ОСТРОВ ФЕННИТ,

февраль 1000 г.

Колмон

Древние легенды гласили, что на восходе первые лучи солнца пронзают злобных ночных демонов.

Глядя на небо за окном, я понимал, почему люди некогда верили в подобные истории. Считаные мгновения назад я наблюдал непроглядную пустоту. Ныне же над горизонтом поднималась янтарно-охряная рябь, что освещала и сушу, и море.

От местных видов невозможно было оторвать взгляд: начиная с золотого песчаного перешейка, соединяющего остров Феннит с Ирландией, до полуострова и мелких осколков суши на западе, которые клинками пронзали морские волны. Даже дикие цветы, цепляющиеся тонкими корнями за поверхность обрыва, несмотря на утренний ветер, очаровывали меня красотой своих истерзанных лепестков.

И все же, какой бы чудесной ни была эта картина, мои собственные злобные демоны с восходом солнца, напротив, пробуждались ото сна.

Я нехотя оторвал взгляд от окна. В нашей крепости у любого разбегались глаза при виде многочисленных волшебных сокровищ Туата Де Дананн. Каменный потолок украшали шитые золотом ковры, над которыми некогда потрудились друиды. На стенах висели стальные мечи и копья, выкованные великолепными оружейниками: их украшали самоцветы и серебряная филигрань. Главный стол ломился от блюд со спелыми фруктами и овощами, которые выращивали целители.

Не обращая внимания на золото, серебро и драгоценные камни, я направился прямиком к еде. На серебряных блюдах лежали куски жареной свинины, баранины и оленины, а золотые миски полнились похлебками и кашей, диким медом, ягодами, яблоками и овощами с маслом. Такому пиршеству позавидовал бы любой ирландский король.

В дальнем конце стола я приметил корзину с буханками хлеба. Я попробовал одну из них на вкус: неплохо выпечено, пусть хлеб и слегка передержали в печи. Его явно приготовил один из детей, лишенных дара. Некогда выпечкой хлеба заведовала Ифа, дочь Фоулы. В те дни мне не попадалось ни одной подгорелой корочки.

– Доброе утро, друг мой.

Подняв голову, я встретился взглядом с Фиахрой, который уже сжимал в руке кубок с вином.

Заметив, что я смотрю на кубок, он собрался было поставить его на стол и притвориться, будто это не его вино или же что он вовсе не пьет, а помогает наводить порядок. Впрочем, в конце концов он решил не разыгрывать комедию. Кто же еще мог понять оружейника, если не воитель?

– Томаса ждешь? – заметил Фиахра и хлебнул вина. Я кивнул. – Он едва ли будет тебе рад.

– Отчего же?

– Он никому не рад. С тех самых пор, как прикончил Рауля Нормандского.

Слышать эту ложь было ничуть не более приятно, чем в самый первый раз, девятнадцать лет назад. Тогда нас встречали в крепости как истинных героев. Той ночью во время пиршества арфисты пели о том, что Потомки расправились с последним из фоморов и больше ни одному из потомков Де Дананн не суждено было сгинуть в их пламени. Некогда мы и мечтать не могли о подобном свершении.

Тогда я тоже пил вино и поднимал кубок во время тостов, ведь последний фомор действительно был повержен – но убили его вовсе не мы. Эта скотина захлебнулась в собственной рвоте, наглотавшись смертельного яда. Рауль оказался трусом, как и большинство фоморов. Об их малодушии знали все. Впрочем, Томас пожелал, чтобы гибель последнего из них положила начало легенде. Славная победа потомков Туата Де Дананн. Величайший враг нашего рода, поверженный нашими же клинками.

Я заставил Томаса рассказать всем, будто это он нанес Раулю смертельный удар. Эту ложь изобрел он сам, и воителю вроде меня не пристало приписывать себе подобные заслуги.

Фиахра отпил еще немного вина и нахмурился, из-за чего морщины вокруг его губ вмиг сделались глубже.

– Может, он просто не знает, чем себя занять после того, как цель всей его жизни выполнена и на свете больше не осталось ни единого фомора? Ты об этом не думал? – Я промолчал, но Фиахра не унимался: – Иногда мне кажется, что Томасу стоило бы родиться воителем, а нам с тобой – друидами.

– Отчего ты так считаешь?

Его слова меня действительно удивили. Томас редко брал в руки оружие. Его воротило при виде крови.

Казалось, Фиахра прочел мои мысли:

– Война – это не только поле брани. Скучать можно и по многим другим вещам: по предвкушению битвы, по собраниям Совета, по размышлениям о стратегии. По всей этой… драме. – Фиахра вздохнул, неуклюже плеснув на пол немного вина. – А теперь взгляни на нас. Мы-то всеми этими войнами сыты по горло. Воитель и оружейник, которых все увиденное и пережитое уничтожило изнутри. А вот Томас… Уж ему-то все это не навредило, а как только мы покончили с фоморами, ему стало больше не с кем сражаться. Вот потому-то он сейчас с нами и ссорится. Вот потому-то он смертных и ненавидит.

Взяв со стола яблоко, Фиахра принялся вертеть его в ладони. У него была ужасная привычка сначала говорить, а уже потом – думать, да и вино делало его безрассуднее обычного. Его всегда раздражало то, сколько власти друиды сосредоточили в своих руках по сравнению с остальными хранителями даров, а в последнее время он все чаще направлял свой гнев лично на Томаса. Когда Фиахра брал молот и ковал клинки да стрелы, его мысли были заняты только работой. Сейчас же его голова пустовала, как и его кузня.

Совсем недавно я бы бросился защищать Томаса от любой хулы, но после смерти Рауля делать это стало куда сложнее. Впрочем, здесь я никак не мог согласиться с Фиахрой. Да, решение Совета, что мы должны жить порознь со смертными, далось нам непросто, но поступить иначе было нельзя. Теперь Потомки больше не погибали в их войнах. Нет. Пороком Томаса была отнюдь не ненависть.

– Шел бы ты в постель, Фиахра, – произнес я, устало вздохнув. – А то скажешь что-нибудь, о чем потом пожалеешь.

– А с чего бы мне о чем-то жалеть? Мое мнение значит не меньше твоего. Так отчего же… отчего же мне не говорить то, что я думаю?

– Потому что ты не готов подкрепить слова делом.

Фиахра уставился на меня, часто моргая. Поначалу он напоминал ребенка, которому устроили выволочку, но вскоре его губы расплылись в насмешливой ухмылке.

– Нет уж. Дело – это твоя работа… Впрочем, о чем это я?.. Томас ведь твой приятель. Ты-то на него смотришь совсем другими глазами.

Отвернувшись, я вновь перевел взгляд на блюдо с булками. У меня не было ни малейшего желания общаться с пьяным Фиахрой. После долгого молчания оружейник заковылял восвояси, изо всех сил пытаясь скрыть неустойчивость своей походки.

Сам того не замечая, я обнажил меч и начал обрабатывать клинок точильным камнем. Избавиться от старых привычек было непросто. Тяжелый стальной меч блестел в моих руках, словно его выковали всего лишь днем ранее. Некогда его смастерил дед Фиахры для моего собственного деда. Он не нуждался в заточке, как и любое другое оружие Потомков. И тем не менее клинок требовал моего внимания. Словно растущая в поле пшеница, меч жаждал заботы, добрых слов, песен и любви. Дать ему испить крови я больше не мог, поэтому пришлось довольствоваться малым: порадовать клинок возможностью столкнуться с чем-то твердым и неуступчивым.

– Он тебя ждет.

