них было немало людей, которые могли выполнить эту работу за них.

– Поспешу-ка я ему на выручку, – произнес Мурха. – Общение с Ситриком дается ему непросто.

И он погнал лошадь вперед, чтобы поравняться с Охой и двумя викингами.

Мы продолжали ехать, пока окончательно не стемнело. Наскоро разбив лагерь, мы поделили оставшиеся припасы. Нам не терпелось наутро как можно скорее добраться до лонгфорта, и после стольких дней в пути мне не составило труда мгновенно уснуть.

На следующий день на небе снова сияло солнце, а дождь прекратился. Наспех перекусив, мы продолжили путь к землям О'Фидженти. Броккан и Тарлах уже не знали, куда девать свой неуемный задор, и Мурхе с Охой было весьма непросто обуздать мальчиков.

– Смотрите! – пронзительно вскрикнула Мария. – А вот и они.

Поднявшись на очередной холм, мы увидели просторный травянистый луг, на котором повсюду лежали готовые планки для кораблей. Мастера возвели на реке небольшую деревянную платформу, возле которой могло стоять судно с уже готовыми корпусом и килем, пока рабочие трудились над мачтами и отверстиями для весел. Несколько молодых корабелов покрывали доски темным липким раствором.

– А это что такое? – спросил Броккан.

– Сосновая смола и шерсть, чтобы дерево не промокало, – ответил Фальк, взиравший с широкой улыбкой на кипящую работу. – Поэтому и планки на корабль кладутся внахлест. Главная задача при строительстве судна – помешать воде попасть внутрь.

Окинув взглядом берег реки, Ситрик присвистнул.

– Ну что, Фальк? Устраивает тебя древесина, приготовленная ирландцами?

Фальк наклонился вперед, не слезая с лошади, прищурился и сплюнул на землю.

– Я послал вперед лучших мастеров, чтобы научить местных уму-разуму, и дуб они распилили как положено – через сердцевину. Даже ирландцы не могут серьезно напортачить, если за работой присматривает викинг.

Ситрик с усмешкой взглянул на Мурху:

– Не гневайся на Фалька. Ему не нравится, когда неумехи валят деревья и тратят впустую годную древесину.

– Пусть не волнуется. Деревьев у нас хватает.

– Это так, – согласился Ситрик, – но Фальк утверждает, что деревья говорят с ним. Он якобы слышит их боль.

Фальк мрачно покосился на смеющихся Ситрика и Оху.

– У леса действительно есть голос, – заметила я. – И деревьям не нравятся, когда их валят.

Несмотря на то что мы две недели провели вместе в пути, Фальк взглянул на меня так, словно видел впервые в жизни.

– Деревьям не по душе, когда их валят, это точно, но со временем они начинают любить море. Им по нраву путешествовать по миру и говорить с волнами.

– А ты с деревьями тоже общаешься, Фоула? – спросил Ситрик с озорным блеском в глазах. – Может, Фальк не такой и дурень, как нам кажется.

Я покачала головой. Мне не следовало и вовсе открывать рот. Фальк же не торопился переводить беседу в иное русло:

– У нас на родине говорят, что рыжеволосые женщины – ведьмы, знающие язык растений и животных.

– Выбирай выражения, когда говоришь о Фоуле, – нахмурился Мурха.

Фальк фыркнул:

– Да это ж не оскорбление. Вельвы – могущественное племя. Это только вас, христиан, пугают такие разговоры. У вас слишком жадный Бог. Он желает, чтобы вся власть принадлежала Ему и Его сыну. А у нас, язычников, все по-другому. Наши боги охотно делятся своим могуществом.

– А короли викингов? – Оха покачал головой. – Вот уж кто делится могуществом, правда?

Фальк ухмыльнулся:

– По собственной воле мы ничем не делимся, но любой, кто действительно этого желает, может прибрать власть к рукам. Боги благоволят смельчакам.

– Значит, поэтому у вас столько рабов? – вопросила Лукреция ожесточенным тоном.

Я и не заметила, что подруга оказалась рядом, иначе обязательно увела бы ее погулять вдоль реки. Теперь же я осознавала, что ее было уже не сдержать. Внезапно она дала волю той ярости, что все это время копила в себе.

– Считаете, будто эти люди настолько слабы, что не заслуживают свободы?

И Фальк, и Ситрик перестали ухмыляться, а Мурха и Оха переглянулись. Они явно пытались подобрать нужные слова, чтобы утихомирить Лукрецию, но это было ужасно несправедливо. Моя подруга имела полное право говорить то, что думала.

– Лукреция верно подметила, – согласилась я, глядя на Ситрика. – Зачем же вы ловите и продаете рабов? Вы рассуждаете о славе и о том, что за вами наблюдают боги, но какому богу понравится, что людей насильно увозят из их родного дома?

– Я склонен с вами согласиться, – вздохнул Ситрик. – Мне неприятно смотреть на рабов.

– Тогда зачем вы их ловите? – спросила Лукреция.

– Я? – Ситрик округлил глаза. – Да я в жизни никого не угонял в рабство.

– Зато вы их покупаете.

– Да. Я покупаю рабов, чтобы в моих чертогах было кому готовить и убирать. Иногда я нанимаю способных воинов из их числа. Все это верно.

– А раз вы их покупаете, то у торговцев есть повод их похищать.

Ситрик фыркнул:

– Слишком наивного ты мнения о мире, Лукреция. Рабы – повсюду. Взять хоть Рим, о котором постоянно вспоминают христиане. Римляне однажды захватили мир и поработили немало народов, разве не так?

Лукреция уставилась на него, гневно раздув ноздри:

– А мне все равно, как поступают другие. Ваш народ испортил жизнь мне.

Ситрик скользнул взглядом по Марии и Фелиции:

– Что-то не похоже. Ты ведь вышла за родственника короля и родила двух красивых дочерей.

– Значит, мне вас за это еще и благодарить? – Лукреция округлила глаза. – За то, что я долгие годы терпела эту жестокость? Нет. Никогда!

Ситрик вздохнул:

– Не говори со мной так, будто я ничего не понимаю. Все я понимаю. Однажды я любил рабыню и охотно защитил бы ее от любых страданий, если бы только мог. Поверь, мне очень жаль.

– Тогда запретите кораблям работорговцев останавливаться в Дублине.

– Если я это сделаю, всех пойманных рабов будут продавать на север, в Исландию. Ты хоть представляешь, что их там ждет? Ледяной исландский ветер способен за сутки содрать с человека кожу.

Лукреция опустила глаза. Ей – да и всем нам – было об этом известно. Поговаривали, что многие рабы не выдерживали в Исландии первой же зимы.

– Мне правда жаль, Лукреция. Мне жаль, что на твою долю выпало столько бед, но я не могу запретить кораблям работорговцев останавливаться в Дублине. К тому же теперь ваш король требует от меня ежегодную дань. Без невольничьего рынка мы не сумеем ее заплатить. – Он махнул рукой в сторону Мурхи. – Если ты действительно желаешь положить конец работорговле, поговори со своим принцем, а не со мной.

Мурха промолчал, и, заметив это, Ситрик ухмыльнулся:

– Вот видишь? Он-то знает, как обстоит дело на самом деле.

– И как же? – спросила я.

Король дублинцев указал на реку:

– Видишь вон тот корабль? Из чего он сделан?

– Из дерева.

– Верно, и у ирландцев его хватает. Но каждому кораблю требуется по меньшей мере пять тысяч гвоздей, которые к тому же приходится менять, ведь ни речная, ни морская вода не щадят железо. Да и сами суда не вечны – правда, Мурха? Помнится, король Шехналл уничтожил флот, что вы захватили в Лимерике, не так ли? Говорят, у вас было двадцать кораблей, и Шехналл спалил их за одну ночь.

Не дожидаясь ответа Мурхи, Ситрик указал на плотную серую ткань, что висела на мачте корабля, пришвартованного к деревянной платформе:

– Взгляни на эти паруса. Чтобы смастерить всего один, требуется не меньше квинтала шерсти, а работа занимает три года. Если королю Бриану нужен целый флот, ему понадобятся деньги на железо. И рабы, ведь без их труда ему не видать парусов, а без них корабли перестанут ходить вверх по реке. Ваши женщины не трудятся столь же усердно, как наши – впрочем, даже они не способны смастерить паруса для всех наших кораблей. Вот поэтому-то мы и прибегаем к помощи рабов.

Лукреция смерила взглядом сначала его, а затем – и Мурху, который так и не поднял на нее глаз.

– Вот видишь, Лукреция? Да, в Манстере нет рабов. Полагаю, из-за этого вы считаете себя весьма благородным и достойным народом. И тем не менее этот корабль почти целиком создан рабским трудом, и ваш король за него заплатил. Он ничем не лучше нас. Все это – лишь видимость. – Ситрик швырнул на землю остатки завтрака. – Пойдем, Фальк. Нужно разыскать Лейфа.

Они спрыгнули с лошадей и направились к корабелам, а навстречу им выбежал широкоплечий юноша с приплюснутым носом. Какое-то время мы молча смотрели викингам вслед, а затем Лукреция гневно зашагала прочь.

Я помчалась за ней:

– Лукреция…

– Нет. Оставь меня в покое.

Тем не менее я продолжала следовать за ней, а вскоре нас нагнал и Мурха:

– Прошу тебя, Лукреция, подожди.

Она резко развернулась к нему:

– Ситрик прав. Все это – иллюзия. Да, вы с отцом запрещаете владеть рабами в Манстере. Но пусть даже вы и освободили дублинских рабов прошлой зимой, уверяю тебя: с тех пор в город успели пожаловать новые корабли с работорговцами, а в следующем году их будет еще больше.

Мурха стоял перед ней, не говоря ни слова.

– Ты попросишь Ситрика дать им свободу или нет?

Принц покачал головой.

– Тогда я больше не желаю ничего слышать о том, что ирландцы лучше викингов. Все вы на одно лицо! Помогаете другим, лишь когда имеете с этого выгоду.

Стиснув челюсть, Мурха понуро кивнул. Я внимательно взглянула на него и поняла, что румянец проступил на его щеках не из-за стыда, а по иной причине.

– В чем дело, Мурха? – Он уставился на меня. – Ты ведь хочешь что-то сказать? Ну так говори.

Лукреция устремила на него карие глаза, полные вопросов. Подойдя к нам поближе, Мурха взял нас обеих за руку.

– Никогда и никому не повторяйте то, что я сейчас скажу. Ни единой живой душе. Ни Броккану, ни девочкам.

Мы с Лукрецией кивнули.

– Взгляните на корабли, – прошептал он. – Когда я был маленьким, викинги явились в нашу деревню на таких же судах. Они убили моих друзей и пленили моих родственников – я до сих пор не знаю, что с ними стало. – Он повернулся к Лукреции. – Да, я никогда не был рабом, но я прекрасно знаю, каково это: со слезами на глазах наблюдать, как работорговцы увозят твоих близких. Спроси моего отца: он ответит тебе то же самое. Во время налетов викингов погибло немало его братьев, племянников и других родичей.

– И при чем тут новые корабли?

– Теперь ирландскими водами будем владеть мы, а не викинги. Как только мы подчиним себе все реки от Манстера до Улада, обещаю тебе, что работорговле придет конец. Мы заставим правителей каждой провинции наложить запрет на покупку и продажу рабов, а также помешаем рабовладельцам заходить в порты викингов. Паруса нам сошьют свободные женщины – или же мужчинам придется грести. Тем не менее, чтобы заставить других исполнять закон, нам нужно стать сильнее.

Взгляд Лукреции смягчился.

– Сколько же ты лелеял этот замысел?

– Еще с тех пор, как был мальчишкой.

– Тогда отчего сразу об этом не рассказать? Люди к тебе прислушаются.

– Неужели ты думаешь, что Ситрик станет строить для нас корабли и сражаться на нашей стороне, если узнает, что мы собираемся положить конец дублинской работорговле? Нет, он мигом станет нашим врагом. – Мурха снова привлек нас ближе к себе. – Нам нельзя допускать распада союза с Дублином, пока мы не обретем достаточно могущества, чтобы насадить свою волю.

Лукреция улыбнулась и протерла щеки: на сей раз она явно прослезилась от радости и облегчения.

– Спасибо тебе, Мурха.

Она попыталась заключить его в объятия, но Мурха сделал шаг назад. «Нет», – произнес он одними губами.

Я притянула подругу к себе:

– Это же тайна, помнишь? Нам не полагается об этом знать.

– Продолжай и дальше меня ненавидеть, Лукреция, – прошептал Мурха. – Отводи взгляд, когда я прохожу мимо. А если тебя спросят, почему, отвечай так, словно мы сейчас ни о чем не говорили.

Лукреция кивнула, набрала воздуха в грудь и, напоследок одарив Мурху еще одним благодарным взглядом, отступила на шаг назад.

– И не смей со мной больше заговаривать, Мурха! – вскричала она. – Мне за тебя ужасно стыдно!

Она произнесла это так громко, что даже несколько корабелов обернулось посмотреть, в чем дело. Лукреция зашагала к шатру, с которым возились ее дочери, а рабочие глядели ей вслед и о чем-то перешептывались.

– Она ведь нас не выдаст? – прошептал Мурха.

– Нет. Для нее это слишком важно. Она ни за что тебя не подведет.

– А ты что думаешь?

Какое-то время я молчала, вспоминая о том, что рассказывал мне Томас. Брата короля Бриана убил Имар из Лимерика, но ведь причиной его гибели послужило предательство Муада, владыки Манстера.

– Запрет на владение рабами в Ирландии – достойное дело, но ведь вам придется следить не только за викингами. За другими ирландскими королями тоже потребуется глаз да глаз, верно?

– Верно. Будет непросто. Но иного пути нет… Отец ненавидит викингов до мозга костей. Иногда я сомневаюсь, что вообще способен обуздать его гнев. Будь на то его воля, в прошлом году он бы отправил войско в Дублин и перебил всех мужчин.

– Отчего же этого не случилось?

– Потому что я его попросил.

– Почему?

– Потому что на смену тем викингам пришли бы другие, и этот порочный круг не оборвался бы никогда. К тому же многие нынешние дублинцы родились в Ирландии и тоже желают мирной жизни. Здесь речь не о войне между нами и викингами, а о том, какой должна быть Ирландия. О том, какой она может стать.

Я улыбнулась. Эта мечта о новой Ирландии действительно могла стать реальностью.

– Не спеши улыбаться, Фоула. Как только викинги построят нам корабли, мы отправимся на север, чтобы обсудить верховную власть над островом с правителями Улада и северными О'Нилами. Если они откажутся поддержать отца, быть войне.

– Но ведь на севере у викингов нет портов. Зачем им выступать против вас?

– У верховного короля есть право брать дань с южных портовых городов, и северные владыки всегда жаждут заполучить этот титул. От тысячи унций золота в год отказаться невозможно. Этого не смог сделать ни отец Шехналла, ни он сам, когда стал верховным королем. В конце концов алчность всегда берет верх.

– Но над твоим отцом она не властна?

Мурха покачал головой, опустив взгляд на траву под ногами.

– Золоту никогда не удастся застлать глаза отцу, но меня тревожит другое. Цена за правление Ирландией может оказаться слишком высокой. Если нам не удастся подобрать верные слова, остров пропитается ирландской кровью, и виноваты в этом будем мы с отцом.

КИЛЛАЛО,

сентябрь 1000 г.

Гормлат

– Тебе здесь не место.

Я села в кровати, незамедлительно поняв, кто именно приоткрыл дверь в мои покои. Протянув руку, я зажгла свечи на прикроватном столике. Как только вспыхнули язычки пламени, я увидела на дальней стене тень Малморды.

Я постаралась ничем не выдать своей тревоги, но брат встал прямо под тем участком соломенной крыши, где я спрятала кинжал.

– Я пробыл в Киллало почти целый месяц, сестренка, а нам с тобой так и не довелось поговорить наедине. Ты ведь, разумеется, не против визита любимого братца? Или ты меня избегаешь?

– Твое присутствие в моих покоях нарушает все правила приличия, – чопорно ответила я. – Сейчас глубокая ночь, и в такое время лишь королям дозволено посещать спальни своих королев.

– А я и есть король.

– Король, да не тот.

– Неужели за тобой так пристально наблюдают? Тогда, на пиру, ты сказала мне, что в королевских чертогах у стен есть уши. А как насчет твоих покоев?

– Мы в Манстере. Здесь у всех стен есть уши.

– Что ж, все давно спят, а тот король, полагаю, нечасто навещает тебя, пока ты в подобном… – Он указал на мой живот, наморщив нос. – Состоянии.

Я сбросила с себя одеяла и потянулась к шерстяному платку.

– Убирайся отсюда.

– Нет. Поведай мне свой секрет. – Брат прищурился. – Монахи делали для меня специальную белую мазь для волос, но она и вполовину не так хороша, как твои седины.

– Мазь?

– О да, из отвратительнейших вещей: голубиного помета, сухого пепла, грибов. Все эти снадобья ужасно воняют, а вот ты, сестрица, благоухаешь не хуже цветущей розы. – Он вновь окинул меня внимательным взглядом. – Ну же, признавайся.

– Нас навестил отец Томас.

Малморда выпрямился и провел рукой по волосам.

– Значит, ему известно, кто ты такая. Иначе отчего бы ему приходить сначала в Дублин, а потом – и сюда? А в таком случае он знает, что я…

– Я тоже так думала, когда он заявился в Килалло, но я сомневаюсь, будто он что-то знает. Я полагаю, что он навещал соглядатая Потомков, приставленного ко двору Бриана. – Я взмахнула рукой в сторону стен. – Есть уши, которые волнуют меня побольше других, но пока я не знаю, на чьей они голове.

– Откуда тебе это известно? – спросил брат, буравя меня золотыми глазами.

– Он явился в крепость в сопровождении двух монашек и заявил, что поранил ногу. У одной из них якобы не было языка, но на самом деле ее заколдовала вторая ведьма.

Я хотела растянуть рассказ как можно дольше, чтобы Малморда слюной истекал от нетерпения.

– Чего же он хотел?

– Поначалу я решила, что он явился за мной, но вскоре осознала, что до меня ему нет никакого дела. Он задавал вопросы Бриану и интересовался Мурхой – но не мной. Монашки и вовсе молчали.

– Они вполне могли притворяться, сестрица. Потомки – изворотливое племя.

– Я тоже об этом подумала. Именно поэтому я решила последовать за ними, когда они покинули дун.

Малморда молниеносно подскочил ко мне и приставил кинжал к горлу.

– Ты кто такая? – Пальцы брата сжимали рукоять до побелевших костяшек, но я видела, как дрожат его колени. – Ведьма Де Дананн? Что ты сделала с моей сестрой?

Чтобы клинок не пронзил мою кожу, я произнесла каждое слово медленно и осторожно:

– Я и есть твоя сестра, Малморда. Опусти нож.

Он прижал острый клинок еще ближе к моей артерии. Достаточно было одного взмаха, чтобы рассечь ее надвое.

– Докажи.

– Когда отец объявил о моей помолвке с Амлафом, я призналась тебе, что желаю покончить с собой. Ты настучал матери, и она заперла меня в покоях до самой свадьбы. Я спросила тебя, почему ты меня предал. А ты ответил, что, по мнению матери, однажды я еще могла тебе пригодиться.

Малморда ослабил хватку, но все еще с трудом подбирал слова от потрясения.

– Значит, ты последовала за Потомками в лес? С ума сошла?

Я улыбнулась. Я и сама уже не знала ответ на этот вопрос. Возможно, он и вовсе не имел никакого значения.

– Да, я последовала за ними, братец, и они друг с другом повздорили. Одна монашка превратилась в оленя и убежала в лес. Вторая – та, что якобы была безъязыкой, – оказалась их пленницей. Она нарушила их закон. Томас обвинял ее в том, что она спала с королем Коннахта. Он разозлился и повторял, что это запрещено.

Малморда уселся на кровати рядом со мной.

– Я и не думал, что они вот так враждуют между собой.

– Добрый знак. Как говорится, разделяй и властвуй.

Брат кивнул.

– Что случилось потом?

– Монашка-пленница заявила, что заставит сородичей лишить Томаса власти над Туата Де Дананн. Якобы они устали томиться в крепости и хотят вновь жить среди смертных. Томасу это не понравилось: он достал кинжал и вонзил его монашке прямо в сердце. Мол, она заслуживает погибнуть как смертная и этот клинок отберет у нее волшебный дар.

Я достала из волос шарики для завивки, выпуская пышные кудри на волю. Малморда не мог не увидеть, как мои седые волосы блестят при свечах, рассыпаясь по плечам.

– А потом произошло нечто необъяснимое. Рана в сердце пленницы начала сочиться белой дымкой, которая затем повисла над ее телом. Томас добил ее другим кинжалом, порезал себе руку и помчался на поиски второй ведьмы, явно желая притвориться, будто пленница на него напала.

Я вынула из своей шевелюры последний шарик. Теперь взгляду Малморды открывалась каждая прядь. Я села на кровати рядом с братом, и он дотронулся до моих кудрей, пропуская их сквозь пальцы.

– Эта белая дымка манила меня. В моей ладони сам по себе зародился огонь. Он желал прикоснуться к этому странному веществу, и я не стала сопротивляться. А потом пламя поймало дымку, принесло ее ко мне и… Я не могу это описать, Малморда. Она просочилась внутрь меня. Меня пронзила невыносимая боль, и я с трудом смогла унести ноги, ведь, если Томас или другая ведьма застали бы меня там, они бы точно меня убили. Когда я добралась до реки и взглянула на свое отражение, я поняла, на что способна теперь.

Подняв голову, чтобы брат отчетливо мог меня видеть, я провела ладонями по волосам, поочередно делая их сначала черными, потом – седеющими и, наконец, белыми как снег.

Малморда уставился на меня, впервые в жизни лишившись дара речи.

Не сводя с него взгляда, я сосредоточилась на своей новой силе: заставила волосы поседеть еще больше и углубила морщинки вокруг глаз, а затем сделала так, чтобы они исчезли без следа.

– Ты завладела их даром? – Приоткрыв рот от удивления, брат дотронулся до дряблой кожи на моих щеках и прижал палец к глубоким впадинам вокруг моих глазниц. – Ты умеешь изменять собственную внешность. Тебе подвластны чары ведьм.

– Да. Пока я не пробовала ничего, кроме старения: слишком боюсь, что новое волшебство меня подведет. Полезный навык, не правда ли? Теперь я смогу задержаться здесь подольше.

– Разве ты не собиралась покинуть Киллало?

– Собиралась, но теперь-то мы знаем, что крепость Потомков расположена где-то на юго-востоке провинции, на берегу моря. Территория, которую нам предстоит прочесать, становится меньше и меньше. Я никогда не думала, что замысел матери может увенчаться успехом, но… Быть может, теперь все изменится.

Малморда молчал, пока к нему не вернулось привычное самообладание.

– Чтобы разыскать крепость, мне нужно послать воинов в Манстер. А если король Бриан узнает, что мои люди рыскают по его землям, неприятных последствий не избежать.

– Он сделает исключение для верного союзника, – заметила я. – Все, что мы посоветовали Ситрику, пойдет на пользу и тебе. Тебе необходимо устроить так, чтобы началась война, а потом прийти Бриану на помощь и добыть для него победу. Как только Бриан начнет тебе доверять, ты сможешь послать священников в манстерские монастыри. Если ты докажешь свою верность, он не станет им препятствовать.

– Или же устроить так, чтобы в войне сгинул сам Бриан. Возможно, так будет даже лучше. Тогда верховным королем стану я.

– Нет, братец. Верховная власть над островом должна перейти к одному из северных кланов. У Ленстера не получится совладать и с севером, и с югом.

Малморда фыркнул, нехотя признавая мою правоту.

– Подумай над моими словами. Кто еще враждует с королем Брианом? Кто настолько уверен в себе, что осмелится напасть на Манстер, но при этом достаточно слаб, чтобы мы смогли легко сокрушить его войско?

Брат глядел на меня с такой гримасой, словно все его естество претило ему признавать мою правоту.

– Ты придумала это затем, чтобы Ситрик удержал трон. Тебе сын по-прежнему дороже меня или ты наконец-то перестала с ним носиться?

Я покачала головой. Опять он взялся за старое.

– Да, Ситрик выиграет от нашего замысла, но главным образом меня теперь волнует не он. Вы с матерью были правы. Нам нельзя вечно сидеть и ждать, что еще предпримут Потомки. Почему именно наш удел – бежать и скрываться?

Казалось, Малморду это не убедило.

– Войско Ситрика куда крупнее твоего, – продолжала я. – У тебя в распоряжении одни только ленстерцы, а это – в лучшем случае две тысячи мечей. Ситрик же может призвать на помощь союзников-викингов. Если он пожелает, то сможет собрать под своими знаменами десять тысяч. Только представь, как мы обрушим эти несметные полчища на Туата Де Дананн. И даже если все эти викинги до единого перемрут во имя нашей победы, меня будет волновать лишь результат.

Малморда усмехнулся. Это ему понравилось. Он всегда любил рассуждения о власти и могуществе – точь-в-точь как наша мать.

– Прежде чем мы приступим, ты должна отдать мне кинжал.

– Какой кинжал?

– Неужели ты не забрала тот кинжал после того, как украла дар ведьмы?

Я собралась с духом. Брат слишком хорошо меня знал.

– Если хочешь, чтобы я тебе доверял, ты обязана сказать мне, где он.

– Чтобы ты мне доверял? – презрительно ухмыльнулась я. – Я тебе не обязана вообще ничего рассказывать. Это ты должен завоевать мое доверие. Прежде чем я отдам тебе кинжал, мы должны отыскать еще одного Потомка, чтобы ты мог похитить его дар.

– И как же мы найдем этого Потомка?

– Я же тебе говорила: один из них шпионит за смертными в Киллало. Осталось только выяснить, кто это. – Я встала с кровати, направилась к двери и прижала ладонь к створке. – Как только мне это удастся, я тебе сообщу. А пока – ступай прочь.

Малморда двинулся к выходу. Наклонившись ко мне, он шепнул мне на ухо:

– Отдай-ка мне кинжал, ненаглядная моя сестрица. Он – мой по праву. Это мне суждено победить наших врагов.

– Нет.

Он свирепо взглянул на меня, и в его золотых глазах мелькнул опасный блеск, но я не дрогнула. Пламя внутри меня разгоралось вновь. Я чувствовала, как из-за него кипит кровь в моих пальцах и как сильно оно стремится вырваться наружу.

– Уходи, – повторила я.

– Он мой! – прорычал Малморда мне на ухо, а затем и вовсе заорал: – Отдай сейчас же!

– Нет! – воскликнула я. В ушах звенело так сильно, что моя голова трещала от боли. Волшебный огонь грозился выплеснуться наружу, и мне уже было не под силу его сдержать…

– В чем дело? Королева Гормлат! – Снаружи послышался высокий голос Орлы.

Малморда с трудом подавил гнев и отпустил меня за мгновение до того, как Орла зашла внутрь и уставилась на меня, округлив глаза.

– Все хорошо, моя королева?

Боль в ухе и колдовской огонь отступили, но на смену им пришло нечто иное. Я почувствовала резкое напряжение в животе, а затем что-то теплое потекло по моим бедрам и дрожащим коленям. Орла взглянула сначала на мои ноги, а потом – на пол.

– Ой, – вскричала она, протягивая ко мне руки. – У вас отошли воды.

Я уставилась на лужицу под ногами, которая постепенно разрасталась вширь – словно крошечные приливные волны, наползавшие на песочный пляж.

– Да, поэтому я тебя и звал, – произнес Малморда, едва заметно повысив голос. – Приведи сюда монахинь, да поскорее. – Взяв меня за руку, брат повел меня к постели. – Моей сестре нужна помощь.

Сев на кровать, я почувствовала еще одну схватку. Я и позабыла, что они сопровождают рождение ребенка. Ситрик появился на свет, когда мне не исполнилось и шестнадцати – ныне же мой возраст перевалил за сорок.

Орла выскочила на улицу, крича во все горло:

– Кринок! Сестра Марта!

Снаружи послышались новые шаги, и Малморда напоследок вновь смерил меня взглядом:

– Скажи мне, где кинжал.

– Нет! – Я оттолкнула его руку.

Взглянув еще раз на мой огромный живот, брат процедил:

– Постарайся справиться, – и направился к двери.

КИЛЛ-РОЙШ,

сентябрь 1000 г.

Фоула

После того как Мурха поделился своим секретом, Лукреция вернулась к работе с удвоенной силой. Как она и обещала, принцу она не улыбалась и больше с ним не разговаривала. Впрочем, теперь она смотрела на дочерей без прежнего страха во взгляде: на смену ее печали пришли радость и надежда.

В тот день мы дружно готовили овощи на обед, а Лукреция что-то напевала на родном языке. Я радовалась, что подруга перестала грустить и вновь стала самой собой.

– Мам! – воскликнула Мария, со всех ног несясь к нашему шатру. За ней по пятам бежала Фелиция. – Мам, Колгу говорит, что его семья пожалует к нам уже сегодня! – Она дотронулась до спутанных волос и в ужасе уставилась на потертый подол платья. – Что же делать?

Лукреция положила нож на доску.

– Так быстро? А я-то думала… Не важно. – Она подошла к Марии и обхватила ее лицо ладонями. – Ты частенько мне говоришь, будто я не знаю всего на свете. Придется тебе взять свои слова назад.

– О чем это ты? – прищурилась та.

– Фелиция, достань платье из моей сумки.

Девочка залезла в шатер, расстегнула кожаную сумку матери и вынула из нее комок ткани, завернутый в мягкую кожу. Расправив ее, Фелиция ахнула:

– Мам, какая красота! Где ты его взяла?

– Сама сшила, пока вы занимались делами или спали. Хотела сделать Марии сюрприз.

Она всхлипнула, когда Фелиция вручила сестре ее новое платье – из мягкой шерсти, с меховой опушкой и замысловатой вышивкой на вырезе и рукавах.

– Значит, мне можно выйти за Колгу? – спросила Мария, едва сдерживая слезы.

– Что, подумываешь сделать ему предложение?

Мария рассмеялась, чуть не заплакав:

– Мне не нужно ничего делать, мам. Он уже попросил моей руки. И я знаю, что с тобой он тоже поговорил.

– Тогда ты знаешь, что я согласна на ваш союз.

– Твое согласие будет куда приятнее, если я поверю, что ты действительно рада моему замужеству.

– Еще как рада, девочка моя, – ответила Лукреция. – Если мне и грустно, то лишь оттого, что я не хочу тебя никуда отпускать. Ты ведь по-прежнему моя малышка.

Окинув старшую дочь взглядом, она вздохнула:

– Фелиция. Расческу.

– Мам, ну нет. – Мария в ужасе округлила глаза. – Не надо расческу!

– Раз уж ты выходишь замуж, я никому не позволю смотреть на тебя свысока. Я никогда еще не видела у тебя в волосах столько колтунов.

Как только Фелиция сунула матери гребень из китового уса, та постучала им по руке, задумчиво взирая на старшую дочь.

– Иди-ка сюда. За четверть часа тут не управишься.

Мария уселась на спальное место, неохотно примиряясь со своей судьбой. Фелиция выскочила на улицу (наверняка опасаясь, что дальше придет ее черед), и я последовала за ней. Мы с девочкой продолжили готовку и разожгли костер, чтобы сварить суп из оленины.

– А где Броккан? – спросила я Фелицию, когда мы закончили.

Та пожала плечами:

– Где-то бегает с Тарлахом.

– Пойду прослежу, чтобы он не бедокурил, а на обратном пути заодно принесу воды.

– Спасибо, Фоула.

Я схватила ведро, а Фелиция плюхнулась на траву, перекатилась на живот и начала собирать маргаритки и лютики.

– Хочешь что-то сплести?

– Да, браслет для Марии.

Я вышла к берегу реки, усеянному дикими цветами. Применив волшебный дар, я помогла им распуститься и украсила летний день ослепительными оттенками – розовыми, фиолетовыми и желтыми.

– Тогда и эти возьми, – предложила я и протянула собранные цветы девочке.

– Ой, какая красота! – ахнула Фелиция. – Может, их и на целый венок хватит.

И она принялась самозабвенно плести из цветов замысловатую фигуру ловкими пальцами.

– Я скоро вернусь.

Фелиция улыбнулась и помахала мне, не отрывая глаз от браслета, а я направилась в мужской лагерь, стараясь распознать среди множества голосов крики племянника и его друга.

Мастера уже почти закончили один из кораблей. Когда я подошла к лонгфорту, рабочие Фалька уже заносили весла на борт и привязывали канаты к мачте. Издалека судно представляло собой величественное зрелище: я могла лишь догадываться, каким красивым будет готовый корабль, когда пойдет вверх по реке. Приблизившись к нему, я провела рукой по килю.

– Что скажешь? – поинтересовался Мурха, подойдя ко мне. Рядом с ним был и Оха, который взирал на корабль с помесью самодовольства и восхищения.

– Чудесное судно.

– Нравится нос? – спросил Оха, легонько пихнув меня локтем. – Я его сам придумал.

Носовую фигуру корабля вырезали в форме волчьей головы: вытянутая морда, жуткие клыки и заостренные уши.

– Какой свирепый зверь. Куда лучше, чем драконы.

Стоявший поблизости Ситрик фыркнул:

– Нет ничего лучше дракона, хотя признаю, что волк не так уж и плохо. – Он подмигнул Фальку: – По крайней мере, они нас лебедей вырезать не заставили.

Я рассмеялась:

– Да уж, с лебедем на носу корабль выглядел бы совсем иначе. Кто это предложил?

– Тейг. Он вспомнил какую-то бессмыслицу про то, как одна ведьма превратила приемных детей в стаю лебедей, но, поскольку они приняли христианство, их души после смерти попали в рай.

Лейф – юноша с приплюснутым носом – расхохотался.