Заходя в зал, Гобнет помахала мне рукой. Ее щеки светились румянцем, а губы сами собой расплылись в ироничной ухмылке. Как и всегда, она выглядела безупречно: длинное шелковое платье сидело на ней словно вторая кожа, светлые волосы струились по плечам, а чарующие бледно-зеленые глаза обрамляли длинные ресницы. У нее за спиной послышались шаги, и вслед за ведьмой в зал вошли Шэй и Лег – верховный арфист и верховная виночерпица. Лицо Шэя искажала тревога, и он всю дорогу смотрел себе под ноги, не обращая на меня никакого внимания. Лег вежливо улыбнулась мне, но и она предпочла не заводить со мной разговора, а вместо этого сразу направилась в один из коридоров, ссутулив плечи.

Где же была верховная целительница Аффрика? «Что-то случилось», – решил я. И явно что-то скверное. Я тотчас же подумал о Фоуле. Неужели что-то произошло с ней? Нет, это вряд ли. Пусть Гобнет и была той еще прелестницей, она искренне дорожила дружбой с моей двоюродной сестрой. Она бы так не улыбалась, если бы Фоула действительно попала в беду.

Вложив меч в ножны, я вышел из зала через заднюю дверь и направился к башне Томаса. Ветер бросал мне в лицо соленые морские брызги и норовил сорвать плащ. Золотой утренний свет уже выцвел и обратился в серую дымку. С запада надвигалась очередная буря.

Со мной поравнялась Гобнет, уже успевшая завернуться в меховую накидку.

– В чем дело? – спросил я.

– Томас попросил меня поприсутствовать на вашей встрече.

– А ты теперь, значит, не только верховная ведьма, но еще и верховный писарь?

– Нет, конечно. Я всего лишь исполняю его просьбу.

Я остановился и сурово взглянул ей в глаза:

– Если Томас желает со мной поговорить, пусть приходит ко мне в покои. Один.

И я зашагал прочь прежде, чем Гобнет успела открыть рот. Да, Фиахра заходил в своих обвинениях слишком далеко, но я прекрасно понимал, отчего Томас нравился ему все меньше и меньше. Пусть он и верховодил Советом хранителей, день ото дня он вел себя все заносчивее и заносчивее. Главе Совета и хранителю одного из даров подобало общаться с глазу на глаз, вдали от любопытных ушей. Обычно я не лез в политику и позволял Томасу делать все, что он хотел. Я бы запросто мог позволить Гобнет отправиться со мной на верх башни и остаться до конца нашей встречи. В конце концов, я же не собирался говорить ему ничего, что могло породить ненужные слухи.

«Фоула в опасности, Колмон. Ей угрожаешь ты сам и наши сородичи».

– Колмон. – Из узкого окошка башни послышался голос Томаса. – Поднимись ко мне, друг мой. Нам нужно поговорить.

Усилием воли выбросив из головы слова Роунат, я кивнул в сторону Гобнет.

– Наедине, если пожелаешь, – ответил Томас.

Гобнет медленно опустила голову с бесстрастным видом:

– Мы с тобой поговорим позже, Колмон. Расскажешь мне, что ты повидал во время странствий по Миту. Очень уж хочется послушать.

Я подождал, пока она вернется в крепость, и лишь затем зашагал в сторону башни. Воспользовавшись даром воителя, я взобрался вверх по длинной лестнице за считаные мгновения и опустился в кресло, стоявшее перед письменным столом Томаса.

Когда я стянул плащ, он рассмеялся:

– Я настолько привык ждать, пока мои гости совладают с этой лестницей, что ты почти застал меня врасплох.

Я вежливо улыбнулся в ответ. Дар воителя наделял меня нечеловеческими силой и скоростью, и Томас прекрасно знал, как быстро я могу справиться с подобным препятствием. Этой репликой он явно пытался начать непринужденную беседу, а мне полагалось рассмеяться и пошутить про то, что он впустую тратит жизнь среди всех этих книг, или же обратить внимание на гору пыльных свитков у него над головой. Несколькими годами ранее я бы именно так и поступил, но в последнее время мы с Томасом все больше и больше начинали напоминать своих отцов.

– В чем же дело, Томас? Для чего ты меня вызвал?

Он неспешно опустился в кресло и наклонился вперед, крепко сцепив пальцы.

– Ты, должно быть, помнишь, что я отправил Эйлиш наблюдать за королем Коннахта из женского монастыря близ Киллаконена. Она сама попросила послать ее туда.

Втайне радуясь, что он не сообщил никаких дурных вестей о Фоуле, я обдумал услышанное. Я хорошо помнил о просьбе Эйлиш. Ей опостылела жизнь в крепости, и она пожелала хотя бы на время покинуть остров Феннит. Когда она в прошлый раз наблюдала за смертными по поручению Совета сто лет назад, монашеская жизнь быстро ей наскучила, но, поскольку в наши дни у Потомков, желавших отправиться в мир смертных, не было иного выбора, она сочла, что сумеет справиться с этим бременем. Я не винил Эйлиш: не она одна желала вновь побывать в Ирландии. Потомки часто вполголоса обсуждали подобные желания длинными зимними ночами, когда золотисто-бурый эль и медовый хлеб напоминали нам о недавнем прошлом.

– Она разузнала что-то важное? До меня доходили слухи о том, что на севере Коннахта недовольны мирным соглашением между королем Брианом Бору и владыкой Мита Шехналлом.

Томас покачал головой:

– Нет. Она давала королю Коннахта советы. Указывала ему, как поступить. Говорят, они даже делят ложе. Иными словами, она нарушила Новое соглашение. Я собираюсь лично вызвать ее обратно в крепость. Следующей весной на очередном собрании мы будем ее судить.

Теперь я понимал, почему не увидел в зале Аффрику и почему Шэй выглядел таким встревоженным. Аффрика приходилась Эйлиш бабушкой и пользовалась огромным уважением среди Потомков, даже несмотря на свой суровый и надменный характер. Я знал, что подобное известие едва ли обрадует всех остальных. В Новом соглашении было четко обозначено, что любого Потомка, посмевшего вмешаться в жизни смертных, ждала либо смерть, либо утрата дара.

– Ты слишком торопишься, Томас. – Заслышав мой быстрый ответ, он прищурился: обычно у меня уходило куда больше времени на размышления. – Пока речь идет лишь о слухах, а Аффрику и Эйлиш едва ли можно обвинить в легкомыслии. Эйлиш будет отрицать все твои обвинения. – Какое-то время я молча изучал старого друга. Он побледнел и исхудал, хотя глаза его горели все так же ярко. – Ты рассуждаешь об убийстве одного из наших сородичей, словно ее вина – уже решенный вопрос, а ведь дело обстоит совсем иначе. – Я цокнул языком. – Ты столько времени просидел взаперти в этой башне, что в твоих словах нынче не меньше безрассудства, чем в пьяных речах Фиахры.

– Согласен, что добиться от нее признания вины будет непросто, – молвил Томас, не обращая никакого внимания на мой укол. – И тем не менее я его получу.

– Каким же образом?

– Когда она во всеуслышание начнет настаивать на своей невиновности во время суда, я предложу ей выпить зелье истины.

– И она откажется. Заставлять Потомка принимать напиток, сваренный друидом, запрещено.

– Ты абсолютно прав, но подумай, как ее ответ воспримут остальные Потомки. Отказаться выпить зелье – все равно что сознаться во лжи.

– И все же это не признание.

– А это уже не важно. Аффрика лишится права голоса, поскольку судить будут ее близкую родственницу, и принимать решение предстоит остальным хранителям даров. Если четверо из нас сочтут ее виновной, мы обязаны будем наказать ее по всей строгости закона. А это означает смерть или отказ от дара и превращение в смертную. Ей предстоит самой…

– Я не стану этого делать.