– Если меня кто превратит в лебедя, я скорее прыгну в море и скормлю себя акулам. О такой жизни и подумать страшно. Думаю…

– Лейф! – Фальк, работавший на суше над остовом другого корабля, поднялся на ноги и указал на планку, длина которой отличалась от остальных. – Это что такое? Да будут прокляты боги, что подсказали мне выдать дочь за такого тупицу. У такого горе-корабела судно мигом пойдет ко дну.

Лейф тут же помчался исправлять планку, и Фальк встретил его затрещиной, бормоча: «Вот ведь дубина стоеросовая».

– Бедный Лейф, – вздохнул Ситрик. – Работать под началом Фалька никому не пожелаешь, а уж если он еще и твой тесть…

Мурха и Оха озадаченно посмотрели на викингов, а затем Оха повернулся ко мне:

– К слову о новой родне: ты слышала, что сегодня нас навестит семья Колгу?

– Да, Лукреция уже вовсю расчесывает Марию.

– Неужели Мария нервничает не меньше самого Колгу?

– Она переживает, что его мать не одобрит их союз.

Ситрик улыбнулся:

– Мария – прекрасная девушка, которая заслуживает такого славного парня. Он ведь, кажется, местный принц?

Мурха покачал головой:

– Его дед – вождь О'Фидженти, но сам Колгу – не его танеште.

– Значит, трон достанется не ему? Впрочем, вы, ирландцы, то и дело меняете порядок престолонаследия, так что все еще может измениться.

– Это верно, – согласился Мурха. – Когда ирландский король умирает, претендовать на престол имеет право любой родич любого предыдущего правителя по мужской линии – вплоть до пятого поколения. Впрочем, как правило, по-настоящему за корону борются лишь два самых сильных претендента. Следующим королем О'Фидженти должен стать дядя Колгу.

– А кто после него? – Ситрик ухмыльнулся. – Удержать корону в Ирландии ничуть не проще, чем ее получить. Уж кому, как не мне, об этом знать.

Мужчины рассмеялись, а вот я испытала внезапный приступ тревоги. Раньше я и понятия не имела, что Колгу занимает столь высокое положение в своем клане. Не станет ли его мать смотреть на Марию свысока из-за того, что та родилась в семье бывшей рабыни? Если Колгу действительно способен побороться за власть над О'Фидженти, его родичи наверняка захотят, чтобы он женился на какой-нибудь принцессе из соседнего королевства.

– Лейф! Опять все не так!

По округе разнесся зычный голос Фалька, а вскоре мы услышали и вторую затрещину. На сей раз Ситрик не стал смеяться, а закатил глаза и направился к остову корабля, чтобы примирить друга и племянника.

– А вот и они, – заметил Мурха, указывая на восточную тропу.

На гребне холма показались десять всадников: две женщины и восемь мужчин. Их богатые одежды явно были куда дороже, чем новое платье, сшитое Лукрецией для дочери.

– Что ты о них знаешь?

– О'Фидженти – люди гордые, а мать Колгу – в особенности. – Он указал на женщину постарше, с сединами в волосах.

– Ты с ней знаком?

– Да. Это сестра Ойнфен.

Когда его бывшая свояченица и ее спутники подъехали ближе, Мурха заметно помрачнел. Он отряхнул штаны, подошел к Колгу и хлопнул того по плечу. Завидев родственников, юноша улыбнулся, но я видела, как по его шее стекали капельки пота, пока он нервно вытирал руки о тунику.

Гости спешились под многочисленные приветственные возгласы. Колгу и его дядюшка с радостью обняли каждого родственника. Последней до юноши добралась его мать.

– Я так рад видеть тебя в добром здравии, мама, – произнес Колгу. Оглядевшись по сторонам, он заметил меня. – Это Фоула. Фоула, это моя мать, Лиадан.

Женщина тепло улыбнулась мне:

– Это же ты – королевский лекарь? Я о тебе наслышана.

Я скромно склонила голову, но к тому моменту Лиадан уже устремила взгляд на костры для готовки и стоящий рядом шатер.

Первой на улице появилась Лукреция. Несомненно, о прибытии родных Колгу ее предупредила зоркая Фелиция. Подруга переоделась в свое лучшее платье и заколола густые черные кудри. Мгновением позже из шатра вышли и ее дочери. Новое платье и только что расчесанные волосы Марии казались еще прекраснее в свете полуденного солнца. Ее кудри украшал цветочный венок, который смастерила Фелиция, и в лучах солнца его пестрые оттенки выглядели еще ярче.

– Доброе утро, – тихо произнесла Мария, подойдя к нам.

Фелиция, вставшая чуть позади, в кои-то веки выглядела крайне серьезной. Она держала Марию за руку, желая поддержать сестру в трудную пору.

– Доброе утро, Мария, – ответила Лиадан. – Оказывается, ты еще прекраснее, чем рассказывал Колгу. – Она протянула девушке руку. – Рада с тобой познакомиться.

Колгу шагнул вперед из-за спины матери:

– Значит, ты даешь нам разрешение?

Лиадан еще раз взглянула на Марию, а затем повернулась к Лукреции:

– Ну, что скажешь? Разрешим нашим юнцам сыграть свадьбу?

Уголки губ моей подруги дрогнули, и она перевела взгляд на дочь, которая всем видом умоляла ее согласиться.

– Пожалуй, что да. Колгу – славный юноша. Он наверняка станет достойным мужем для моей дочери.

Лиадан приподняла бровь: до сей поры эти качества ее сына явно никто никогда не ставил под сомнение. Сам же Колгу широко улыбнулся и взял Марию за руку:

– Отныне и навек.

– Тогда пусть сегодня же и поженятся, – ответила Лиадан. – С нами приехал отец Дойре. Сыграем свадьбу прямо здесь!

Переглянувшись с Лукрецией, Мурха нахмурился:

– Так быстро?

Лиадан бросила взгляд на новые корабли.

– Времени у нас не так много, чтобы тратить его впустую. Правители Долкайш всегда с большой охотой отправляют мужчин на войну. Пусть мой сын успеет пожениться до того, как разразится следующая.

– Мы строим корабли для продажи сокровищ, завоеванных в Дублине. Колгу ничто не угрожает.

Лиадан смерила Мурху суровым взглядом, а затем посмотрела и на Марию, которая не находила себе места от тревоги.

– Как скажешь, Мурха.

– А ты сама чего хочешь, Мария? – спросила Лукреция. – Решать только тебе. Хочешь выйти замуж прямо сегодня?

– Да, мама. Хочу.

– Что ж, тогда сыграем свадьбу, – улыбнулась Лукреция и хлопнула в ладоши.

– Пойдем, девочка моя. – Лиадан протянула Марии руку. – Пока остальные готовят еду, я познакомлю тебя с семьей, и мы все вместе прогуляемся до церкви. Тут совсем недалеко. А остальные мои сыновья как раз успеют поставить шатры для праздничного пира. Какая музыка тебе по душе?

Лиадан увела Марию, чтобы представить ее остальным родственникам. Лукреция потрясенно взглянула на меня, и мы направились следом за ними к каменной церквушке, расположенной ниже по течению реки.

После свадебной церемонии настало время праздновать. Ирландские корабелы, взявшие с собой музыкальные инструменты, сыграли для молодоженов и их родни. Работа над кораблями временно прекратилась: и ирландцы, и викинги дружно стянулись к церкви, притащив с собой бочонки эля. Лукреция обняла Фелицию, пока Мария стояла бок о бок с мужем. Родственники Колгу по очереди пожелали им счастья и засыпали новую семью подарками. Свадьба удалась на славу: все улыбались молодоженам, благословляли их союз и молились об их добром здравии.

Я никак не могла отвести взгляд от красочного пейзажа. Река здесь была заметно шире, чем возле верфи, а течение – куда более бурным. К западу Шаннон впадала в море, и небольшие волны бодались с ее течением, порождая беспокойные водовороты. Посреди реки, неподалеку от устья, виднелся маленький остров, покрытый пышными травами, деревьями и дикими цветами. Он так и радовал глаз, возвышаясь над темно-синей рекой. Позади него маячил остров побольше – каменистый и пустынный; впрочем, я могла разглядеть на нем заброшенные руины, возле которых рос огромный боярышник.

Я спустилась к реке по тропинке и подошла к самой кромке берега, чтобы получше разглядеть острова. Повернувшись, я осознала, что эти живописные виды заманили сюда не только меня. Чуть поодаль на одном из прибрежных булыжников сидел мужчина, держащий в руке кубок с вином.

– Что, Мурха, нет сил танцевать? – спросила я.

Он чуть склонил голову в знак того, что услышал мои слова, но ничего не ответил.

– Завтра нам надо вывести корабли из устья, – произнес он после долгой паузы чуть заплетающимся языком. – Нужно проверить, так ли хорошо они ходят по морю, как и по реке.

Взгляд Мурхи был неотрывно прикован к острову побольше – тому, на котором виднелись руины. Я присела на камень рядом с ним, укрыв ноги плащом.

– А у этих островов есть имена?

– Тот, что поменьше, зовется Хог, – ответил он. – Раньше я любил туда плавать.

– Раньше?

– Видишь другой остров чуть позади?

Я кивнула.

– Это остров Скэттери. – Он отпил еще вина.

– Скэттери. Ах да… – Я проследила за его взглядом. Раньше я уже слышала это название от Томаса. Именно на этом острове король Бриан предал мечу Имара из Лимерика и всех его сыновей в отместку за убийство его брата.

Мурха прищурился и оперся лицом на ладонь. Вздохнув, он сделал еще один глоток и провел по волосам свободной рукой.

– Я-то думал, никто не ведает о том, что меня тревожит, а на самом деле это известно всем. Даже тебе. Я же слышу в твоем голосе сострадание.

– Это не так. – Я старалась говорить непринужденно, но меня не покидало ощущение, будто Мурха мог рассыпаться от одного моего неверного слова. Надвигалась буря, но тучи сгущались не над морем, а внутри него. Его тревожило нечто серьезное. – Я знаю об острове Скэттери лишь то, что твой отец убил там Имара из Лимерика. С тобой это никак не связано.

– Напротив, со мной это связано напрямую.

Я замерла на месте, едва осмеливаясь дышать. Мне почти хотелось, чтобы Мурха тотчас же уснул, а наутро печальные мысли исчезли бы из его головы вместе с винными парами.

– Тебе что-то нужно? – спросил он неожиданно резким тоном.

– Нет.

– Тогда лучше тебе уйти.

Эти слова уязвили меня в самое сердце. Мы столько времени избегали друг друга до поездки в Килл-Ройш, а потом вновь начали общаться, и я сразу же почувствовала себя намного лучше.

– Я не желаю тебя обижать, Фоула, – добавил он, каким-то образом распознав боль, которую я изо всех сил пыталась скрыть. – Просто я постоянно рассказываю тебе о том, что следует хранить в тайне.

– Жалеешь о том, что поделился с нами своим замыслом?

Глядя на его лицо, я нисколько не сомневалась, что это так.

– Мы с отцом столько лет держали свои планы в тайне, а потом пришла ты и… Терпеть не могу, когда ты думаешь обо мне плохо.

– Я никогда не думаю о тебе плохо.

– Да, но ты ведь меня совсем не знаешь. – Он указал на большой каменистый остров. – Тебе наверняка что-то рассказали о резне на Скэттери, но я уверен, что всей правды ты не знаешь.

– Тогда расскажи, как все было на самом деле.

– На самом деле… – Он кивнул и вытер губы. – Отец привел меня сюда, когда мне было восемнадцать. Имар из Лимерика убил моего дядю Матгамайна – старшего брата отца. Его предал король Манстера Муад. Дядя отправился в дун короля Муада, чтобы договориться с Имаром о заключении мира, но его вероломно убили. А отец никогда не желал мира с викингами. Ему не было дела до жалкого оброка, предложенного Имаром, когда столько наших сородичей томилось в рабстве. А вот дядя верил, что дружба между двумя народами положит конец несчастьям быстрее, чем острый клинок. Когда отец услышал о предательстве короля Муада, он пришел в небывалую ярость. Он собрал под знаменами всех воинов нашего клана, и мы явились сюда, в Килл-Ройш. Имар и его сыновья уже спрятались в церкви. Его бросили даже собственные воины.

– Имар был трусом, – заметила я. – Только трус взывает к миру, заведомо зная, что его обещание лживо.

– Верно. – Мурха кивнул. – Он-то был трусом, а вот его сыновья… Их я совсем не знал. Один был старше меня, другой – моим ровесником, а третий – и вовсе юнец юнцом. Мы вывели Имара и его сыновей из церкви, пусть даже священник и угрожал нам геенной огненной. И убил их я сам. Не отец. Я.

Я пораженно внимала истории Мурхи, лишившись дара речи. Когда Томас посылал меня следить за королем Брианом и его семьей, он рассказывал об их прошлом совсем иное. Он не упоминал, что Имара и его сыновей убили из-за того, что от рук викинга погиб брат Бриана, хотя наверняка об этом знал. Впрочем, в каком-то роде так было даже хуже, ведь теперь я близко знала тех, кто совершил те черные деяния.

– Зачем ты так поступил?

– В юности я жил с дядей и жадно внимал каждому его слову о мире в Ирландии. Я ратовал и за мирный договор, считая отца глупцом из-за того, что он не соглашался с Матгамайном. Когда дяди не стало, отец взял меня с собой и поручил убить тех, кто был в ответе за смерть его брата. Отец уже не мог переубедить Матгамайна, поэтому желал открыть глаза мне. В те дни меня переполняла невероятная злость.

– И у него получилось тебя переубедить?

– Поначалу. – Мурха прикрыл глаза и глубоко вздохнул. – Я с большой охотой предал мечу Имара и его сыновей, а затем мы отправились в Белах-Лехта и перебили сотни воинов короля Муада. Я умертвил столько людей, что все мое тело было запятнано чужой кровью, но мне все равно было мало. Я разыскал короля Муада на поле брани, обнажил мечи и рассек его тело двадцать раз. Лишь это остудило мой пыл.

Я никак не могла пересилить себя и что-то ему ответить. Да и что бы я могла сказать? Какие слова могли бы утешить Мурху?

– Тобой все еще движет жажда мести?

Он покачал головой:

– Нет. Я не солгал вам с Лукрецией. Вскоре после той битвы я осознал, что этому порочному кругу войн и отмщения пора положить конец, а для этого нужно найти способ установить долговечный мир. Изгнать скверну жадности и рабства с нашего острова. Впрочем, теперь ты знаешь, что глубоко внутри я отнюдь не мирный человек. Именно поэтому я сейчас и желаю побыть один.

– В таком случае спокойной ночи, Мурха. Я ни за что не выдам твой секрет и… если это хоть что-то значит, я поддерживаю твой замысел. Свобода – это все, что у нас есть. Это единственное, за что стоит бороться.

– Свобода, – выдохнул Мурха. – Да, иногда кажется, что это так. – Он обернулся, чтобы взглянуть на далекие очертания Марии и Колгу, которые танцевали с родней. – А потом я вспоминаю Лонона и всех друзей, что потерял за эти годы, и я уже ни в чем не уверен.

– Поступай так, как считаешь нужным, Мурха. Если ты веришь, что за свободу стоит бороться, то борись за нее. Впрочем… Быть может, настало время сказать все как есть? Объяснить своим воинам, за что именно они сражаются. Не за власть и за землю, а за свободу – для себя и для своих детей. Ты борешься за всех нас. Как знать: может, даже Ситрик с тобой согласится.

Мурха выдохнул и вылил остатки вина на землю.

– Римские священники рассказывают нам о мире. Они утверждают, что на свете есть царства, где люди могут ни разу не увидеть обнаженного меча – от колыбели до самой могилы. А для меня это – вся моя жизнь. Кровь, смерть и сплошные войны. Я сражаюсь и совершаю ужасные поступки для того, чтобы жизнь моего сына не оказалась точно такой же. Это и есть моя правда, Фоула. Думай об этом что хочешь.

Он поднялся на ноги и забрал кубок с собой.

– Пожалуй, мне пора. Утром меня ждет немало дел. Спокойной ночи, Фоула.

КИЛЛАЛО,

сентябрь 1000 г.

Гормлат

Младенец спал в колыбельке рядом с моей кроватью. Бриан обременил его ужасным именем – Доннаха. Последний известный мне Доннаха умер, скуля от боли, после того как мой брат выколол ему глаза. Я напомнила Бриану, что называть ребенка в честь мертвого короля – дурная примета, но он не желал ничего слышать, а поскольку малыш был его сыном, повлиять я ни на что не могла. Имена сыновьям давали мужчины: так уж было заведено в этой стране, если не по всему миру.

Доннаха родился на пару недель раньше, чем следовало, но выглядел крепким и здоровым, даже несмотря на малый вес. Он унаследовал от отца голубые глаза и светлые волосы – все как и подобает истинному отпрыску Бриана Бору. Мне стоило этому радоваться: дети, рождающиеся вскоре после брачной ночи, частенько вызывают подозрение у окружающих. Впрочем, осознание того, что Бриан и его семья охотно приняли моего сына, только слегка смягчило мое собственное сердце. Я с трудом распознавала в Доннахе собственного ребенка. Даже смотреть на него было больно.