Томас пристально поглядел на меня:

– Что именно? Не признаешь ее виновной, даже если это так, или не приведешь приговор в исполнение? Разве убивать предателей и врагов – не обязанность воителя?

– Я не стану делать ни того ни другого. – Я не сводил взгляда с его лица и потому увидел, как черты его исказило глубокое удивление. – Все это зашло слишком далеко. Мы приняли этот закон затем, чтобы предотвратить гибель наших сородичей. Тогда я поддержал тебя, потому что множество Потомков сложило головы на полях брани по всей Ирландии, защищая жизни своих возлюбленных смертных. Но какой же прок держать нас взаперти в этой крепости, если мы начнем убивать друг друга?

Томас задумался, поглаживая губы пальцами.

– В этом есть доля истины. Я часто вспоминаю твои слова и гадаю… не пора ли нам покинуть мир смертных окончательно? Как знать, вдруг Потомки не способны совладать с искушением, даже если просто наблюдают за ними из монастырей? Мы по-прежнему слишком вовлечены в их конфликты.

Я обдумал его слова, которые на первый взгляд казались разумными. Зачем нам подвергать себя ненужной опасности? Мы уже обсуждали это прежде, но другие хранители даров твердо настаивали на своем. Наши предки отправились в иномирье и оставили нас присматривать за смертными друзьями. Когда смертные сражались друг с другом, наши целители спешили на поля сражений и помогали раненым женщинам и детям. Когда скверна губила урожай, друиды и виночерпии помогали земле исцелиться и спасали смертных от голода. Новое соглашение стало первым шагом назад в наших взаимоотношениях. Нам более не дозволялось заводить связи со смертными, помогать им советом и сражаться с ними бок о бок, но мы по-прежнему чувствовали ответственность за их судьбы. Их жизни и благополучие зависели от нас. Если мы окончательно покинем их, то предадим все наши убеждения.

Я со вздохом провел пальцами по заплетенным в косы волосам, а затем моя правая рука скользнула вниз по бедру. Мне не составило труда нащупать старую рану, оставленную вражеским копьем. Шрам продолжал болеть даже много лет спустя.

– Отчего же ты передумал, Томас?

– Я желаю смерти собственным сородичам не больше тебя. И тем не менее, если Эйлиш признают виновной, ее ждет либо казнь, либо отказ от дара. Я размышляю над причинами ее проступка, и, когда я вспоминаю об изгнании Роунат, ответ напрашивается сам собой. Мы обязаны полностью отстраниться от смертных. Кажется, иного выбора у нас не осталось. – Томас отпил воды из кружки. – Я вспоминаю и о Фоуле, которая по-прежнему живет при дворе Бриана Бору. Мы с тобой знаем, сколь порочны сердца смертных, а вот Фоула об этом и не подозревает. Она должна вернуться домой и жить здесь, среди нас. Вдали от опасности.

Когда Томас неожиданно сменил тему, мое сердце заколотилось быстрее. Все это время я изо всех сил старался позабыть о том, что сказала мне Роунат. Сколько я ее помнил, она всегда была… немного не в своем уме, но разве я мог отрицать, что ветер принес мне ее послание и призвал меня к ней? А значит, нельзя было забывать и о предупреждении, которое встревожило меня до глубины души.

«Фоула в опасности, Колмон… Ей угрожаешь ты сам и наши сородичи. Тебе суждено либо навредить ей, либо спасти ее. Я точно не знаю».

Роунат утверждала, что благополучию ее сестры угрожали не смертные манстерцы, а сами Потомки.

Я набрал воздуха в грудь. Слова никогда не давались мне легко. Я был оружием – человеком, который исполнял чужие приказы. Это Томас вел переговоры, умасливал, плел интриги и искусные речи. Смогу ли я убедить его поступить так, как желал я?

– Сначала нужно, чтобы твое решение о нашем уходе одобрили на собрании, – произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал бесстрастно. – Ты и сам знаешь, что перемены Потомкам не по душе. Тебе следует быть осторожнее: сначала ты собрался воссоединить наши сокровища, а теперь – еще и это. Ты становишься тем еще смутьяном. Если ты настроишь против себя достаточно Потомков, они вполне могут потребовать, чтобы твое место занял другой друид.

Томас задумчиво постучал пальцами по губам. Судя по тому, как он нахмурился, мои слова действительно его встревожили. Отец Томаса, Аннеле, тоже был верховным друидом и главой нашего Совета. Сколько я помнил, во главе совета всегда стоял верховный друид, и все известные мне летописи говорили о том же. Таким образом, Томасу с самого рождения было суждено однажды занять место Аннеле. Он внимательно изучал поступки отца и чуть ли не боготворил его, но на первых же выборах после смерти Аннеле победа далась ему с огромным трудом. Томасу недоставало отцовской сдержанности, и он не пользовался таким же влиянием и популярностью. Вполне вероятно, что, если бы Аннеле на смертном одре не умолял близких друзей отдать голос за сына, сейчас во главе Совета вполне мог бы стоять кто-то иной.

– Все пройдет иначе, если я смогу на тебя положиться. Если на следующем собрании ты публично поддержишь мое решение вернуть сокровища в крепость и прекратить участие в жизни смертных, я не сомневаюсь, что получу большинство голосов. Гобнет проголосует за меня. Убедить Лег несложно. Пожалуй, если ты заявишь о своей поддержке прямо сегодня, она наверняка с тобой согласится.

Слова Томаса извивались, подобно змеям, и я видел каждую гибельную петлю, возникавшую у меня на пути. Он поделился со мной своими доводами и желал услышать ответ, не сводя с меня выжидающего взгляда ярких глаз.

– Сокровища… Что ж, может быть. Я все еще не уверен, что это необходимо. Но навсегда покинуть смертных? Сейчас для этого не время. Я своими глазами видел, как отчаянно дублинцы сражались с воинами Манстера. Нутром чую, впереди Ирландию ждет немало других битв. Сейчас не время укрываться за стенами крепости. Вскоре нам придется отправлять к смертным целителей. Надвигается кровопролитная война.

– Чепуха, – поспешно отмахнулся Томас. – Смертные постоянно друг с другом воюют. Мы никогда от них не уйдем, если будем вечно дожидаться мира.

– Это не так. Да, смертные всегда воюют, но до сих пор речь шла о мелких распрях – стычках между двумя кланами, которые в конце концов заканчиваются перемирием. С тех пор как на этих берегах высадились викинги, все стало гораздо хуже. Теперь ирландские короли нападают друг на друга по малейшему поводу. Нет, Томас… Сейчас все иначе. Грядет великая война. Я чую ее приближение.

Я опустил взгляд на свои сандалии. Потрепанная кожа выцвела до бурого цвета грязи, а лямки на лодыжках почти истерлись. Остальная моя одежда выглядела не лучше. Меховую подкладку штанов давно пора было заменить, а у шерстяной туники и льняной рубахи, которую я носил под ней, уже расходились швы. Испытание временем выдержал лишь мой доспех из бычьей кожи.

В конце концов Томас вздохнул:

– Я хочу послать тебя в Дублин.

Я приподнял бровь.

– Ты проследишь за восстановлением монастыря на островке возле порта, – пояснил он. – Король Ситрик также возводит новую церковь в стенах города. Раз уж ты не желаешь покидать смертных, нам придется и дальше за ними следить, а эти строительные работы дают нам превосходную возможность поселиться прямо у них в городе. Если ты действительно прав и надвигается большая война, нам нужны глаза и уши.