Когда родился Ситрик, он ничем не напоминал ни Амлафа, ни Сигурда Толстого – двух претендентов на отцовство; с возрастом, впрочем, он начал все больше походить на Амлафа. А вот родился он с моими густыми черными кудрями, и тогда я сразу осознала: этот малыш – часть меня. Внезапно я почувствовала любовь, которую так и не испытала во время беременности. Каким-то образом Ситрику удалось покорить мое сердце. Я брала младенца на руки, крепко прижимала к груди и ненавидела те часы, что мы проводили в разлуке. Поначалу я думала, что он унаследовал и мой дар; того же мнения придерживалась мать. Впрочем, Ситрика не обошли стороной обычные болезни смертных младенцев, и вскоре мать объявила, что по венам моего ребенка не течет фоморская кровь. Чтобы убедиться в этом наверняка, она опалила кожу на его предплечье огненными чарами, оставив в том месте шрам от ожога. Ее интерес к моему сыну полностью исчез в тот же день. Меня саму же это нисколько не волновало.

А вот к Доннахе я этого пока не испытала – возможно, однажды это изменится. Каждый раз, когда он барахтался в колыбельке, я видела его отца. Каждый раз, когда он начинал плакать, я видела ребенка, который был совершенно не похож на меня.

Я поплотнее закуталась в одеяло, по-прежнему испытывая усталость во всем теле из-за недавних родов. Подо мной лежали тряпки и куски овечьей шерсти: они все впитывали. Мой вид оставлял желать лучшего, но, по крайней мере, роды остались позади. Мое тело вновь принадлежало одной только мне. Я перевернулась на бок, радуясь, что мне больше не приходится лежать исключительно на спине с подложенными подушками.

Едва мои глаза начали закрываться, как из чертогов донеслись громогласные ликующие возгласы. Воины Бриана и викинги, которые остались в дуне заложниками, отмечали рождение Доннахи. Я слышала, как Бриан радостно поддержал тост Ульфа за здоровье малыша. В любой другой день эти двое никогда бы не заговорили друг с другом, а сегодня они за милую душу выпивали вместе. Как же у них это получалось? Что может быть смехотворнее мужчин, отмечающих рождение ребенка? Будто они сами что-то для этого сделали. Это мне полагалось носить красивые шелка и пить отборное вино, а меня пока даже не благословили священники, поскольку из меня по-прежнему лилась кровь. В их глазах я стала изгоем, отвратительным и нечистым созданием даже несмотря на то, что сделала всю работу. Это я вытерпела боль, потеряла уйму крови и привела в этот мир нового человека.

Ликование в чертогах все не утихало. Доннаха заворочался в колыбельке, а его ресницы затрепетали.

Да будь они все прокляты! Не хватало еще ребенка разбудить. Доннаха сдавленно вскрикнул, и я почувствовала, как из моих сосков тотчас потекло молоко: прижатые к ним шерстяные подушечки намокли и сделались липкими. Чтоб их всех поглотила бездна. Вот будь у мужчин груди, из которых лилось молоко всякий раз, как младенец начинал хныкать, они бы поумерили пыл.

Я гневно прижала подушку к голове, стараясь заглушить посторонние звуки, но ничего не помогало. В моей голове кружились полные ненависти мысли, а в чертогах шумели все громче.

Снаружи послышались шаги, и вскоре в мою дверь осторожно постучали.

– Орла, – шепнула я, боясь окончательно разбудить ребенка. – Приведи сюда свою кузину. Доннаха вот-вот проснется… А мне принеси вина: меня одолевает жажда.

Дверь распахнулась.

– Ты так предсказуема.

В мои покои зашел Малморда с кубком вина в руке.

– Славный сорт: сам наливал. Молока у меня, правда, нет.

Он подоткнул одеялко Доннахи и успокаивающе сказал ему: «Ш-ш-ш». Малыш перестал шмыгать носом, а его дыхание выровнялось.

– Какая сноровка, братец. Это сколько же у тебя сейчас детей?

– Не меньше трех десятков, – резко ответил он, опуская кубок на стол.

Я села на кровати, прижавшись спиной к стене. Брат явно пришел за кинжалом, а не затем, чтобы угостить меня вином. Что ж, на сей раз он ничего не найдет. Сразу после рождения Доннахи я перепрятала кинжал, и брат ни за что не сумеет его разыскать.

Малморда присел на кровать рядом со мной, не говоря ни слова.

– Священники меня до сих пор не благословили, – заметила я.

– И?

– Твое присутствие здесь – дурная примета.

Брат фыркнул. Он тоже не верил во все эти дурацкие суеверия: пожалуй, это мне в нем нравилось больше всего.

– Мне нужен кинжал, сестра.

А вот что мне в Малморде нравилось меньше всего, так это его неуемное высокомерие.

– Нет.

Малморда поднялся на ноги, не выказывая чувств.

– Не забывай, что я знаю тебя как облупленную. Лучше, чем ты знаешь саму себя. Кинжал спрятан где-то в этой комнате, и я его отыщу.

– Нет, его здесь нет.

Брат подошел к моему туалетному столику и принялся копаться в шкатулке с драгоценностями, вынимая из нее одно ожерелье за другим.

– Прекрати.

Он ничего не ответил.

– Убирайся вон из моих покоев, или я закричу.

Оттащив столик от стены, он ощупал пальцами его края.

– Сейчас все сидят в чертогах и надрались не хуже нашего отца в те дни, когда его было не оттащить от вина. Тебя никто не услышит. Мало того, как ни прискорбно тебе это сообщать, до тебя тут никому нет дела.

Малморда вытащил платья из моего деревянного сундука и начал рыться в них, проверяя швы и подкладки. А если он все же отыщет кинжал? Тогда я больше никогда не увижу волшебный клинок. Кровь в моих руках закипела, пощипывая кожу изнутри.

Отчего же все всегда происходило именно так? Отчего у меня всегда забирали то, чем я дорожила? Малморда, родители… даже Ситрик. Глядя на младенца, который вновь начал хныкать, я увидела следующего короля-тирана. Сейчас он просил молока, а потом потребует любви, внимания и повиновения. Этот ребенок не был похож на меня. И никогда не станет, даже если я вдруг этого захочу, ведь, когда я навсегда покину Ирландию, он останется жить с отцом.

– А ну вон из моих покоев!

Я спрыгнула с кровати, не обращая внимания на боль в животе, и подскочила к Малморде, чтобы оттащить его от моих платьев.

Брат оттолкнул меня, и я упала на пол. Пощипывание и жар в пальцах становились все ощутимее. В моей ладони вспыхнуло пламя и стрелой полетело в сторону Малморды, да с такой силой, что меня отбросило к деревянной балке, и я ударилась о нее затылком.

– Убирайся! – вскричала я.

Малморда, прекративший рыться в моей одежде, бросился ко мне и схватил меня за волосы:

– Где он? – Брат влепил мне такую оплеуху, что у меня помутнело в глазах. – Отвечай.

Да как он смел! Как он смел поднимать на меня руку в моем собственном доме и отнимать то, что принадлежит мне?

Я попыталась подняться, но ничего не вышло. У меня перед глазами все помутнело, и я смогла различить лишь ослепительно-яркий всполох, а затем… Затем воцарилась тьма.

– Гормлат!

Я с трудом разлепила веки, пытаясь совладать с пульсирующей болью в голове. Малморда отчаянно тряс меня за плечи.

– А ну просыпайся, безмозглая сука.

Глаза брата слезились, а лицо было пепельно-бледным. Чуть придя в себя, я заметила, что у него обгорел рукав. Неужели он так разнылся из-за испорченной одежды?

– Огонь тебе не вредит, братец, да и на новые шелка у тебя всегда найдется золото.

– Гормлат, речь не обо мне, а о ребенке.

Я покосилась на кровать и с трудом встала на колени. На том месте, где раньше стояла колыбель, осталась лишь кучка черного угля и обгоревшего дерева. Одеяла и пеленки превратились в пыль и тряпье. Лишь несколько мгновений спустя я осознала, что это означает.

– Г-где он? – выдавила я.

– Когда ты пробудила пламя, Доннаха лежал в колыбели, – ответил Малморда. Он перестал меня трясти, а из его голоса исчезли гневные нотки. Он только и мог, что неотрывно смотреть на обуглившиеся останки колыбели посреди спальни.

– Где Доннаха? – выдохнула я в смятении. На сей раз уже я сама вцепилась в брата обеими руками. – Что ты с ним сделал?

– Он лежал в колыбельке, Гормлат, – произнес он, пока я колотила его кулаком по груди. – Его… его больше нет.

Я всхлипнула с такой силой, что у меня онемела грудь. Что же я натворила? Бриан меня убьет. Как я ему объясню, что его новорожденный сын погиб по моей вине?

– Тебе нужно убираться отсюда, – прошептал Малморда.

– Куда?

– Я прикажу одному из своих людей доставить тебя в Уотерфорд, а там он подыщет тебе место на корабле до Бристоля. Тебе нужно немедленно покинуть Киллало.

Брат запихнул одно из моих платьев в кожаную сумку и швырнул ее мне.

– Ты со мной?

Подняв с пола мой плащ, Малморда накинул его мне на плечи.

– Разумеется, нет. Я – король Ленстера, а ты… А ты – обычная сумасшедшая баба, которая сбежала от мужа, прихватив младенца с собой. Быть может, ты ушла от него к другому мужчине. Помнится, был какой-то ярл-северянин, который в тебе души не чаял? Да, это сойдет. Уж лучше опозориться так, чем прослыть детоубийцей. – Он перевел взгляд на обуглившуюся колыбель. – А от этого мне придется как-то избавиться.

Мне нужно было уходить, но я никак не могла пошевелиться и отвести взгляд от останков колыбели: пепел, уголь, почерневшие деревянные бруски. Доннахи не стало. Я чувствовала, что должна заплакать. Я ожидала, что материнская любовь, избегавшая меня все это время, при виде мертвого сына вдруг нахлынет приливной волной. Ничего подобного не случилось. Мне было тошно от того, что я убила младенца, но я не испытывала ничего… только опустошение.

– Я больше не могу сдерживать колдовской огонь, – глухо призналась я. – Все из-за этого ведьминского дара. Теперь управлять пламенем стало куда сложнее, и оно беспрестанно пытается вырваться наружу.

– Придется тебе научиться, – прошипел Малморда. – А вот если бы ты сразу отдала мне кин…

Брата оборвал на полуслове странный звук: словно кто-то приглушенно шмыгнул носом. Он огляделся по сторонам, а потом подкрался к двери и прижал ухо к дереву, поднеся палец ко рту. «Кто-то подслушивает», – произнес он одними губами. Шмыганье повторилось, а вслед за ним раздался и протяжный плач.

На этот раз мы с Малмордой дружно повернулись к середине комнаты. Звуки доносились из-под обуглившихся останков колыбели. Гора пепла пошевелилась, и наружу из-под почерневшего дерева выбрался сначала кулачок, а затем и ножка, которая размазала сажу по полу.

– Доннаха? – Я подбежала к малышу и взяла его на руки, чтобы ощупать со всех сторон. Он был цел и невредим: не пострадал ни один пальчик на руках и ногах, ни один кудрявый волосок. Меня накрыло волной невероятного облегчения, в которой утонули все остальные чувства. Я его все же не убила.

– Он один из нас, – пробормотал Малморда, не сводя с ребенка взгляда.

– Что?

– Огонь ему нипочем. На нем нет ни единого шрама. Он прошел испытание.

Я уложила Доннаху на кровать и смыла с него сажу и пепел водой из умывальни. Ребенок-фомор…

– Подрастает новое поколение, сестрица, – улыбнулся Малморда. – Мы уже не последние представители нашего рода. А к тому же это мальчик…

Я не нашла в себе сил даже закатить глаза. Слишком обрадовалась, что Доннаха не погиб и мне не нужно было бежать из Киллало. Опустошение, переполнявшее меня чуть ранее, исчезло как по волшебству. Пусть даже я любила Ситрика всем сердцем, он никогда не был моим истинным сыном. А вот Доннаха… Он родился с фоморской кровью в венах, и это меняло все. Теперь он мой. Пусть он внешне и напоминал Бриана, Доннаха был моим сыном. Бриан скоро сойдет в могилу, а Доннаха по-прежнему останется со мной. Мне не придется с ним расставаться. Я смогу поведать ему правду.

– Убери это пепелище, – рявкнула я, – а не то я расскажу Бриану, будто ты завалился ко мне пьяным и опрокинул свечу на колыбель.

Малморда кисло поморщился:

– Нет. Давай лучше сыграем в одну игру. – Я подняла на него взгляд. – Говоришь, в Киллало промышляет соглядатай Потомков? Так давай выясним, кто это. Есть ли лучший способ вывести чужака на чистую воду, чем навести подозрения на всех и каждого?

Я ухмыльнулась. Иногда Малморде приходили в голову неплохие идеи, и эта, пожалуй, была одной из лучших.

– Скажи Бриану, что кто-то ворвался сюда и напал на тебя. А я добавлю, что проходил мимо, услышал твой крик и отогнал незваного гостя. Ты станешь несчастной жертвой, я – благородным героем, а Бриан поможет нам разыскать врага и припереть его к стенке.

– Но хотим ли мы припереть такого врага к стенке?

– Да, ведь у нас есть кинжал, способный похитить его дар.

Я кивнула.

– Завтра я попрошу Бриана показать мне всех местных жителей, которые родились не в Киллало. Так мы и выясним, кто же наш засланец. Как знать: после покушения на королеву Манстера и сам брат Томас может заглянуть на огонек. – Он поднялся на ноги и протянул руку. – А теперь давай сюда кинжал.

Я покрепче прижала сына к себе.

– Нет.

Малморда явно был готов спорить со мной и дальше, но снаружи послышались чьи-то шаги.

– Готов сыграть свою роль, братец?

Его глаза блеснули смесью нетерпения и возбуждения.

– Я дам тебе кинжал, когда сочту нужным. Как только мы узнаем имя нашего врага.

Незадолго до того, как шаги достигли моей двери, брат вынул свой собственный меч, провел клинком по руке, забрызгивая кровью рукав, и быстро сунул его обратно в ножны.

– На помощь! – вскричал он. – Помогите моей сестре!

Внутрь ворвались два воина Бриана, настороженно глядя по сторонам.

– Здесь кто-то был! – воскликнул Малморда. – Негодяй пытался убить младенца и мою сестру. Немедленно сообщите королю!

Доннаха тотчас зашелся душераздирающим плачем.

Семейка заправских лжецов.

КИЛЛ-РОЙШ,

сентябрь 1000 г.

Фоула

Я распахнула веки и заморгала, чтобы стряхнуть сон. Что же меня разбудило? Это был не громкий звук и не чей-то крик, но я понимала, что проснулась не просто так, и прислушалась, желая узнать причину.

Ни звука. Перекатившись на бок, я потянула за веревку, привязанную к пологу нашего шатра, и осторожно выглянула наружу. Еще не рассвело, но я не могла судить наверняка, как долго проспала. В лагере стояла тишина, если не считать мужского храпа, доносившегося из другой половины лагеря. Лукреция, Фелиция и Броккан, отдавшие все силы на танцах по случаю свадьбы, лежали в своих постелях рядом со мной и размеренно, едва слышно дышали.

Царившее безмолвие означало, что до восхода солнца оставалось еще несколько часов. Я уже много лет не просыпалась посреди ночи, поскольку слишком уставала днем, но раньше все было совсем иначе. После смерти Ифы тяжелые мысли на протяжении долгих месяцев терзали меня именно в этот поздний час.

Я прислушалась к себе, ожидая найти знакомое и щемящее чувство пустоты, но его так и не появилось. У меня на душе царил покой – если и вовсе не радость от того, что я проснулась и оказалась совсем одна посреди этой безмолвной ночи. Я поправила одеяла Броккана и Лукреции и собралась было лечь обратно, но вскоре передумала и снова присела в постели. Сна у меня не было ни в одном глазу, и что-то в этой ночной тишине манило меня наружу, словно приглашая почувствовать ее ближе… и стать ее частью.

Завернувшись в плащ, я осторожно приоткрыла полог и постаралась неслышно выползти из шатра так, чтобы не впустить внутрь слишком много холодного ночного воздуха.

Луна светила ярче прежнего, и по поверхности реки струились желтые отблески ее отражений. Мой взгляд сразу же упал на остров Скэттери. Он казался таким мирным и тихим даже несмотря на то, что совсем недавно его почва была пропитана кровью – кровью рабов и детей, убитых возле церквей, которым надлежало быть безопасным убежищем.

От той резни уже не осталось и следа. Остров давно позабыл о кровавых деяниях смертных: остались лишь скалы, почва, растения и деревья. В самом сердце острова высился могучий боярышник. Луна отбрасывала на землю огромную тень, и эти кривые призрачные ветви тянулись навстречу реке – и навстречу мне.

Раньше такие речные острова служили обителью Туата Де Дананн, и выросшие на них деревья подсказывали, кто именно жил там раньше. Боярышник был символом Мананнана мак Лира, и порой корни этого дерева служили вратами в сотворенное им иномирье.