– Но почему именно мои?

– Ты сам знаешь почему.

Когда я промолчал, Томас взял меня за руку.

– Совсем ненадолго – пока я не сумею убедить кого-нибудь другого тебя заменить. Викинги по-прежнему печально известны своей привычкой предавать огню священников и монахов, поэтому отправить к ним воителя – наилучший выбор. Только вы способны дать викингам отпор и опередить пламя, но воителей, друг мой, ныне раз-два и обчелся. Придется мне послать тебя.

Да, нас осталось совсем мало. Не считая меня, лишь три Потомка обладали даром воителя: Кербал, Ардал и Тирнах. Кербал уже старел, и его дар угасал, а молодой, опрометчивый и неопытный Тирнах еще никогда не бывал за пределами крепости.

– Хорошо, – ответил я, решив не ссориться с Томасом. – Значит, мне снова доведется пожить со смертными, как в старые добрые времена.

Томас задумчиво поджал губы, уже не обращая внимания на мои слова, а затем сдержанно улыбнулся.

– Когда я отправлюсь в Коннахт за Эйлиш, на обратном пути я собираюсь заглянуть в Киллало. Жду не дождусь новой встречи с Фоулой.

Вот почему я никак не мог воспринять слова Роунат всерьез. Томас не просто любил Фоулу, а обожал ее. После смерти Ифы между ними не все было гладко, но глубоко внутри я ни на миг не сомневался, что однажды они помирятся.

– Удивляюсь, что ты до сих пор с ней не повидался. Я помню, как ты переживал после известий о битве при Гленмаме.

– Фоула не вернулась в Киллало с войском короля Бриана. Вместо этого она решила навестить семью смертного мужчины.

В его голосе отчетливо слышалось глубокое неодобрение.

– Какого еще мужчины?

– Если верить простому люду, его звали Лонон. Говорят, он спас ее во время битвы, а потом пал от руки викинга.

– Достойный поступок достойного мужа.

Томас кивнул. Когда он вновь заговорил, из его речи исчезла прежняя неприязнь.

– Да. Я рад, что в тот день он оказался рядом.

– Что ж, друг мой, нам пора прощаться. Скоро мы увидимся вновь.

– До встречи, – ответил Томас, пожимая мою руку. – Когда придет час, я призову тебя обратно в крепость. А пока постарайся помочь монахам закончить строительство и не позволяй викингам перебить их всех.

– Я сделаю все, что в моих силах. Впрочем, речь о Дублине, поэтому не могу ничего обещать наверняка.

Мы с Томасом дружно рассмеялись. Почти как в старые добрые времена.

Когда я вернулся к себе в покои, Фиахра валялся в изножье моей кровати. В руке он сжимал кубок с вином и, судя по встрепанному виду, успел не раз наполнить и осушить его за время моей беседы с Томасом.

– Когда я посоветовал тебе отправляться в постель, я не свою имел в виду.

Фиахра даже не пошевелился – лишь понуро поглядел на опустевший кубок, а затем потряс его. Он тут же до краев наполнился виски – крепким отваром, который не так давно изобрели смертные.

– Томас рассказал тебе об Эйлиш?

– Да.

– Тогда тебе пора решать, Колмон.

Фиахра поднял руку и попытался устроиться поудобнее на моей кровати, но потерял равновесие и скатился на пол, беспомощно прижимаясь спиной к стене. Каким-то образом ему удалось не пролить ни капли виски.

– Что мне пора решать?

– На чьей ты стороне. Новое соглашение приняли уже шестьдесят лет назад, и сейчас мы пожинаем его плоды. Нас становится все меньше, а наши души… погибают, пока мы торчим взаперти. – Он стукнул себя кулаком по груди. – Я здесь больше оставаться не могу, Колмон. Знал бы ты, как я ненавижу эту гребаную крепость.

– Хочешь, чтобы было как раньше? Служить О'Нилам и ковать для них мечи, которыми они потом будут потрошить смертных из Мита? – Я облизнул губы. – Мой отец сражался бок о бок с воинами Мита. В одной из битв он пал, и в животе его я нашел один из твоих клинков.

– Твоего отца убил не я.

– Я и не говорил, что ты. – Подскочив к Фиахре в мгновение ока, я схватил его за горло. – Будь это так, ты бы давно был мертв. А вот клинок был твоим. Ты выковал этот клинок для своих смертных приятелей, и в результате погиб мой отец. И твой отец. И все воители, которых мы знали. В этих бесконечных войнах полегло немало Потомков. Посмотри по сторонам! Среди нас осталось всего четыре воителя и два оружейника. Вот почему Томас наслаждается подобной властью. В его распоряжении – сорок друидов, а у Гобнет – сорок ведьм. Пятьдесят целителей, двадцать виночерпиев и тридцать пять арфистов… А вот нас – тех, кто бился в войнах смертных, – уже почти не осталось. – Я ослабил хватку. – Во всем виноваты мы сами и наша жажда крови.

– Колмон, мы с тобой настолько же смертные, насколько и Туата Де Дананн. Отрицать это бессмысленно. И неужели ты думаешь, будто Томас держит нас здесь лишь затем, чтобы построить рай на земле? Он всегда был охоч до власти. Говорю тебе, он что-то затевает.

Я отпихнул оружейника.

– Но это действительно так! Зачем ему, по-твоему, наши сокровища? Он желает полноценной власти над Потомками – да и над смертными тоже. Вот зачем он хочет, чтобы мы навсегда их покинули. Чтобы мы перестали считать их друзьями, а вместо этого думали о них как о… чужаках. – Фиахра почесал нос, силясь оторвать голову от пола. – Он же тебе рассказал про тот слушок?

– Успокойся, Фиахра. Иди спать.

– Говорят, что Фоула спасла смертному жизнь с помощью дара, – произнес он с многозначительным взглядом.

– Не говори ерунды. Она бы никогда не нарушила этот закон. Уж кому, как не ей, знать о последствиях.

– Тогда почему, по-твоему, Томас собирается в Киллало, чтобы с ней поговорить? Ходит слух, что они с тем смертным… танцевали. Томасу все это… не понравится.

Я молча глядел, как Фиахра сползает ниже и ниже. Он сказал все, что собирался, и теперь его безжалостно тащил на дно сон заправского пьянчуги. Бедняга. Когда-то он был полон достоинства, а теперь превратился в такую же развалину, что и я. Не позволяя этому чувству жалости укорениться, я взвалил друга на плечо и отнес в его собственные покои. Я не сомневался, что скоро его начнет тошнить: уж лучше пусть замарает свои простыни, а не мои.

Когда я опустил его на кровать, Фиахра застонал, и меня обдало перегаром и вонью соленой рыбы. Один из его зубов медленно загнивал. Любой из наших целителей исправил бы это в мгновение ока, но вот его разум… Я понятия не имел, насколько прогнила его голова. Стоило ли верить тому, что Фиахра рассказал о Фоуле? А если допустить, что слух был правдив и Томас в него поверил, как он поступит дальше?

«Фоула в опасности, Колмон. Ей угрожаешь ты сам… и наши сородичи».

Чувствуя в голове зародыш плана, я отправился на тренировочную площадку, где по утрам собирались оставшиеся воители. Кербал и Тирнах уже вышли из крепости. Старый шатун и юный медвежонок стояли бок о бок – нечастое зрелище, ведь обычно Кербал терпеть не мог младшего товарища. Да и медвежонок, справедливости ради, едва ли испытывал к старику большую любовь. Тирнаху не довелось поучаствовать в войнах смертных, и его будоражили истории о битвах, прошедших мимо него.