Я не знала историю наших предков так же досконально, как отец или Томас, но мне было известно, что после смерти любого Потомка Туата Де Дананн забирали его тело в иномирье. Тонкая завеса между страной живых и обителью мертвых мешала им пускаться в дальний путь, чтобы разыскать наши останки. Именно поэтому в крепости на острове Феннит мы укладывали мертвецов под корни боярышника, растущего во дворе, и ждали, когда за ними явятся наши предки. Разглядеть их было невозможно, поскольку их окутывал ослепительно-яркий свет, но, когда он растворялся, вместе с ним исчезало и тело, лежавшее под деревом. Это было не просто поверье: я наблюдала это собственными глазами.

Еще отец рассказывал, будто иногда предки покидали иномирье, чтобы понаблюдать за нами. Лишь он один придерживался подобного мнения: и ведьмы, и друиды утверждали, что теперь этого не происходит. По правде говоря, сама я тоже считала, что предки покинули нас давным-давно. Я не верила, что они до сих пор приходили в наш мир – да и зачем бы им? Разве мы заслуживали такого внимания?

И тем не менее… Остров Скэттери был полон волшебства. Я чувствовала это, вглядываясь в его очертания. Чем дольше я смотрела на боярышник, тем сильнее колотилось мое сердце. Мое дыхание стало более прерывистым, а текущая по венам кровь казалась горячее обычного.

Едва я шагнула к речному берегу, как вокруг меня поднялся ветер. Он зашуршал листвой на деревьях и растрепал мои рыжие и седые пряди.

– Фоула…

Я затаила дыхание. Мне не послышалось? Или все же то был отголосок давнего воспоминания? Впервые я услышала голос ветра такой же ночью – темной, спокойной и безмолвной.

– Фоула. Приди ко мне.

В прошлый раз Роунат позвала меня точно такими же словами, но теперь ее голос казался старше и глубже. Значит, сестре снова нужна была моя помощь.

– Я здесь, сестренка, – прошептала я. – Поговори со мной.

Растущий посреди острова боярышник задрожал, словно олененок, который отряхивался после купания в реке. Его ветви склонились почти к самой земле, но поднявшемуся ветерку едва ли было под силу пригнуть их так низко. «Это она», – решила я. Каким-то образом Роунат узнала, где я, и захотела поговорить со мной, но не здесь, на берегу реки, а на острове Скэттери.

Не обращая внимания на боль в заколдованной ноге, я со всего разбегу бросилась в реку. Оказавшись по шею в ледяной воде, я резко выдохнула, но этот холод лишь подстегивал меня двигаться дальше. Я нуждалась в этом приливе сил: течение реки оказалось куда быстрее, чем я ожидала. Вскоре я догадалась, в чем дело: я оказалась именно в той части устья, где морские приливные волны боролись с рекой. Одна сила тянула меня навстречу морю, а другая, напротив, отталкивала прочь, бросая мне в рот капли соленой воды. Впрочем, мне было все равно. Я настолько обрадовалась, заслышав голос сестры, что не собиралась сдаваться на милость стихии. Мы ведь так долго пробыли в разлуке, и мне так хотелось услышать ее вновь.

Добравшись до скалистого берега Скэттери, я какое-то время переводила дух, а затем доковыляла до дерева и прижала ладонь к его грубой коре.

– Ты меня слышишь, сестра?

Рядом зашумел ветер, и я поняла, что она говорит «да».

– Я люблю тебя, Роунат.

– Да. Любовь… Любовь существует, – прошептал мне ветер. Голос Роунат звучал так отчетливо, что я рассмеялась от радости. А мгновением позже – и зарыдала. Роунат повторила слова Ифы. Откуда она их знала?

Ее умения всегда оставались для меня загадкой. Томас постоянно подзуживал меня расспросить Роунат, на что именно она способна, но она предпочитала отмалчиваться. Теперь мне казалось, что сестра все это время скрывала истинную силу своего дара, ведь если она могла обратиться ко мне на таком расстоянии… Это делало ее самой могущественной ведьмой за последние пять сотен лет.

Отец знал о ее силе и утверждал, что однажды она могла бы возглавить Совет, если бы того захотела. Впрочем, Роунат никогда не находила в себе этого желания и предпочитала следовать собственным, загадочным путем.

– Фоула… Любовь существует.

Ветви боярышника вновь зашуршали. Я прижала лоб к толстой коре дерева и погладила пальцами тонкую листву. Выразить словами свои чувства я не могла, но надеялась, что сестра поймет мое безмолвное обращение.

– Фоула. – На сей раз ко мне обратился не ветер, а низкий глубокий голос, полный подозрительных ноток. – Что ты здесь делаешь?

Медленно обернувшись, я увидела Мурху, а у него за спиной – лодочку с веслами, которую он вытащил на берег. Принц смотрел на меня, нахмурив брови и тяжело дыша. По его лбу стекали капли пота.

– Поначалу я решил, что ты упала в реку, – произнес он. – Я схватил лодку и отправился на поиски… а потом увидел тебя на острове. Я ведь рассказывал тебе о местных течениях… Они же…

Я провела ладонью по своей ночной рубашке, насквозь пропитанной речной водой. Под ногами уже образовалась глубокая лужа, а сама я выглядела просто ужасно. Я поступила безрассудно. Женщине едва ли пристало бежать купаться в реке посреди ночи. Более того, большинство смертных вообще не умело плавать: мне стоило держать это в уме. Заслышав голос сестры, я позволила чувствам взять верх над разумом.

– Я просто…

Мурха выхватил кинжал, висевший на поясе.

– Кто ты такая?

– Что?

Он подошел на шаг ближе.

– Что ты сделала с моей подругой?

– О чем ты? Это же я, Фоула, – нахмурилась я, не в силах отвести глаз от сверкающего в лунном свете клинка.

– Нет. Ты – злобный дух или ши, которая утащила Фоулу в иноземье. Верни ее обратно.

Я выставила руку вперед, чтобы не подпустить Мурху еще ближе – тут-то я и осознала, что произошло. В устье Шаннон соленая морская вода смешалась с речной. Чары Гобнет утратили силу, и в этот момент он наблюдал мой истинный облик. Настоящую Фоулу, на которой не было ни шрамов, ни увечий.

Мурха бросил кинжал на землю и обнажил мечи, указывая правым прямо на меня:

– Верни ее обратно.

– Это и есть я. Я – Фоула.

Мурха едва заметно подступил ближе с каменным выражением лица. Я осознавала, что происходит: мне уже доводилось видеть эти опасные, выверенные движения во время его поединка с викингом в Гленмаме… И тем не менее я стояла как вкопанная. Внезапно Мурха бросился вперед и обхватил меня за шею. Острый клинок в его левой руке замер перед моим лицом, в считаных дюймах от моей шеи. Я не могла и пошевелиться.

– Ты ведь уже видел меня такой, – прошептала я, силясь побороть страх. – Когда ты умирал на Оке Эрин, а я спасла тебе жизнь. Ты уже меня видел.

Даже в этой позе я почувствовала, как он покачал головой и сжал меня крепче. Клинок подкрался еще ближе к моей коже.

– Когда я покидаю Ирландию, с меня спадают чары, и я предстаю в своем истинном облике.

Я поднесла ладонь к клинку и схватилась за острое лезвие. Оно незамедлительно вспороло мою кожу, и по руке потекла темно-красная кровь. Я сжала лезвие еще крепче, а потом подняла ладонь выше, чтобы Мурха увидел все воочию. Сосредоточившись, я применила волшебный дар, и за считаные мгновения кожа на моей ладони вновь стала целой и невредимой.

Он прихватил меня за шею еще сильнее.

– Кто ты такая? Оборотень?

– Нет!

– Тогда кто? Ши? Явилась утащить мою душу в загробный мир?

На этот раз я не сумела унять дрожь в голосе.

– Если бы я хотела забрать твою душу, зачем мне было спасать тебя на Оке Эрин? Я клянусь, что не собираюсь причинять вреда ни тебе, ни кому-либо еще.

Немного поразмыслив, Мурха отпустил меня и поспешно отступил на несколько шагов. Оба меча по-прежнему смотрели прямо на меня, но их клинки больше не касались моей кожи.

– Тогда кто же ты?

Мои мысли немедленно заполонили воспоминания о назиданиях Томаса и отца о том, как важно соблюдать тайну Потомков. Они бы настояли на том, чтобы я солгала или сбежала, ничего не ответив.

– Я… потомок Туата Де Дананн. Моим предком был целитель Дианкехт, и я унаследовала его дар. Вот почему я смогла спасти тебя от верной гибели на Оке Эрин.

– Есть и другие Потомки? – Я кивнула. – Тогда отчего ты живешь не с ними?

– Броккан – смертный, как и его отец. Смертным детям не разрешается жить с нами, поэтому мне пришлось подыскать ему новый дом.

– Ты его похитила?

Меня уязвило недоверие, написанное на лице Мурхи. Он глядел на меня так, словно видел впервые в жизни, а еще я заметила в его глазах гнев и страх.

– Нет, конечно! Он действительно мой племянник… но не все наши дети рождаются с волшебным даром. И они не живут так долго, как… – Я покачала головой. Он меня никогда не поймет. Разве это возможно? – Мне не следует тебе все это рассказывать.

Внезапно я осознала, в каком положении оказалась, и у меня заныло в груди. Что же я натворила? Говорить смертному правду о том, кто мы такие, шло вразрез со всеми законами Потомков. Даже когда мы жили среди людей, мы скрывали свою истинную природу. Наши предки однажды полюбили смертных, а затем предоставили самим себе. Мне полагалось поступить так же: удостовериться, что из Броккана вырастет достойный мужчина, а затем покинуть его и вернуться в крепость.

– Ты боишься. – Мурха переступил с ноги на ногу, не сводя с меня пристального взгляда. – Кого ты боишься?

– А ты сам, значит, недостаточно страшный?

– Нет, тут дело не во мне. Ты боишься кого-то другого. Он где-то поблизости? Он хочет причинить тебе вред? – Мурха заглянул за боярышник, снова приняв боевую позу.

– У меня хватает врагов, но я сомневаюсь, что они где-то рядом. Прямо сейчас мне ничто не угрожает – по крайней мере, если ты опустишь мечи.

– Сначала расскажи мне, чего ты боишься.

– Прости, Мурха. – Мои губы все еще предательски дрожали. – Больше ничего я сказать не могу.

Я помотала головой.

– Нет, можешь. Если ты мне все объяснишь, я постараюсь тебе помочь.

Вот отчего мне было больнее всего: он по-прежнему мне доверял. Все изменилось бы в мгновение ока, узнай он о том, зачем я оказалась в Манстере. Наблюдаю за смертными, слежу за королем, докладываю обо всем Потомкам…

– Я не могу тебя о таком просить, Мурха. Ты считаешь меня своим другом, но я не была с тобой откровенна. Я не заслуживаю ни защиты, ни дружбы. – Я смахнула со щеки слезу. Надо же мне было все испортить. – Пожалуйста, убери мечи в ножны. Здесь больше никого нет, а я тебе вреда не причиню.

Он послушно убрал клинки, и мое дыхание постепенно выровнялось. Выпрямившись в полный рост, я выставила руку, по-прежнему призывая Мурху держаться поодаль.

– Если ты и впрямь Фоула, расскажи все как есть, – произнес он. – Прошу тебя.

– Не могу. Если они узнают…

– Кто – «они»? И как они узнают, если их здесь нет? Я не дам тебя в обиду, пока ты остаешься рядом со мной.

Мне стоило таких усилий остановить слезы некоторое время назад, а теперь они ручьями полились по моим щекам. Он ведь говорил правду. Я не сомневалась, что он действительно никому не позволит меня обидеть. Но ведь Мурха понятия не имел, что случится, если Совет прознает о моем проступке. Ведьмы и друиды похитят меня из Киллало. Они принесут с собой отвар забвения, заставят его выпить зелье – и мгновение спустя Мурха обо мне забудет. Забудет о своем обещании… обо всем. Даже о том, как меня зовут.

– К-когда мы вернемся на б-берег, – произнесла я, запинаясь, – я приму прежний облик. Забудь о том, что видел меня такой. Притворись, что это был лишь сон. Иного выхода нет.

Мурха не сводил с меня взгляда. Я уже не могла догадаться, о чем он думает. Он спрятал мысли под замком где-то глубоко внутри.

Я сорвалась с места. Мне нужно было как можно скорее перебраться через реку, чтобы чары вновь вступили в силу. Наутро Мурха решит, что все это ему приснилось – или, по крайней мере, будет сомневаться в том, что увидел. Пользуясь тем, что левая половина моего тела вновь стала здоровой, я помчалась к реке со всех ног, а в спину мне дул попутный ветер, словно желая мне помочь.

– Фоула! – Нагнав меня, Мурха схватил меня за руку и заставил остановиться. Он тяжело дышал, но держал меня так бережно, будто боялся обидеть. – Куда ты собралась?

– Назад в шатер. – Я высвободила руку. – Прошу, забудь обо всем этом. Так будет лучше.

– Не забуду. Я ничего не могу забыть, если речь о тебе.

– Не говори так.

– Но это правда, Фоула. Я люблю тебя. Я любил тебя со дня нашей встречи. Я не могу просто взять и отпустить тебя.

Все мое тело проняла дрожь: руки, ноги, губы. Меня раздирали изнутри самые противоречивые чувства.

– Они убьют меня, если я тебе расскажу.

– Кто? – Он с тревогой взглянул на меня. – Кто тебя убьет?

– Я не единственная в своем роде. Некоторые мои сородичи очень могущественны. У нас есть правила о том, как общаться со смертными. Я не…

Мурха бережно взял меня за руку. Затем его пальцы осторожно скользнули к моему запястью, а другой рукой он погладил меня по подбородку.

– Ты ведь не должна была спасать меня той ночью на Оке Эрин, правда?

– Нет.

– Я чувствовал, что умираю. Знал это наверняка. А потом появилась ты, и яд отступил. Тогда я видел в твоих глазах страх, но не понимал его причину. Теперь я знаю… Тебе нельзя нам помогать.

– Это запрещено.

– Раз это запрещено, то почему ты меня спасла?

– Не знаю.

Я прекрасно все знала. Я спасла его потому, что была не в силах его отпустить.

Продолжая держать мою ладонь, Мурха снял с себя плащ левой рукой и накинул мне на плечи.

– Разве? – спросил он, а затем бережно приподнял мой подбородок пальцем, и наши губы встретились. Я ответила на поцелуй, наслаждаясь его теплом, а когда он обвил меня рукой за талию, я прильнула к нему еще ближе.

«Любовь действительно существует». Вот что сказала мне Ифа перед самой смертью. Вот о чем мне сегодня напомнила Роунат. И в этой любви у меня уже не оставалось никаких сомнений.

– Останься со мной, – прошептал Мурха мне на ухо.

– Я очень хочу этого, Мурха… но не могу. Это слишком опасно.

– Я же сказал, что защищу тебя.

– Ты не сможешь. – Я шагнула назад. – Другие Потомки владеют такими дарами, что мне и не снилось. Они способны отобрать у тебя все воспоминания. Превратить в совершенно иного человека. Даже убить. – Я продолжала пятиться, хотя все мое естество желало остаться с ним. – Я люблю тебя, Мурха, но мы не сможем быть вместе.

– Даже позже?

Он продолжал держать меня за руку: нежно, безо всякой грубости. Я без труда могла высвободить свои пальцы, вот только у меня никак не получалось себя заставить.

– Не лишай меня надежды, Фоула. Неужели у нас никак не получится?

Получится ли?

Я вспомнила о кинжале, который Томас достал во время суда над Роунат. Одна из наших прародительниц использовала этот волшебный клинок, чтобы отказаться от долголетия и прожить жизнь со смертным возлюбленным. Ее историю часто приводили в качестве примера, дабы показать Потомкам, что утрата дара была равносильна смерти. Впрочем, я в это больше не верила. Истинная смерть – это провести всю жизнь в крепости вдали от мира. Разве могла я оставить Броккана? Друзей? Мурху? Томас утверждал, что любовь смертных недолговечна, но теперь я знала, что он ошибался.

Мурха все глядел и глядел на меня голубыми глазами, ища в моих желанный ответ.

– Это возможно, но… Когда мы вернемся на сушу, я ведь снова стану выглядеть как прежде.

– Ты же знаешь, что меня это не волнует. Я ведь уже признался тебе на празднике в честь Имболка: я люблю тебя за то, что внутри. За твою доброту, за нежное сердце. За то, что ты спасла мою душу и напомнила о том, кто я на самом деле.

– Но я же ничего не… – Я покачала головой, но Мурха перебил меня, заключив обе мои ладони в свои:

– Позволь мне сделать последнее признание. Когда мы только встретились в ро Лонона, я собирался построить там мост, но ты переубедила меня и напомнила о моем долге. Отец замышляет завладеть верховной властью над всей Ирландией… но из-за этого я поступал вопреки всем своим клятвам. Ты спасла меня от превращения в чудовище, которое пожирало меня изнутри.

– И где же сейчас это чудовище, Мурха? – Я прижала ладонь к его груди. – По-прежнему где-то тут?

– Нет, – ответил он. – Оно исчезло. Ты его изгнала.

– Нет, Мурха, это сделал ты сам. Решение принял ты.

Мурха вновь заключил меня в объятия и поцеловал, а потом нежно погладил по губам, подбородку и волосам.

– Когда мы сможем быть вместе? – прошептал он.

– Весной я отправлюсь на наше собрание. Этого избежать нельзя. Там я откажусь от дара исцеления и стану простой смертной. Тогда мои сородичи позволят мне уйти.

– Ты не должна отказываться от такого дара ради меня.

– Ведь об этом меня просишь не ты, а другие Потомки. Да, они заблуждаются, но у меня уже не осталось сил их переубеждать. Я провела большую часть жизни взаперти в этой крепости и не желаю туда возвращаться.

– Значит, когда ты вернешься, мы сможем пожениться?

Я чуть отступила, чтобы лучше видеть улыбку, озарившую лицо Мурхи.

– Да.

КИЛЛАЛО,

сентябрь 1000 г.

Гормлат

Доннаха все плакал и плакал у меня в руках. К счастью, мое молоко почти ушло, поэтому на красном шелковом платье уже не оставалось белых пятен. Я помахала кузине Орлы, Нив, чтобы она забрала и покормила малыша, но напоследок крепко обняла его и чмокнула в носик.

– Повтори: как выглядел этот мужчина?

Бриан сидел в кресле с серьезным лицом, омраченным гневом. О да, уж он-то с этим чувством был знаком не понаслышке, и его не получалось скрыть за холодным взглядом.

Я промокнула глаза льняным платком, глядя вслед Нив, которая уносила моего сына из чертогов. Сейчас наша с братом игра начиналась на самом деле. Было уже слишком поздно изображать дурочку, хотя эта роль удалась бы мне проще всего. Вместо этого я предпочла разыграть помутнение в голове на фоне всех переживаний. Бриан держал меня за руку крепче, чем когда-либо раньше. Он привлек меня поближе к себе и помог сесть.

– Гормлат, – произнес он чуть громче. На сей раз на его лице не было ни гнева, ни раздражения, а одна лишь тревога. Быть может, даже намек на нежность. – Пожалуйста, постарайся вспомнить. Я не могу допустить, чтобы на тебя или на Доннаху снова напали в моем собственном дуне. Мы должны найти виновного.

– Да, – согласилась я, продолжая утирать слезы. – Я желаю этого больше всего на свете. Если что-то случится с Доннахой, я этого не переживу… Правда, лицо негодяя было прикрыто. Я ничего не помню.

Бриан сжал мою ладонь.

– Тогда напомни, что сказал злоумышленник. Постарайся вспомнить все до мельчайших деталей.

– Я ведь уже говорила. Он вскричал: «Смерть королю Бриану и его роду!»

– И это все? Ты уверена?

– Да. – Я смахнула слезинку и отвернулась. – А потом негодяй бросил факел в колыбель. Я закричала и поскорее схватила Доннаху. Кто знает, чем бы все кончилось, если бы меня не услышал Малморда. Думаю, злодей убил бы сначала малыша, а потом и меня.

Бриан приобнял меня. До чего же странно было оказаться в его руках и почувствовать его тепло. Впрочем, оправившись от этого мимолетного потрясения, я притянула его еще ближе и всхлипнула ему в грудь. Он уже слышал мой рассказ раньше и хотел узнать больше подробностей, но добавить мне было нечего.

Когда Бриан обратился к Малморде, который стоял у стены со сложенными на груди руками, его голос звучал куда жестче.

– Допустим, Гормлат так перепугалась, что не может ничего вспомнить, но ты – совсем другое дело.

Я не могла не улыбнуться. Ну конечно, Малморда же был мужчиной, а всякие глупости вроде забывчивости – это удел женщин.

– Признаюсь честно: заслышав крик сестры, поначалу я решил, что у нее в покоях ты, – ответил Малморда.

– Я?

– Мужья и жены постоянно друг с другом ссорятся.

– Я никогда еще не давал женщине повода кричать от страха.

– Предположим, – невозмутимо ответил Малморда. – Но между мужчиной и женщиной под покровом ночи происходит немало вещей, сокрытых от посторонних глаз. Даже самый кроткий мужчина за закрытой дверью собственного дома может превратиться в чудовище. Как там говорят женщины? «Ангелок на улице, дьявол за порогом»?

Бриан наклонился вперед, сжав рукой мою ладонь. Оскорбительные намеки моего брата явно уязвили его гордость.

– И тем не менее, – продолжил Малморда, выпрямившись в полный рост, – когда крики Гормлат стали совсем отчаянными, я не мог не прийти на выручку родной сестре. Подойдя ближе, я заметил, что внутри полыхает огонь. Гормлат сидела на кровати с ребенком в руках и истошно кричала. Колыбель охватило пламя. – Он лягнул один из столов каблуком сапога. – Злодей оттолкнул меня и решил выскочить на улицу. Я попытался его задержать, и он полоснул меня кинжалом по руке. – Малморда указал на окровавленный рукав и с расстановкой продолжил: – Ты гневаешься на меня из-за того, что я не погнался за негодяем, а я ошибочно предположил, что твоим воинам под силу с ним совладать. Я думал лишь о том, чтобы защитить сестру и племянника. В конце концов, в доме мог прятаться еще один злоумышленник. Я решил остаться с Гормлат и защитить родных.

Бриан едва слышно хмыкнул, выражая согласие. Я улыбнулась, прижав лицо к тунике мужа. В умении молоть языком Малморде не было равных.

– Так что же? – Брат повысил голос. – Удалось ли твоим воинам кого-нибудь найти?

– Пока нет.

– Есть ли подозреваемые?

– Несколько человек.

– Что ж, – резко ответил Малморда. – Когда я уходил с пира, все викинги сидели в чертогах под присмотром твоих воинов. Значит, нападавшим был не один из них, а кто-то из местных.

– Никто из жителей Киллало не станет обижать мою жену и моего ребенка.

– Не будь глупцом! – вскричал Малморда, сверкая глазами. – Раз этот негодяй сказал: «Смерть королю Бриану и его роду», он представляет угрозу. Не только для тебя, но и для всей твоей семьи. Для моей сестры. Для моего племянника. Для других твоих сыновей и внуков. Не позволяй доверчивости застлать тебе глаза. Если виновен один из жителей дуна, то он обманул не только тебя, но и многих других.

Бриан долгое время не сводил взгляда с моего брата, и внезапно я осознала: судя по выражению лица, он неохотно, но признавал правоту Малморды. Его рассказ и его обвинения звучали слишком правдоподобно, чтобы пропустить их мимо ушей. То, как складывался этот разговор, нравилось мне больше и больше. Я уже не волновалась, что король мне не поверит или, хуже того, обвинит во всем моего брата. Впрочем, прочитать в его взгляде уважение к Малморде я не рассчитывала и в самых смелых фантазиях.

– Ты славишься тем, что твой дун и окрестные земли населяет простой люд, – продолжил Малморда, и на сей раз его голос звучал куда спокойнее. – Ты пускаешь в Киллало немало беглых рабов и фуидиров из других кланов. Возможно ли, что кто-то злоупотребляет твоим доверием? Что один из соперников в борьбе за верховную власть послал к тебе соглядатая?

Бриан медленно выдохнул:

– Я никогда не славился чрезмерным доверием к людям. Просто не сужу о них по положению… И тем не менее ошибиться может всякий. Быть может, я действительно пустил в дун слишком много людей.

– Прошу, не выгоняй отсюда их всех, – слезно взмолилась я. – Они будут винить меня.

– Нет, выдворять неизвестного врага – это ошибка, – поддержал меня брат. – Ты обязан разузнать, кто стоит за нападением.

Бриан погладил бороду, задумчиво стуча ногой по полу.

– Мне нужно все обдумать.

– А я желаю тебе помочь, – сказал Малморда, наклоняясь ближе к Бриану. – Если ты покажешь мне, кто из местных жителей родился за пределами Манстера… Как знать, вдруг я что-то вспомню? Например, какой-нибудь старый слушок… Вокруг немало кланов, которым не нравится, сколько власти обрел род Долкайш. Да, при встрече с тобой они смеются да улыбаются, но наверняка перешептываются у тебя за спиной.

– Не с тобой ли, Малморда?

– Уже нет, ведь теперь мы – одна семья. Впрочем, признаюсь, что некогда завистливые речи доносились и из моих уст. Вот почему я настолько в этом уверен.

Они продолжили разговор, но, как бы я ни силилась, я уже не могла разобрать ни слова.

– Гормлат? – Бриан потряс меня за плечи. – Гормлат, ты вся дрожишь.

Я опустила взгляд на свои ладони. Все верно: я применила колдовской огонь, и его разрушительная мощь высосала из меня все силы. Все мое тело охватила невероятная усталость. Мне нужно было поспать.

– У бедняжки потрясение, – произнес нахмурившийся Малморда. Для него это стало неожиданностью. – Ей нужен отдых: сначала эти утомительные роды, потом – жуткое нападение… – Он взял мою свободную ладонь. – Гормлат – моя единственная сестра, Бриан. Ты обязан о ней позаботиться.

Король Манстера кивнул. Разумеется, Малморда произнес это лишь затем, чтобы его пристыдить. Мужчине напоминали о том, что его жена нуждается в заботе, лишь когда он не обращал на супругу никакого внимания. Бриан помог мне подняться и отвел в покои, которые слуги уже убрали от пепла и обуглившихся деревяшек.

– Я пришлю к тебе Орлу, – сказал он.

– Нет. – Я рухнула в постель, чувствуя, как дрожь становится все сильнее. – Малморда прав. Мне нужно отдохнуть. – Я из последних сил огляделась по сторонам. – Где Доннаха?

– С Орлой и Нив.

– Только с ними, и все?! – Я попыталась вскочить с кровати, но у меня подкосились ноги, и Бриан поспешно схватил меня за плечи, чтобы уложить обратно:

– Нет. Отдыхай. Я сам присмотрю за Доннахой. Сегодня он проведет весь день в чертогах на глазах у меня и всех моих воинов. Обещаю тебе: они не дадут малыша в обиду.

Я притворилась, что его добрые слова пролились на мою душу бальзамом, но на самом деле у меня уже не оставалось сил сопротивляться усталости. Мои отяжелевшие веки закрылись сами собой, а тело продолжало отчаянно дрожать. Закутавшись в одеяло, я отправилась навстречу мраку и забытью.

Я очнулась в тюрьме.

В дальнем углу камеры справа от меня ютился мужчина, одетый в тонкую тунику. Его голова покоилась на коленях, а руками он обнимал свои ноги. Время от времени он вздрагивал всем телом, то и дело скрипя и стуча зубами. Было нетрудно догадаться, отчего ему было так неуютно. Со всех сторон над ним нависали толстые стены из серого камня. В этой крошечной камере с низким потолком мужчина едва ли мог выпрямиться в полный рост, а в том месте, где известковый раствор проиграл битву времени, на пол медленно стекала вода.

Мужчина не спал: я поняла это по его глубокому быстрому дыханию. Ему наверняка не давал покоя холод, не говоря уже о мышах и крысах, постоянно сновавших по каменному полу. Когда я сделала шаг ближе, он поднял голову и поплотнее закутался в плащ.

– Олаф? – шепотом спросила я.

Он огляделся по сторонам:

– Кто здесь? – Его глаза осмотрели камеру снизу доверху. В какой-то момент они были устремлены прямо на меня, но мгновение спустя его взгляд скользнул дальше, к левой стене. – Покажись.

Я шагнула еще ближе:

– Олаф, это я, Гормлат.

– Ах, Гормлат… – Заметно расслабившись, он прижал затылок к стене и прикрыл глаза. – Я слышу твой голос, но нигде тебя не вижу. Где же ты?

Я дотронулась до платья, но мои пальцы отчего-то отказывались воспринимать эту ткань как нечто реальное. Я не чувствовала ни сырости, ни других запахов, хотя в камере с таким количеством грызунов должна была стоять невыносимая вонь.

– Я далеко, Олаф. Думаю, ты мне снишься.

– Быть может, ты мне тоже, – улыбнулся он. – А быть может, и нет. Ведь мать Сигурда рассказывала мне, что ты ведьма, да я не поверил.

– Мать Сигурда?

Некогда ходили слухи о том, что она была ведьмой, но я в свое время не обратила на них внимания. Вероятно, стоило отнестись к ним серьезнее. Амлаф утверждал, что она – вельва, которая якобы умеет общаться с богами норманнов. При этом муж замечал, что о подобных умениях заявляют одни лишь лжецы, но ему все равно нравилось обсуждать богов. Поговаривали, что мать Сигурда сшила для сына знамя перед его битвой с королем Шотландии и напутствовала его следующими словами: «Знамя принесет победу тому, кто следует за ним, и погибель тому, кто его несет». Сигурд вручил его знаменосцу, наказав тому идти впереди. К концу битвы погибли три знаменосца, но Сигурд одержал победу. С тех пор он не знал поражений на поле боя, и в каждом сражении непременно умирало по знаменосцу. Амлаф находил эту легенду смехотворной. «Знаменосцы нередко погибают в бою, особенно когда это юнцы или старики», – замечал он.

– Мать Сигурда обо мне упоминала?

– Боги якобы поведали ей, что ты ведьма, – кивнул Олаф. – Я-то думал, что она так пыталась отвадить Сигурда от женитьбы, но теперь мне сдается, что старая вельва говорила правду. – Он обвел жестом свою мрачную обитель. – Ты ведь как-то говоришь со мной, находясь совсем в другом месте.

Приглядевшись, я заметила, что ноги Олафа были скованы железной цепью, прибитой к каменной стене. Значит, он не погиб, а попал в плен. Свен Вилобородый победил его и бросил в темницу.

– Где ты?

– Не забивай себе голову такими вещами. Надолго задерживаться здесь я не собираюсь.

Эти толстые цепи наводили меня на иные мысли, но однажды Олафу уже удалось спастись от верной смерти. А быть может, он рассматривал смерть как бегство. Мне было противно даже думать об этом. Одно дело – достойно погибнуть в морской битве, но умирать в этой крысиной норе… Олаф заслуживал иной судьбы.

– А как ты…

– Хорошо ли живется замужем? – перебил он.

– У меня родился второй сын.

– А ведь несколько лет назад ты говорила мне, что уже слишком стара для деторождения.

– Я и впрямь слишком стара.

– Ну что, готова прислушаться к моему совету? – поинтересовался Олаф.

– Какому совету?

– Я говорил, что тебе пора пользоваться своим умом. Теперь, когда Ситрик предал тебя, ты готова попробовать?

– Я пытаюсь выжить, Олаф. Судьба Ситрика больше меня не заботит.

– Ему же хуже. Ты ведь настоящее сокровище. Сильнее любого воина. Только глупец добровольно расстался бы с тобой. А теперь ты оказалась вдали от дома и должна стать еще храбрее.

Он явно желал меня утешить, но его слова не повлияли на меня. Я не нуждалась ни в жалости, ни в нравоучениях.

– Зачем мне слушать конунга, который лишился короны?

– Я ни о чем не сожалею, Гормлат.

– Даже о проигранном сражении?

Олаф сдержанно рассмеялся, а его в голубых глаза мелькнул холодный блеск.

– Если ты считаешь, что норвежский престол был венцом моего честолюбия, ты ошибаешься. – Он покачал головой. – Нет, я мечу куда выше.

Я взглянула на его лохмотья, шрамы на лице и мешки под глазами.

– А это, надо понимать, часть твоего замысла? – Мой взгляд задержался на мшистых стенах и снующих под ногами грызунах. – Оказаться за решеткой по уши в крысином дерьме?

– Поначалу замысел был иным, но теперь он изменился. Помни об этом, Гормлат. Неудачных замыслов не бывает: есть лишь старые и новые.

Его ледяные голубые глаза продолжали смотреть куда-то вдаль. Олаф осунулся и выглядел старше, чем образ, запечатленный у меня в памяти. Его руку украшала новая татуировка: я с трудом разглядела через слой грязи свернувшуюся кольцами змею. Когда Олаф снился мне в последний раз, эти руки ласкали мои тело, губы и волосы. В том сне они были куда мягче и чище.

– Кто тебя предал? – спросила я. – Кто рассказал Свену, где тебя искать?

Олаф усмехнулся, водя пальцем по очертаниям змеиных колец.

– Тот, от кого я этого не ожидал.

Дверь затряслась, и, прежде чем он успел что-то добавить, в камеру вошли два незнакомца. Один сжимал в руке палку, у другого на запястье была намотана плеть. Олаф напрягся и презрительно скривил губы. Первый незнакомец подошел к пленнику, грубо прижал его к стене и двинул кулаком по ребрам. Его лицо тут же украсили пятна кровавой слюны: Олаф рассмеялся, утирая губы. Второй воин замахнулся и ударил пленника по лицу, оставляя на его щеке кровавый порез…

Резко проснувшись, я медленно села и пригладила темные кудри. Ну и странный же привиделся сон. Я постаралась выбросить из головы Олафа и его каменную темницу, а затем спустила ноги с кровати. Дрожь во всем теле уже прекратилась: хороший знак. А еще больше мне понравилось, что кто-то оставил на моем столике блюдо с едой и зажег очаг. Внезапно ко мне вернулся аппетит, и я потянулась за самым большим куском курицы на тарелке.