Ардал пришел на площадку вскоре после меня, но предпочел держаться подальше от остальных – впрочем, как и всегда. Он превосходил ростом всех воителей, кроме меня, и предпочитал коротко стричь свои светло-каштановые волосы. Благодаря невозмутимому характеру он часто помогал Тирнаху и Кербалу находить общий язык, поскольку с одинаковым терпением относился к непоседливости первого и непрошеным советам второго. Ардал обнажил секиру – совсем новую и, судя по внешнему виду, выкованную сыном Фиахры. Кенн уступал отцу в кузнечном мастерстве, а свои творения любил украшать самоцветами. В секире Ардала их было четыре. Камни ему подарил двоюродный брат – Томас.

Кого же из них попросить о помощи?

Очевидным выбором был Ардал: самый умелый воитель, самый спокойный характер… и все же я очень сомневался, что он сохранит мой план в тайне от Томаса.

Я перевел вдумчивый взгляд на остальных двоих. Кербал уже седел, а морщины вокруг его глаз и на щеках становились все глубже. Сколько же оставалось моему давнему другу? Год? Два? Меня всегда поражало то, как внезапно старели Потомки, когда приходил наш час. Если возраст Кербала все же возьмет свое и его дар угаснет в самый неподходящий момент… Впрочем, я ему доверял – настолько, насколько один воитель мог доверять другому.

Он вонзил клинок в щит Тирнаха и разбил его в щепки. Молодой воин нахмурился и швырнул на землю бесполезные куски дерева, которые сжимал в руке. Он был полон энергии, но ему недоставало терпения. Мне доводилось видеть, как яростно он убивал животных: рвал их на части голыми руками, пока еще бились их сердца. Полагаться на Тирнаха было нельзя. Мое поручение требовало осторожного подхода, и воитель, который все еще принимал лязг стали за славную музыку, едва ли мог исполнить его как подобало.

– Кербал! – Я подозвал старика жестом. – Надо поговорить.

Он побрел ко мне, радуясь выигранной схватке, и хлопнул по спине Ардала, который направился к тренировочной площадке, чтобы бросить вызов Тирнаху.

– Мне нужна твоя помощь.

– Правда, что ли, малец? – хмыкнул Кербал. Однажды этот седовласый воитель был моим наставником. В те времена он наводил на всех ужас лютым нравом. – Ну что ж, тогда выкладывай.

– Я хочу, чтобы через три месяца ты попросил у Томаса разрешения отправиться на охоту в уладские болота.

Кербал стряхнул с плеча седеющие волосы.

– Совет больше не дозволяет нам покидать крепость, кроме как по поручению Томаса.

– Для тебя он сделает исключение.

Старик издал хриплый звук, словно кто-то провел камнем по скале.

– Томас не посмеет отказать мне в предсмертном желании – ты это имеешь в виду? – Я пристально взглянул бывшему наставнику в глаза, и его ухмылка сошла на нет. – Так чем же я буду заниматься на самом деле, кроме как ждать своей смерти?

– Отправишься в новый монастырь на острове Око Эрин.

Тяжелые веки Кербала поползли вверх.

– В Дублин? Пф-ф. Вот уж чего не хватало: проводить последние дни в обществе монахов.

– Это не займет много времени.

Старик обернулся и смерил взглядом Тирнаха, который колотил мечом по деревянному столбу. Молодой воитель обладал немалой силой для своего возраста, пусть он до сих пор и не научился уклоняться от выпадов Ардала.

– Значит, медвежонку и Ардалу ты не доверяешь?

– В этом деле – нет.

– Тогда я тебе помогу, – сдержанно кивнул Кербал.

– Возможно, за тобой будет следить Шенна. Ворон не должен увидеть, как ты поворачиваешь в сторону Дублина.

На лице Кербала промелькнула улыбка – всего на мгновение; я даже засомневался, не почудилась ли она мне.

– Тебе не придется делать ничего интересного. Всего-навсего притворяться мной.

– Да ну?

– Я отправляюсь туда по поручению Томаса, – объяснил я, – но в какой-то момент мне понадобится покинуть Дублин – да так, чтобы он об этом не узнал. Пока меня нет, ты будешь жить в моей келье. Я скажу монахам, что желаю помолиться Господу в уединении.

Кербал закусил левую щеку, не сводя глаз с Тирнаха и Ардала. Их поединок по-прежнему продолжался: два воина переступали с места на место и выжидали, пока соперник сделает первый выпад.

– Ардал! – рявкнул он. – Будь внимательнее! А ты, Тирнах, ноги расставь пошире.

– Как я уже сказал, прямо сейчас тебе никуда уходить не нужно. Прежде чем я смогу уединиться в келье, мне надо завоевать доверие монахов.

Кербал кивнул:

– Ты – хранитель моего дара. Я сделаю то, что ты велишь.

– Вот и славно. Тогда я препоручаю остальных воителей тебе и сегодня же отправляюсь в Дублин. – Я протянул руку, и старик крепко обхватил мое предплечье. Его челюсть задрожала от напряжения, а морщины вокруг рта казались глубже обычного. Во время нашего прощания он не сказал ни слова, но я без труда прочел все по его глазам. Он не желал покидать нашу крепость, потому что боялся скорого приближения смерти.

Да, друг мой. Все боятся смерти. И она идет за каждым из нас.

Я сразу же помчался к себе в покои, чтобы собрать вещи. Облачившись в монашескую рясу, я поспешил к песчаному перешейку, пока его не поглотило море. После полудня подгоняемые ветром волны вздымались особенно высоко, а морская пена и брызги дождем разбивались о камни. Я ускорил шаг. До прилива оставалось совсем немного времени, и у меня не было ни малейшего желания провести в крепости еще одну ночь.

– Тебе пока некуда торопиться.

На каменных ступенях, за которыми начинался перешеек, меня поджидал Томас. Он свернул свиток, который держал в руке, и спрятал его под плащом. Ворон, сидевший на его плече, тотчас улетел.

– Не хочешь вернуться и пообедать со мной и Гобнет перед тем, как отправиться в путь?

– Ты же знаешь, что мне не сидится на месте.

Томас действительно знал меня достаточно хорошо, чтобы отказаться от попыток меня переубедить.

– Тогда в добрый путь. Увидимся на собрании в следующем году, а то и еще раньше.

– Прощай, Томас. Передавай привет Фоуле, когда увидишься с ней.

Я выбрался на песчаный берег и поплотнее завернулся в рясу, убрав волосы под капюшон. Лучи зимнего солнца не приносили с собой тепла, а на горизонте маячили тучи. Такое скверное время года едва ли подходило для странствий по диким землям, но я спокойно относился к холоду и уж точно предпочитал его палящей жаре континента: впрочем, я подозревал, что уже через несколько часов странствий запою совсем другую песню.

Томас не стал дожидаться, пока я переберусь с острова в Ирландию. Когда я оглянулся, он уже брел назад в крепость. «Друг». Я всегда считал его другом, но теперь это слово окутывали сомнения. Слова Роунат занозой сидели у меня в мыслях. Я то и дело повторял их про себя, и сейчас, пока я глядел на то, как Томас исчезает в своей башне, у меня екнуло сердце от недоброго предчувствия.

«Фоула в опасности, Колмон… Ей угрожаешь ты сам и наши сородичи. Тебе суждено либо навредить ей, либо спасти ее. Я точно не знаю».

Я ускорил шаг и безмолвно обратился к предкам, моля их о том, чтобы Кербалу хватило сил добраться до Дублина.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

– Да нет, не это. Серебряное ожерелье с белыми самоцветами.

Орла съежилась под моим взглядом и вновь побежала к деревянному сундуку возле моей кровати. Она принялась перебирать мои украшения трясущимися пальцами, судорожно пытаясь сообразить, какое из них я потребовала подать. Почти пятнадцать лет, скоро замуж, а ума как у младенца. Видят боги, толку от Орлы было немного, но, чем скорее на ней кто-нибудь женится, тем лучше для меня. Эта девица уже сидела у меня в печенках.

Следовало признать, что недостатка в женихах у нее не наблюдалось. Личико у нее было прелестное, пусть и глуповатое. Мужчины обычно предпочитают женщин, которые не слишком много думают, хотя из Орлы и служанка была никудышная. Живи я в Дублине, я бы давно заменила ее на новую рабыню, но в Манстере рабов не держали. Я вновь оказалась в ирландском королевстве, где хозяйством сообща занимались вся семья и ее друзья. Орла приходилась дочерью троюродному брату короля Бриана и прислуживание королеве Манстера почитала за честь. Она была достаточно тупа, чтобы действительно в это верить. Уверена, что отец Орлы пристроил ее ко мне, чтобы подыскать ей хорошего мужа вместо того, чтобы содержать ее и ждать у моря погоды. Орла каждый вечер приходила со мной на ужин в королевские чертоги, где лучшие воины Бриана пялились на ее длинные каштановые волосы и не замутненные мыслями глаза.

– Вот это? – спросила она, достав из сундука искомую серебряную цепочку.

Я сдержанно кивнула и позволила ей застегнуть украшение на моей шее.

Орла не смогла удержаться от восторженного вздоха, когда сделала шаг назад и с горящими щеками уставилась на ожерелье, ласкающее мои ключицы. Я почти улыбнулась. Несмотря на близкое родство с королем Манстера, одевалась она как крестьянка. Местные женщины – даже приближенные к правителю – носили украшения и шелковые платья только во время больших торжеств. Их отцы и мужья не доверяли викингам и не торговали с ними, поэтому в дуне Бриана я выделялась на фоне прочих. Великолепный, сияющий лебедь среди унылых серых гусынь.

– Кольца.

Орла снова побежала к сундуку, наверняка радуясь, что уж в этот-то раз она никак не могла оплошать. Она высыпала мне на ладонь все кольца, и я сама нанизала их на пальцы – шесть на правую руку, четыре на левую – а затем поднялась на ноги.

– Вы неотразимы, королева Гормлат.

– Знаю.

Орла покраснела, и на этот раз я не сдержала улыбки. В Ирландии высоко ценилась женская скромность. Ни одна женщина во всеуслышание не признавала собственных заслуг и не принимала комплиментов своей красоте. Когда мне было тринадцать и я все еще жила с отцом, он бы выпорол меня за подобный ответ. Впрочем, я была уже не девчонкой, а женщиной. Королевой. Королевой, которая непременно покинет этот дун уже через год. Я могла говорить все, что вздумается.

– Пойдем. – Жестом я приказала Орле следовать за мной. – Смотри не наступай на мое платье.

Она опустила голову и послушно побрела за мной, хотя ее карие глаза исподтишка поглядывали то вправо, то влево – словно она была самкой оленя, крадущейся по лесу.

– Кого-то ищем, дитя мое?

Орла помотала головой и устремила взгляд себе под ноги.

– Тебе полагается следить, чтобы я не замарала платье, а не заигрывать с мужчинами. Если я расскажу о твоем поведении священникам, им это очень не понравится.

– О нет, королева Гормлат, я не заигрываю ни с кем, честное слово. – У нее на глазах проступили слезы. – Я просто надеялась увидеть…

– Довольно, – отрезала я. – Твои оправдания меня не интересуют.

Она кивнула с несчастным видом и дрожащей челюстью. Будь прокляты боги! Дразнить Орлу было совсем неинтересно. От ее скудоумия сводило зубы – все равно что снова общаться с моей приемной дочерью Гитой.

Прошествовав мимо конюшен и других домов, где жили сородичи Бриана, мы в конце концов добрались до сердца крепости – королевских чертогов. Зимнее солнце опустилось совсем низко, и высокие стены дуна повсюду отбрасывали тени. Дождя утром не было, но из-за нехватки солнечного света слякотное болото вокруг дорожки так и не высохло.

Я понятия не имела, как Бриан и его семья могли жить в таком безрадостном сыром месте. Следовало отдать королю должное: по крайней мере, внутри его стен было просторно. Его дун вдвое превосходил размерами крепость моего отца. Впрочем, у Бриана и семья была больше, да и гостей он принимал куда чаще. Вдобавок ко всему владыка Манстера приказал окружить свой круглый форт сразу тремя рвами. Подобного ранее не делал ни один ирландский король. И все же Бриан поступил так не тщеславия ради – нет, моим мужем двигало что-то иное. Но что именно? Я по-прежнему не могла распознать, о чем думал этот хладнокровный мужчина с каменным лицом.

Зато я точно знала, что роскошь не приносила ему удовольствия. Дома, построенные в стенах дуна, уступали размером даже той дублинской лачуге, в которой я жила после смерти Амлафа. Одна только крепость выглядела настолько впечатляюще, насколько и подобало королевской обители. Она чем-то напоминала и строения викингов, и ирландские ро: зодчие Бриана возвели каркас из мощных и прочных деревянных столбов и балок, а на крышу положили плотно переплетенную солому. Постройка получилась необычной, но определенно радовала глаз.

Впрочем, в отличие от королей-викингов, Бриан почивал не в своих чертогах, а в небольшом домике на заднем дворе. В чертогах он устраивал пиры и принимал гостей, и с тех пор, как мы вернулись из Дублина, недостатка не было ни в том ни в другом. Весь последний месяц воины Манстера праздновали великую победу Бриана в битве при Гленмаме. День за днем в Киллало прибывали новые и новые повозки с дублинскими мехами, драгоценностями и золотом. А затем король и его приближенные целый месяц делили добычу.

Я с отвращением наблюдала за тем, как Бриан и мелкие корольки Манстера разглядывали украшения и по очереди примеряли меха, а в перерывах хлебали вино, точно омерзительный эль, который варили христианские монахи. По крайней мере, мне удалось добыть еще несколько вещей, которые раньше принадлежали мне: два браслета, три фибулы, два шелковых платья и серебряные кубки. Серебро и золото до того ослепили мелких правителей, что они ничего и не заметили – разумеется, за исключением Бриана, который предпочел промолчать. Он даже помахал мне рукой, словно позволяя мне взять все, что я захочу. Мне стоило бы улыбнуться или поклониться в знак признательности, но я не смогла заставить себя это сделать.

Королевы разрешения не спрашивают.

Однажды, когда мой первый муж Амлаф еще был жив, я сорвала ожерелье с одной из его дочерей, самозабвенно обсуждавшей какие-то слухи, и повесила его себе на шею. Она уставилась на отца, явно ожидая, что тот на меня накричит. Вместо этого Амлаф рассмеялся и сказал, что новое украшение подходит к моим глазам, а его дочь в ярости выбежала вон из чертогов.

– Ой, – прошептала Орла. – Как же вкусно пахнет жареное мясо!

Я прекратила предаваться воспоминаниям и глубоко вдохнула. Служанка была права, хотя я никак не могла взять в толк, что это за мясо. Слишком сладкий запах для оленины и слишком резкий – для говядины. Я ускорила шаг. Когда я миновала дом Охи и добралась до открытого двора, на котором обычно готовили еду, я обнаружила там сразу семь костров. На двух вертелах висели свиньи, еще на двух – олени, а над остальными тремя кострами стояли котлы, в которых тушили говядину и баранину. В дальнем углу двора языки еще одного пламени ласкали огромный чан, в котором повара варили похлебку из рыбы и овощей.