Стук в дверь раздался уже поздно ночью. В покои зашел Малморда и неслышно приблизился к моей кровати.

– Пока никого найти не удалось, – прошептал он. – Беглые рабы и выходцы из других кланов либо прожили здесь долгие годы, либо не имеют никакого отношения к королю и его окружению. – Он пристально поглядел на меня. – Этот Томас ведь сказал, что поговорил с соглядатаем, пока гостил в Киллало?

Я кивнула. Брат присел на корточки возле изголовья, задумчиво поглаживая бороду.

– А как насчет этого… Подрика? Бриан говорит, что он дальний родственник, выросший за пределами Киллало. Вполне возможно, что…

– А вдруг мы ищем не того? – перебила я, вспоминая последние слова Олафа из сна. – Вдруг это не воин, а кто-то другой?

– Долкайш – клан воинов. Потомки обязательно послали бы сюда одного из своих воителей, иначе их соглядатай не сумел бы втереться в доверие местным.

– А вдруг это и вовсе не мужчина? – Малморда закатил глаза, но я упрямо продолжала: – Нет, ты подумай. Наша мать ведь сумела завоевать доверие отца. Иногда женщинам даже проще это сделать, ведь нас никто не замечает.

– Чтобы на нее обратил внимание сам король, она должна быть хороша со…

– Точно! – Я хлопнула брата по плечу, с трудом сдерживая торжествующий смех. – Я знаю, кто это. – Малморда с интересом поднял на меня взгляд. – Поверить не могу, что раньше не догадалась.

– Кто?

Он поднялся на ноги и принялся расхаживать взад-вперед, наверняка уже размышляя о том, как бы поймать Потомка этой же ночью.

– Побереги силы. Сейчас она не здесь, а в Килл-Ройше вместе с Ситриком, Мурхой и корабелами.

– Ты уверена?

– Уверена. Не волнуйся: совсем скоро она вернется в Киллало.

Малморда обнажил меч и провел острым клинком по щетине на подбородке.

– Я мог бы найти ее прямо сейчас. Прикончить и завладеть ее даром.

И он выжидающе взглянул на меня, протянув свободную руку.

– Ты получишь кинжал, когда она вернется в дун, и ни мгновением раньше.

– Почему?

– Терпение, Малморда. – Встав с кровати, я подошла к брату и заставила его закрыть ладонь. Нужно было втолковать ему, что к чему. – Помнишь рассказы матери о том, как ее братья погибли в бою? Когда она увидела приближающихся врагов, она сбежала в часовню и попросила монаха об убежище. Когда Потомки победили, она слышала, как они пытают ее брата.

– Я прекрасно помню эту историю. – Малморда раздраженно стряхнул мои руки. – Нет нужды мне об этом напоминать.

– Когда Потомки допросили ее брата о том, кто не участвовал в сражении, он назвал одного лишь Рауля. Мать всю жизнь провела в страхе, что каким-то образом Потомки прознают о ее существовании, но она ошибалась. Туата Де Дананн действительно решили, что все фоморы мертвы, и теперь они грызутся между собой. Нам нельзя лишаться такого преимущества, совершая опрометчивые поступки. – Я протянула руку и дотронулась до бороды брата. Волосы, которых коснулись мои пальцы, тотчас поседели. – Теперь на нашей стороне время, которого не было у матери.

Малморда раздраженно фыркнул, но, по крайней мере, не вышел из себя, как в прошлый раз.

– Ладно, – ответил он. – Можно и подождать. Но ты должна назвать ее имя.

Оно так и крутилось у меня на языке. Заслуживал ли брат его узнать?

– Мы должны держаться друг друга, – добавил он, убирая меч в ножны. – Теперь нас уже не двое, а трое.

О да, мать всегда говорила со мной точно так же. Провоцировала меня и находила уязвимые места.

– Ее зовут Лукреция. Не бойся, братец: я знаю ее как облупленную. Когда я возьмусь за нее как следует, мы узнаем, где находится их крепость, а ты завладеешь волшебным даром. А потом мы расправимся с ней и ее семьей, как сами Потомки желали расправиться с нами.

КИЛЛ-РОЙШ,

март 1001 г.

Фоула

Мастера уже достроили и спустили на воду свирепые корабли с носовыми фигурами в виде волчьих голов. У меня в голове не укладывалось, насколько проворными были эти суда, даже несмотря на внушительные размеры. Ирландцы и викинги всю зиму трудились не покладая рук, невзирая на метели и морозы, и работа в лонгфорте не затихала даже в праздник зимнего солнцестояния. Они уже почти закончили: оставалось только крепко привязать паруса к рангоутам. Фальк был прав. Теперь корабли действительно казались живыми существами. Я дотронулась до ближайшего судна, желая почувствовать то, что осталось от срубленного дерева.

– Красавицы, не правда ли? – усмехнулся Фальк, осматривая плоды своего труда.

– Еще какие. Создать такие корабли способен лишь истинный мастер.

– Этому делу меня научили отец с дедом, пока были живы. – Фальк провел ладонью по кораблю: его руки выглядели еще грубее, чем дерево, к которому он прикасался. – У нас это в крови.

– Опять ты про свои корабли? – Подошедший к нам Ситрик хлопнул друга по спине. – Обычно мужчины с таким восторгом описывают своих женщин.

– Я ведь тебе уже говорил: я никого никогда так не любил, как свой «Морелом». Смейся сколько хочешь, но это чистая правда.

– Но ведь у тебя есть сын и дочь, – заметила я. – Неужели ты любишь корабль больше, чем их?

Фальк потер щеку.

– Это совсем другая любовь. Дети вырастут и отправятся на поиски собственной судьбы, а корабль останется со мной, пока буря не разорвет его на части – и, если боги позволят, я пойду на дно вместе с ним.

– Не слушай его, Фоула, – хмыкнул Ситрик. – Когда его дочь выходила за Лейфа, он рыдал в три ручья.

– Рыдал, – признал Фальк. – Оттого рыдал, что моя красавица Фрейя втрескалась в твоего племянника-дуралея, а не подыскала себе достойного ярла. Впрочем, разве меня кто слушал? Хорошо хоть, что у меня все еще есть «Морелом».

К нам подошел Мурха. Мельком улыбнувшись мне, он перевел взгляд на корабли, внимательно изучая мачты, паруса, гвозди и канаты.

– Славное зрелище, правда? – произнес Ситрик. – Мы смастерили тебе десяток судов, как и было обещано.

– Главное, чтобы они справились и с рекой, и с морем.

– Справились? – прорычал Фальк. – Ты порочишь мое доброе имя.

Мурха пожал плечами:

– Я сомневаюсь не в твоем мастерстве, Фальк.

– А в моих намерениях, надо полагать? – усмехнулся Ситрик. – Думаешь, я плету против тебя интриги и готов потратить время своих мастеров на строительство кораблей, которые завтра же затонут или сядут на мель?

Ничего не ответив, Мурха запрыгнул на ближайший корабль и провел рукой по правому борту. Ситрик лишь рассмеялся. Сегодня король Дублина пребывал в славном расположении духа и не собирался придавать значение вызову во взгляде Мурхи. Вероятно, дело было в том, что совсем скоро мы покинем Килл-Ройш и отправимся по домам. Я подозревала, что любому королю всегда уютнее в собственном королевстве.

– Зачем мне водить тебя за нос, Мурха? – спросил Ситрик. – Теперь мы – одна семья. Пора забыть о старых обидах. Разве мы не об этом условились? Ты убил моего брата, я – твоего друга. А теперь моя мать приходится тебе мачехой, а твоя сестра стала моей женой.

– Я действительно желаю дружбы между Дублином и Манстером, – сказал Мурха. – Именно поэтому уже через три дня мы поплывем на этих кораблях в Киллало.

– Так скоро? – помрачнел Ситрик.

– Почему бы и нет? Фальк говорит, что корабли почти готовы.

– Так и есть.

– А это значит, что пора возвращаться. Разве тебе не хочется вновь увидеть жену и познакомиться с первенцем?

Ситрик кивнул, но улыбки на его лице так и не появилось. Он нередко навещал Дублин, но так и не побывал в Киллало со дня нашего отъезда – даже когда до нас дошли вести, что Слойне родила ему сына.

Мурха с Фальком продолжили осматривать корабли, и я завороженно любовалась носовыми фигурами, кормами и гордыми мачтами вместе с ними. Светило яркое солнце, а с юга задувал легкий ветерок. Погода прекрасно подходила для того, чтобы испытать корабли на реке, но меня никак не покидало смутное предчувствие беды. Я подняла взгляд в поисках туч, но небо оставалось безоблачным… не считая черной точки вдали, которая росла с каждым мгновением.

Шенна.

Даже с такого расстояния я не сомневалась, что к нам летит ворон Томаса, а не какая-то другая птица. Я чувствовала это нутром, и к моему горлу тут же подступила тошнота. Я часто испытывала страх при появлении Шенны, но на сей раз все было иначе. Вокруг уже распускались весенние цветы, и ворон наверняка явился сюда затем, чтобы вызвать меня на собрание Потомков на острове Феннит. Я посмотрела на Мурху, который то и дело поглядывал на меня в ответ.

– Пойду-ка поищу медуницу, – объявила я и поковыляла в лес, прихватив корзинку. Мужчины были настолько заняты работой над кораблями, что почти не обратили на меня внимания.

Мурха не заставил себя ждать. Едва я присела на булыжник под раскидистым дубом, как рядом послышалось шуршание его тяжелых сапог по опавшей листве.

– Я ведь тебя слышу. – Он тихо рассмеялся, а я добавила: – Воин из тебя, может, и славный, а вот следопыт – никудышный.

– Будь ты трепетной ланью, я бы вел себя куда тише.

– А может, я и есть трепетная лань.

Он приблизился ко мне, раздвигая в сторону ветки, которые склонились к земле. Сколько бы я ни старалась отвести взгляд, у меня этого так и не получалось. Всякий раз, как мы оставались наедине, сердцебиение учащалось, из головы вылетали все мысли, а душа так и пела. Улучать такие моменты нам доводилось нечасто, ведь нас могли увидеть другие корабелы, но иногда… Иногда у нас получалось ненадолго отгородиться от мира.

Мурха присел на камень напротив моего и приложил руку к сердцу – так он спрашивал моего разрешения подойти ближе.

Я покачала головой.

– Меня вот-вот позовут мои сородичи, – прошептала я. – Время настало.

Я поочередно указала сначала на небо, потом – на собственные глаза. «За нами наблюдают».

Догадавшись, о чем я, Мурха поднял с земли пустую корзинку и протянул мне. Когда я взялась за ручку, он накрыл мою ладонь своей.

– Вернись ко мне, – прошептал он.

Я кивнула, отчаянно желая обнять и поцеловать его, но Шенна наверняка сновал где-то поблизости. Сидеть совсем рядом с Мурхой было и без того слишком опасно.

– Присмотришь за Брокканом, пока меня нет?

– Само собой.

Неспешно поднявшись на ноги, Мурха выбрался из-под раскидистого дуба и вернулся к лонгфорту. Я дождалась, пока он уйдет, и уселась на траву возле кустиков медуницы.

Совсем скоро меня нашел Шенна. Черный ворон Томаса камнем спикировал вниз и приземлился неподалеку. Он поскакал ко мне, с трудом удерживая равновесие, и я протянула руки, чтобы не дать ему упасть. К правой ноге Шенны был прикреплен свиток. Развязав ниточку, я обнаружила, что на пергаменте не было ни единого слова – лишь изображение округлой спирали. Приглашение на собрание. Вновь свернув послание, я крепко привязала его к ноге ворона.

– Ты ведь так устал, Шенна, – заметила я, когда почувствовала, как дрожат его крылья. – Наверняка облетел всю Ирландию, чтобы оповестить Потомков. – Погладив птицу по груди и спине, я применила дар, чтобы вновь наполнить его изможденные мышцы силой. – Лети домой и отдохни. Я отправлюсь в путь, как только попрощаюсь с Брокканом.

Шенна легонько клюнул мою ладонь, а затем расправил могучие крылья и взмыл ввысь, держа путь на юго-восток – к острову Феннит. Отчего же он так утомился? Потомки следили за смертными во многих городах, включая Константинополь, Эстергом и Рим, но обычно Томас не посылал Шенну так далеко. Какое-то время я глядела ворону вслед, радуясь, что он не задержался в Килл-Ройше, чтобы проследить за мной или – еще чего не хватало – лично сопроводить меня на собрание.

Стряхнув траву и грязь с подола платья, я подняла корзину, наполовину заполненную медуницей, и побрела обратно к шатру. Там я позвала Броккана в надежде, что он еще не убежал играть с Тарлахом.

– Тетя Фоула! – Мальчик выскочил из-под полога и обхватил меня за талию обеими руками. Изо рта племянника пахло соленой кашей и ячменным хлебом Лукреции, а у него на поясе уже висел тренировочный меч. Значит, я успела как раз вовремя.

– Броккан, мне придется уйти на несколько дней, – сказала я.

– Почему?

– Неподалеку живет очень больная женщина, и мне нужно будет за ней поухаживать.

– А мне можно с тобой? – Он обнял меня еще крепче. – Я сумки могу понести.

– Нет, радость моя. Лучше тебе остаться здесь, а когда корабли пойдут в Киллало, Мурха отвезет тебя домой.

– Значит, ты не успеешь вернуться? – Мальчик нахмурился. – Нет. Нет, тетя Фоула, нам лучше оставаться вместе. Нам лучше…

– Нет, Броккан, – перебила я, взяв его за руку. – Лучше тебе побыть здесь и продолжить занятия с Тарлахом. Мурха согласился за тобой присмотреть, да и я совсем скоро вернусь.

Мальчик нахмурился еще сильнее и продолжил упрямо буравить меня взглядом. Прежде чем он успел что-либо возразить, я добавила:

– Ну разве весело тебе будет смотреть, как я ухаживаю за больными? Пожалуйста, побудь здесь, пока я работаю. Обещаю, что со мной ничего не случится.

– Ну ладно… – На лице Броккана мелькнула тень печали, но казалось, он все же смирился с моим решением. – Давай немного погуляем на прощанье?

– Конечно. Я буду только рада.

Заслышав это, Броккан радостно обнял меня еще раз.

– Пойду сбегаю за плащом.

– Это еще что такое? – вопросила Лукреция, когда мальчик ринулся в наш шатер, едва не сбив ее с ног.

– Меня попросила о помощи одна из местных семей. У них слегла родственница.

Подруга крепко обхватила мою ладонь.

– И что же я буду без тебя делать?

– Все будет хорошо, – заверила я Лукрецию, нежно поцеловав ее в щеку. – Вы с Фелицией все еще собираетесь погостить в новом доме Колгу и Марии?

– Да, но недолго. Молодым наверняка захочется побыть наедине, а я не хочу прослыть тещей-наседкой.

– Тогда увидимся в Киллало, когда вы вернетесь.

Лукреция еще раз сжала мои ладони и вернулась в шатер, чтобы собрать вещи. При мысли о том, что ей не придется расставаться со старшей дочерью еще какое-то время, я улыбнулась. Значит, подруга несколько дней погостит в новом доме Марии, а когда она вернется в Киллало, наши гости из Дублина уже уберутся восвояси.

Броккан выскочил на улицу, сжимая в руках мои сумки. На его плече висел наспех накинутый плащ.

– Ну что, олененок, пойдем, – сказала я.

– Смотри, одуванчики уже зацвели, – заметил Броккан, когда мы брели по лесу. – А помнишь, как мы раньше их ели?

– Помню-помню. – Я протянула ему корзинку. – И суп из них варили. Сбегай-ка и нарви немного цветов, а потом тебе все же придется возвращаться в лагерь. Отсюда уже не разглядеть и деревьев на берегу реки.

Броккан, всегда готовый чем-нибудь мне помочь, снял сумки с травами и помчался к зарослям одуванчиков под дубами, которые еще не успели обзавестись новой листвой. Длинные светлые волосы мальчика развевались у него за спиной, как и плащ.

Внезапно я почувствовала странную острую боль в ноге, а внутренности словно сжала чья-то ледяная рука. Я посмотрела на Броккана, который уже присел на траву, чтобы нарвать цветов. Он поднял взгляд и склонил голову набок, явно испытывая похожее чувство.

Я обернулась. Птицы умолкли, а животные замерли. В чем же дело? Раз все лесные звери попрятались, то рядом явно рыскал крупный хищник, например волк.

– Броккан! – вскричала я. – Бегом ко мне.

Мальчик повернулся, кивнул и поспешил в мою сторону.

Вдруг я заметила движение в сотне футов от нас. Яркий свет, преломлявший солнечные лучи. Задрожала листва. На лесной тропе появилась чья-то тень.

– Броккан, беги! – завопила я.