И как же следовало это понимать? В дуне Бриана проживали двадцать пять его родственников, а еще здесь гостили двадцать манстерских корольков, но даже у них ушел бы целый месяц, чтобы расправиться с таким количеством еды.

Схватив Орлу за руку, я подтащила ее к себе:

– Зачем нам столько еды?

– К нам прибыли правители всех манстерских королевств – даже те, кто не бился у Гленмамы. А еще король Бриан пригласил их жен и детей. – Орла широко улыбнулась. – Сегодня на пиру будет еще сотня гостей, а может, и больше!

– Что?

Ее улыбка тотчас потухла.

– Почему все это держали в тайне от меня?

– Но ведь вы… В последнее время это обсуждал весь дун… Может быть, вы… просто… не услышали.

Под конец голос Орлы звучал едва слышно, а ее покрасневшие щеки задрожали: она явно ждала, что я снова начну на нее кричать. Впрочем, на сей раз я приструнила свой гнев. Если об этом собрании действительно говорил весь дун, то мне оставалось винить только себя саму. С тех пор как я прибыла в Киллало, в этом уголке Ирландии бушевали зимние бури и проливной дождь, поэтому я покидала свои уютные покои с теплым очагом лишь затем, чтобы поужинать в королевских чертогах. Мой новый муж также предпочитал держаться от меня в стороне.

– Здесь чересчур много еды даже для сотни гостей.

– Ой, король Бриан ведь поручил Кринок приготовить столько мяса, чтобы хватило для трех сотен, – пояснила Орла, переставшая разводить нюни. – Ведь он пригласил на пир все семьи, живущие в Киллало, а еще аббатов и епископов из земель клана Долкайш. Кажется, они будут у нас гостить до праздника в честь Имболка[1] в конце недели. Смотрите, вон идет отец Маркон.

При виде священника я тотчас воспрянула духом. Я часто говорила с ним во время долгого путешествия из Дублина в Киллало, осыпала его лестью и чуть ли не смотрела ему в рот. А потом отец Маркон охотно ответил на интересовавшие меня вопросы о мужских и женских монастырях Манстера. Впрочем, как только мы добрались до королевского дуна, Бриан отправил священника молиться о павших воинах вместе с их семьями.

Его возвращение пришлось как нельзя кстати. Теперь я могла попросить его показать мне прибрежные монастыри – возможно, имело смысл даже пообещать ему, что я пожертвую драгоценности одной из женских обителей. Малморда утверждал, что Потомки обитают в монастыре близ моря, который на первый взгляд казался полуразрушенным или вовсе заброшенным. Я не сомневалась, что с помощью отца Маркона мне не составит труда присмотреть подходящие места.

– Тогда пойдем. – Я улыбнулась Орле, отпуская ее руку. – Опаздывать никак нельзя.

Служанка послушно последовала за мной в королевские чертоги. Мой новый муж, король Бриан, сидел в самом центре главного стола, а по левую руку расположился его второй сын, Тейг. Кресло справа от Бриана пустовало. Обычно там сидел Мурха: он вернулся в Киллало вместе с войском, но с тех пор я ни разу не видела его в чертогах. Празднованию победы и дележу добычи он предпочел общество сына, но его место всегда оставалось свободным вне зависимости от причины его отсутствия – на тот случай, если Мурха все же соизволит почтить нас своим присутствием.

– Добрый вечер, Гормлат, – поприветствовал меня Бриан, когда я подошла к столу. – Ты неотразима, как и всегда.

Его комплимент звучал сухо и неискренне. Тем не менее я улыбнулась в ответ:

– Благодарю тебя, муж мой.

Орла снова порозовела. Правила приличия требовали, чтобы я возразила, будто другая гостья выглядела еще лучше, или и вовсе выразила несогласие, застенчиво нахмурившись. Впрочем, теперь на Орлу можно было не обращать внимания. Сегодня за ужином она сидела в дальнем конце стола и могла там краснеть и заикаться, сколько ей вздумается.

Бриан мельком покосился на меня, когда я села по правую руку от пустующего кресла Мурхи, а затем устремил взгляд на собравшихся с широкой приветливой улыбкой. Гости постепенно заполняли зал. Провинциальные короли и королевы по очереди подходили к Бриану, чтобы поприветствовать и благословить его. Он неизменно встречал их кивком и благосклонными речами. Улыбка не сходила с его лица, но при этом отнюдь не выглядела натянутой.

Амлафу тоже нравилось пировать с подвластными ему королями: при этом, правда, он всегда готовился к тому, что какой-нибудь сородич или давний друг решит взбунтоваться. Эта мысль, как ни странно, тоже его радовала. Даже в столь почтенном возрасте его по-прежнему будоражило чувство опасности. Когда Глуниарн и Рагналл устраивали очередной спор, а их руки опускались на эфесы мечей, его глаза чуть ли не блестели. «Боги всегда за нами наблюдают, – говорил он мне. – Им по нраву, когда их развлекают. Вот почему они посылают нам тяготы и врагов. Богам хочется поглядеть, как мы поступим».

Я повнимательнее пригляделась к Бриану. Нет, его-то лицо сияло отнюдь не от возбуждения. Он выглядел спокойным, довольным, умиротворенным.

– Дедушка! – Тарлах ворвался в королевские чертоги, промчался между столами по центральному проходу и повис у Бриана на шее. Король крепко обнял внука, приглаживая его волосы рукой.

– Запаздываешь, мальчик мой. Да и что это за наряд такой?

Его словам недоставало укоризны: Тарлах захихикал, как чертенок, пусть и тотчас поправил тунику. Мой отец не поглядел бы на юный возраст Малморды и не задумываясь угостил бы моего брата подзатыльником за то, что тот явился на пир в столь неряшливом виде, но невозмутимость Бриана нисколько меня не удивила. Он и сам-то не желал надевать золотые и серебряные безделушки, а семью и вовсе любил превыше всего: Тарлаху сошло бы с рук, даже если бы он вывалялся в грязи – лишь бы меч мог держать.

Ни Мурха, ни Тарлах не могли разочаровать короля Бриана, что бы они ни делали. Именно они воплощали собой будущее его рода. Даже Тейг, сидевший по левую руку, не вызывал у короля такого же интереса. Второму сыну Бриана предрекали величие, но уж я-то знала, что люди редко достигали величия, находясь в чужой тени, а у Тейга этих теней было сразу три.

Не переставая ухмыляться, Тарлах соскользнул на подлокотник королевского кресла и протянул деду золотой браслет.

– Нашел у отца в комнате. Спрячь и никому не говори, где он!

– Опять бедокуришь? А я ведь сегодня слышал, как твой отец на тебя кричал. Что ты такое натворил?

– Мы с Брокканом перестарались во время занятий.

– Ах вот как, – ответил Бриан и взял внука за подбородок, на котором красовался небольшой набухший синяк. – Понятно.

Тарлах поморщился:

– Да мы же не хотели. Просто увлеклись, и все.

Он вывернулся и вновь протянул деду золотое украшение с озорной улыбкой:

– Отец поймет, что это я взял браслет, но ни за что не догадается, что он у тебя.

Бриан колебался, силясь сдержать улыбку.

– Давай я возьму, – предложила я, протягивая руку. – Меня он точно не заподозрит.

Тарлах и Бриан уставились на меня, явно удивляясь, что я вообще открыла рот. Я ухмыльнулась еще шире:

– Славный будет розыгрыш, разве нет?