Завидев страх в моих глазах, мальчик припустил ко мне со всех ног и обнажил деревянный меч. Учебное оружие было достаточно тяжелым, но незаточенным. Стиснув зубы от боли, которая немедленно охватила левую половину моего тела, я помчалась навстречу племяннику.

– Броккан, быстрее!

Зловещая тень мчалась за Брокканом по пятам, грозясь вот-вот с ним поравняться. Я слышала, как под ногами у незнакомца трещат ветки, но он двигался с такой скоростью, что разглядеть я ничего не могла.

«Кто же это? Неужели…»

У меня заколотилось сердце.

«Да кто же это?!»

Я отчаянно хотела закричать что было мочи и приказать злодею оставить Броккана в покое, но у меня едва получалось даже дышать. Успеть бы добраться до мальчика раньше его…

Незнакомец выскочил из-за деревьев, и на мгновение я разглядела его каштановые волосы и красный плащ.

– Стой! – вскричала я, выставляя вперед руку. – Я – Фоула из рода Туата Де Дананн, и я приказываю тебе остановиться!

Размытая фигура продолжала лететь вперед, но, приблизившись к Броккану, она сбавила скорость. Либо потому, что мои слова подействовали на него, либо для того, чтобы достать оружие. Незнакомец замахнулся клинком и взглянул на меня, и внезапно я сумела разглядеть черты его лица.

– Нет! – Я припустила еще быстрее, пусть и понимала, что не поспею к Броккану вовремя. – Не трогай его, Тирнах!

Взгляд Тирнаха метнулся к мальчику, и воитель со всего размаху опустил меч, целясь острым клинком прямо в шею Броккана.

Мы с племянником встретились взглядом. Он понимал, что смотрит смерти в лицо и я уже не смогу его защитить. В последний миг мальчик нырнул вперед, но вместо того, чтобы плашмя упасть на землю, он развернулся, с невероятной скоростью выхватил деревянный меч и запустил его в Тирнаха, словно копье.

Воитель сумел отразить снаряд клинком, но отшатнулся от неожиданности и силы броска.

– Тирнах, это я, Фоула, – воззвала я. – Остановись! Мальчик под моей защитой.

Его взгляд казался совсем пустым. Когда он повернулся ко мне, его глаза по-прежнему смотрели куда-то в сторону.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, чтобы дать Броккану время подняться и убежать.

– Я должен убить мальчика.

– Зачем? Кто тебя послал?

Какое-то время Тирнах молча смотрел в никуда, наморщив лоб.

– Я… не помню.

Как только он перевел взгляд на Броккана, я поняла, что даже это осознание ничего не изменит. Молодой воитель улыбнулся при виде ручейка крови, стекавшего по виску моего племянника. Тирнах действительно хотел причинить Броккану боль и убить его.

Он вновь поднял меч и метнулся к мальчику. На сей раз Броккан уже ничем не мог ему помешать.

Время словно замедлилось. Глядя на них, я не могла и вздохнуть.

Подняв Броккана с земли, Тирнах швырнул его в ближайшее дерево. Мальчик ударился затылком о ствол и обмяк. Воитель вновь замахнулся, целясь острием меча в самое сердце Броккана. От такого удара его не смог бы спасти даже мой дар исцеления.

– Стой! – закричала я.

– Стой! – эхом откликнулся чей-то зычный голос у меня за спиной.

Тирнах не остановился.

Внезапно тело воителя пронзило золотое копье, и его отбросило в сторону. Оружие было запущено с такой силой, что стальной наконечник пригвоздил Тирнаха к соседнему дереву. Он опустил пораженный взгляд на металлическое древко, торчащее из его груди. У него изо рта уже текла кровавая слюна.

Я обернулась в ту сторону, откуда прилетело копье, и увидела рослого мужчину с заплетенными в косы черными волосами до пояса, который опирался ногой на камень.

– К-колмон? – выдавила я. – Что происходит?

Я потрясенно покачала головой, не сводя глаз с нежданного спасителя Броккана. У меня ушло несколько мгновений, чтобы стряхнуть оцепенение и побежать к мальчику, который без сознания лежал у корней дерева с пепельно-бледным лицом.

– Все хорошо, родной мой, – прошептала я, крепко обняв племянника. Его левая рука при падении сломалась в нескольких местах, а по лицу текли ручьи крови. Я нащупала переломы и призвала на помощь волшебный дар, чтобы срастить кость, а также залечить порезы и ушибы. Дар подсказал мне, что от черепа мальчика откололся кусок кости. Прикрыв глаза, я подняла руки выше и исцелила Броккана до последней царапинки.

Тем временем Колмон добрался до Тирнаха.

– Кто отдал тебе этот приказ? – услышала я.

– Не… пом… – Голос раненого воителя ослаб и затих.

– Фоула, скорее! – вскричал Колмон. – Он умирает!

Я опустила Броккана на траву, доковыляла до Тирнаха так быстро, как только могла, и прижала пальцы к его груди.

– Слишком поздно, Колмон. Его сердце уже не бьется. Он мертв.

Я не могла отвести взгляд от молодого воителя. Стройный, сильный Тирнах безжизненно висел на вонзившемся в дерево копье, чуть приоткрыв рот. Колмон держал его за руку с искаженным от боли лицом.

– Ты ни в чем не виноват. Мы призывали его остановиться, но он нас не слушал.

– Он был так молод и горяч, но ему не позволяли сражаться за пределами крепости, – пробормотал Колмон. – Чем больше он слушал истории Кербала… тем больше желал познать вкус битвы. Я должен был помочь ему. Должен был объяснить, что… – Он оборвал себя на полуслове. Никакие сожаления уже не смогли бы ничего изменить. Колмон знал это не хуже меня.

– Что он здесь делал? И что здесь делаешь ты? – спросила я.

Мой взгляд упал на копье, пронзившее тело Тирнаха. Единственным человеком, чьим приказам он мог повиноваться, был хранитель его дара, то есть сам Колмон.

Вырвав копье из тела Тирнаха, Колмон уложил павшего воителя на траву.

– Роунат предупредила меня, что ты в опасности. Поначалу я ей не поверил… но решил убедиться, что тебе ничто не угрожает. Я не знаю, откуда здесь взялся Тирнах. Он должен был оставаться в крепости.

Он не сводил с молодого воителя взгляда, и в его пылающих гневом глазах стояли слезы. Произошедшее явно испугало Колмона не меньше, чем меня, и я тотчас отбросила свое мимолетное подозрение, будто Тирнаха подослал он. И тем не менее двоюродный брат признался, что наблюдал за мной какое-то время. Как долго он здесь пробыл? Застал ли он нас с Мурхой?

Колмон скривил губы и отвел взгляд от павшего друга, сосредоточив внимание на Броккане.

– Как ты научился двигаться с такой скоростью?

Брат задал вопрос тихо и почти нежно, но я расслышала в его голосе и требовательные нотки.

Дрожащий всем телом Броккан обхватил себя за плечи. Я тут же ринулась к племяннику и заключила его в надежные объятия. Пусть я и сумела залечить все его раны, потрясение от пережитого до сих пор окутывало его, словно утренний туман. Мальчик нуждался в моем тепле.

– Ты уже делал так раньше? – спросил Колмон.

– Да. – Упрямо сжав рот, Броккан глядел то на него, то на меня. – Ты тоже быстро двигаешься.

– Верно. – Колмон подошел к нему поближе. – Я – потомок Туата Де Дананн. Подозреваю, что и ты – один из нас.

Броккан уткнулся в меня и покачал головой:

– Туата Де Дананн – это просто сказки. Скажи ему, тетя Фоула.

– Он говорит правду, Броккан. – Я чуть отстранилась, чтобы племянник взглянул на мое лицо и понял, что я не лгу. – Я подозревала, что у тебя есть дар, еще когда ты напал на того монаха, но теперь сомнений быть не может. Ты владеешь волшебной силой Туата Де Дананн. Как и мы с твоей матерью.

Броккан недоверчиво глядел то на меня, то на Колмона, явно ожидая, что мы вот-вот рассмеемся.

– Посмотри на свою руку, Броккан. Потрогай голову. Твои штаны и туника все в крови, но на тебе самом никаких порезов нет, потому что я тебя исцелила.

Последовав моему совету, Броккан ощупал свою голову и побледнел: как я и обещала, он не нашел ни единой шишки.

– Ты знала, что у него есть дар? – сурово вопросил Колмон, взглянув на меня.

– Я об этом догадывалась. Он впервые проявил способности воителя, когда в дун прибыл Томас. Он напал на меня, а Броккан бросился меня защищать – да так, что Томас получил сотрясение. Впрочем, с тех пор я постоянно наблюдала за тем, как он тренируется со смертными ровесниками, но никаких признаков дара не замечала. Я хотела поговорить с тобой на собрании и попросить испытать Броккана.

– Заметил ли это Томас?

– Сомневаюсь… Я исцелила его прежде, чем он пришел в себя, да и к тому же Броккан ударил его сзади, но… Наверняка я ничего сказать не могу.

До сих пор я была уверена, что Томас ничего не понял, но вдруг я ошибалась? Я решительно взглянула Колмону в глаза:

– Как думаешь, это Томас послал сюда Тирнаха?

Колмон склонил голову.

– Когда мы с Томасом разговаривали в последний раз, он заявил, что нам нужно вернуть сокровища в крепость и окончательно отстраниться от смертных. Также до меня дошли слухи, что некоторые Потомки желают однажды обрести власть над смертными. Не представляю, как у Томаса или кого-то еще получится склонить Совет к подобному решению. Само существование Броккана – живой пример того, что наши дары не угасают. Более того, теперь мы знаем, что волшебную силу может унаследовать отпрыск смертного и Потомка! Известие о том, что твой племянник владеет даром, перевернет остров Феннит вверх дном… И да, вынужден признать, что мой главный подозреваемый – именно Томас. Кто же еще смог бы заставить Тирнаха забыть о том, кто его подослал?

– Только друид.

Я вспомнила, что в крепости были и другие друиды, умевшие варить отвары забвения, любви и смерти. Томас был не единственным Потомком, обладавшим подобными навыками, и я не собиралась обвинять его без доказательства. Дар Броккана мог заметить еще кое-кто, ведь Томас тогда привел с собой Гобнет.

– Наши законы запрещают друидам давать Потомку зелье без его согласия, – напомнил Колмон. – Неужели Томас пал так низко, что готов их нарушить?

Я вспомнила последние часы, проведенные с Ифой. Она утверждала, что Томас дал ей некое лекарство… Тогда я списала это на помутнение в голове моей смертной дочери, но что, если я ошибалась? Что, если Томас действительно поил ее своими отварами? Вдруг он намеренно навредил Ифе, чтобы заставить меня ее отпустить? В те последние годы Томас совсем потерял интерес к нашей дочери. Ему было противно смотреть на ее морщинистую кожу и седые волосы… А еще он желал, чтобы я родила ему новых детей.

– Фоула?

– Быть может. Быть может, и пал.

Колмон вздохнул:

– Здесь мы ничего не разузнаем. Мне нужно поговорить с Томасом и постараться докопаться до истины. А для этого нам нужно спрятать мальчика.

– Не лучше ли отвести его в крепость? Как только все увидят, на что способен Броккан, он окажется в безопасности. Никто не посмеет ему навредить.

Колман покачал головой:

– Он еще не полностью овладел даром воителя. Тот, кто подослал Тирнаха, не желает, чтобы сын смертного обладал волшебной силой Потомков. К тому же, если мы приведем мальчика в крепость, его заставят продемонстрировать способности на собрании, а у него может ничего не получиться. В этом случае его выгонят с острова, а злоумышленник увидит, что Броккан слаб и не умеет управлять своим даром.

– Тогда мы должны притвориться, что Тирнах выполнил поручение. Дать Броккану время освоить дар.

Колмон взглянул на моего племянника, который по-прежнему обнимал себя обеими руками с тревогой на лице. Я не могла и помыслить о том, чтобы поставить жизнь Броккана под угрозу. Проведя руками по волосам, я глубоко вздохнула. Как же нам обхитрить Томаса и заставить его поверить, будто его замысел увенчался успехом?

– Если я спрячу мальчика, а потом мы оба явимся на собрание, у нас все получится. Тебя здесь не было, поэтому ты должен притвориться, что ничего не знаешь. Я расскажу Томасу, что Броккан мертв, а после собрания попрошу у него разрешения навестить Роунат и сообщить ей дурные вести. Вместо этого я приведу мальчика к ней в кранног: там мы и с тобой встретимся.

– У тебя есть на примете человек, которому можно поручить мальчика? – Я кивнула. – Тогда разыщи его. А я отправляюсь в путь немедленно, чтобы явиться на остров раньше тебя и постараться выяснить наверняка, кто же подослал Тирнаха.

– Лучше уж ты, чем я, – с раздражением пробормотала я, думая о том, какой же бессмысленной была кончина молодого воителя.

– Подави гнев, Фоула, – напомнил Колмон. – Не забывай про свою роль. Если ты хочешь, чтобы Потомки поверили в смерть Броккана, тебе нужно убедить их в искренности своего горя. На кону жизнь мальчика.

– Да. Ты прав.

Однажды я уже подвела Ифу. Подводить Броккана я не собиралась.

– Прощай, сестра, – сказал Колмон. – Когда ты доберешься до крепости, я прослежу, чтобы с тобой ничего не случилось.

– Спасибо, Колмон.

Он накинул капюшон на голову, поднял тело Тирнаха и побрел в лес. Я тут же развернулась и поспешила к племяннику.

– Броккан, пойдем, – прошептала я.

– Куда? – Он поднял на меня бледное зареванное лицо.

– Боюсь, есть и другие люди, которые желают тебе зла. Нам придется притвориться, будто им удалось тебя убить.

Он что-то буркнул в знак согласия.

– И куда же мы пойдем? На север?

– Нет. Мне придется тебя покинуть, но совсем ненадолго.

Броккан собрался с силами и утер слезы с лица, на котором еще мгновение назад было начертано отчаяние.

– Тогда уходи, тетя Фоула. Я не хочу быть для тебя обузой.

– Ты вовсе не обуза.

Он вырвался из моих объятий, сердито дернув плечом.

– Тогда зачем ты мне лжешь?

– Чтобы защитить тебя.

– Не очень-то получается. Меня хотят убить. А еще у меня есть этот… дар. Я какое-то чудовище.

– Нет, мальчик мой, никакое ты не чудовище.

Я чувствовала, что уже не могу достучаться до Броккана. Как же объяснить ему, отчего я скрывала правду все эти годы?

– Броккан, прошу тебя, доверься мне. Я обязательно тебе все расскажу, но прямо сейчас нам нужно уходить. Пожалуйста.

Мальчик продолжил упрямо смотреть себе под ноги. Я потянула его за руку. В конце концов он встал и последовал за мной. Вскоре мы вышли на опушку леса неподалеку от лагеря, где Мурха, Ситрик и несколько мастеров вместе работали над одним из кораблей.

– Сбегай и приведи сюда Мурху. Скажи во всеуслышание, что ты не остаешься в Килл-Ройше, а уходишь со мной, чтобы никто не гадал, куда ты запропастился. Хорошо?

Броккан помчался в лагерь, так ничего и не ответив. Я боялась, что он убежит или не справится с поручением, но мальчик послушно направился к Мурхе и передал мои слова. Вернувшись назад, Броккан встал у меня за спиной, отказываясь смотреть мне в глаза.

– В чем дело, Фоула? – спросил Мурха, когда вернулся на опушку леса.

– Мне нужна твоя помощь. Только ничего не спрашивай, прошу тебя.

Улыбка Мурхи померкла.

– Конечно. Что угодно.

– Спрячь где-нибудь Броккана. Никто не должен знать, где он находится. Никто не должен его узнать.

Мурха задумчиво закусил губу.

– Я отведу его в местную церковь. Отец Дойре – мой давний друг.

– Он не даст Броккана в обиду?

– Обещаю, – кивнул Мурха.

Он перевел взгляд на дрожащего мальчика и нахмурил брови. Я видела в его глазах десяток вопросов, но прямо сейчас не могла ответить ни на один. Вместо этого я крепко обхватила ладонь племянника.

– Я знаю, что ты ничего не понимаешь и очень на меня сердишься. Пожалуйста, сделай, как я велю. Я обязательно объясню тебе все, как только вернусь. Уже совсем-совсем скоро.

Затем я обратилась к Мурхе, стараясь унять порожденную страхом дрожь в голосе:

– Когда я закончу, вы уже вернетесь в Киллало. Я не хочу, чтобы о моем прибытии кто-либо узнал.

– Тогда спрячься у себя в ро, когда вернешься. Я буду заходить туда каждый вечер после заката.

Я кивнула и шагнула назад.

– Я люблю тебя, Броккан. Скоро увидимся.

Мальчик медленно поднял на меня взгляд и уныло кивнул, а затем поплелся за Мурхой. Принц повел его лесной тропой, чтобы они могли выйти к реке незаметно для корабелов. Племянник обернулся на меня лишь однажды, и я не могла не заметить его подозрительный прищур и упрямо сжатые губы. Броккан постепенно взрослел, и я чувствовала, сколько боли таится в его сердце. Оставалось лишь надеяться, что однажды он вновь сможет мне доверять.