Тарлах покосился на деда, и тот едва заметно кивнул. Мальчик наклонился и передал браслет мне:

– Только не отдавай ему, пока я не скажу.

– Обещаю.

И Тарлах забрался в отцовское кресло, болтая ногами от переполнявшего его возбуждения.

Будущая жертва розыгрыша не заставила себя ждать. Мурха мак Бриан был мужчиной статным – рослым, широкоплечим и столь приятной наружности, что при виде него покраснели несколько манстерских королев. Впрочем, ему едва ли нравилось всеобщее внимание. Он пожимал протянутые руки, улыбался шуткам собеседников и справлялся об их здоровье. Именно так и полагалось вести себя наследнику короля… И все же я-то видела, что под этой безупречной наружностью скрывается мужчина с каменным сердцем. Точь-в-точь как Олаф.

– Что это ты забыл на моем кресле? – Мурха картинно поднял брови, подхватив сына на руки, но уголки его губ уже ползли вверх. – И что ты стащил из моих покоев?

– А откуда ты знаешь, что я что-то стащил?

– Это особый отцовский дар, – объяснил Мурха. – Мы всегда нутром чуем, когда наши сыновья затевают какую-то шалость.

Тарлах хихикнул и пожал плечами:

– Но у меня же ничего нет. Сам посмотри. – И он провел руками по тунике и штанам, наглядно показывая, что между его одеждой и телом не было посторонних предметов.

– Вот только не надо думать, будто ты уже слишком взрослый и я не решусь тебя раздеть догола при гостях!

Мурха принялся щекотать сына под мышкой, и тот обхватил себя обеими руками, чтобы помешать отцу исполнить обещанную угрозу.

– Отдай ему, – пропищал Тарлах, задыхаясь от смеха.

Я с улыбкой достала золотой браслет из рукава. Мурха посмотрел на украшение, на мгновение нахмурился, а затем с ухмылкой перевел взгляд на сына, прекращая мучить его щекоткой:

– Повезло тебе, что у меня хорошее настроение.

Тарлах расхохотался во весь голос и запрыгнул Бриану на колено. Король снова принялся разглядывать опухший синяк на подбородке у мальчика и расспрашивать внука, как именно тот им обзавелся.

– Держи. – Я вложила браслет в руку Мурхи, когда он устроился в кресле между мной и Брианом. – Не хватало еще, чтобы ты и меня пригрозил обыскать так же дотошно, как и сына. Не очень-то хочется раздеваться на глазах у гостей.

– Да, лучше обойтись без этого, – ответил Мурха, никак не отвечая на мой дразнящий тон. Поправив плащ, он откинулся на спинку кресла.

– Для кого же украшение? – не унималась я. – Кому-то из девушек посчастливилось удостоиться твоего внимания?

Мурха стиснул зубы. Наконец-то хоть какое-то проявление чувств. К сожалению, Тарлах тоже услышал мой вопрос и поднял взгляд на отца в ожидании ответа.

– Да, это так. – Голос Мурхи внезапно зазвучал низко и скорбно. – Я купил этот браслет для очаровательной юной принцессы.

– Одной из тех, что прибыли из Мита? – прищурился Тарлах.

Мурха чуть наклонил голову.

– Что ж, какое-то время она действительно пробыла в Мите, но, боюсь, я все-таки заблуждался на ее счет. Принцесса, которую я люблю, – нежное и чуткое создание. У нее в роду уж точно нет племянников-воришек.

– Так ты купил браслет для Бейвин? – Тарлах сердито упер руки в боки, хотя в его голосе слышалось облегчение. – И вовсе я не воришка. Я просто хотел тебя разыграть.

– Знаю, – подмигнул ему Мурха. – Можешь оставить себе, если хочешь. У меня для Бейвин есть и другой подарок.

Тарлах повесил браслет себе на запястье, но он оказался великоват и соскользнул по руке мальчика до самого локтя.

– Нет, – нахмурился Тарлах, снимая украшение. – Я лучше сам подарю его Бейвин, когда она вернется домой.

Мурха улыбнулся и потянулся за кубком с вином. Тарлах покрутил браслет в руке, глядя на отражения свечей, а затем лихо спрыгнул на пол, словно олененок, и помчался к другим детям, которые сидели за отдельным столом в дальней части зала.

Мурха проводил сына невидящим взглядом. Он так и не дотронулся до мяса, лежащего на блюде. Мой муж подобной сдержанности не проявлял и уминал ужин за обе щеки, обсуждая с Тейгом захваченных в Дублине лошадей.

Осторожно взглянув на Мурху краем глаза, я отпила вина из кубка.

– Браслет великоват и для Бейвин.

Он покосился на меня и опустил взгляд на тарелку.

– Она еще вырастет.

– Ну же, признайся, – ухмыльнулась я. – Кому ты на самом деле хотел его подарить? Я же знаю, что не сестре.

– Да ну?

– Да. – Я собралась с мыслями. – Ты за весь вечер ни разу не притронулся к еде, а твой полный томления взгляд мне прекрасно знаком. Да и подобный браслет кому попало не дарят. Его смастерил сам Пьер Нормандский: я видела его клеймо на застежке. Редкая находка.

– Значит, он станет отличным подарком.

– Высокородному принцу не нужны безделушки, чтобы покорять женские сердца. Это им полагается тебя впечатлять.

– О, ничего подобного. Женщины из благородных семей никого впечатлять не обязаны. – Он хлебнул вина. – В отличие от их отцов, которые стремятся заполучить выгодный брачный договор… или братьев… или даже сыновей.

Я расхохоталась. Таких коварных речей я от Мурхи еще не слыхивала.

– Да уж, это верно. Мы, женщины, никак не можем повлиять на то, за кого нас выдадут замуж, но иногда нам нравится притворяться, будто это так.

– Иногда это нравится и мужчинам.

Продолжая посмеиваться, я положила в рот кусок лосося.

– Ты все морочишь мне голову, а на вопрос отвечать так и не желаешь. Ну же, признайся: кому ты купил браслет?

Мурха промолчал, но, судя по тому, как крепко он обхватил пальцами кубок, вопрос вывел его из равновесия.

– К чему эта показная скромность, Мурха? В этом зале ты один из немногих, кто может выбрать себе невесту. Любой ирландский король охотно отдаст свою дочь за тебя замуж. Мы оба знаем, что твой отец не станет вынуждать тебя жениться, если этого не захочешь ты сам.

Мурха прекрасно понимал, что я имела в виду. Изначально Малморда договорился о том, чтобы я вышла за старшего сына манстерского короля, а не за него самого, но по какой-то причине я получила в мужья Бриана. Впрочем, меня удивило, что Мурха никак не ответил на мой намек. Я-то думала, жениха заменили из-за пожелания Ситрика, чтобы я вышла за короля, а не за его сына. Неужели это сам Мурха отказался стать моим мужем? Да не может быть.

– Северные О'Нилы терпеть нас не могут, – в конце концов ответил он. – Полагаю, ни один из их правителей ни за что не выдаст за меня свою дочь.

– Повезло тебе, что ты ни с одной из этих дочерей не знаком.

Мурха зевнул, прикрыв рот ладонью, и вновь воззрился на блюдо. Вооружившись ножом, он подцепил кусок оленины.

– А я ведь все равно узнаю, – прошептала я. – От меня ни одна тайная интрижка не укроется. Раз ты отказываешься называть ее имя, она либо уже замужем, либо и вовсе одна из рабынь.

– У нас нет рабынь.

Голос Мурхи вмиг ожесточился. Я так обрадовалась долгожданной возможности поддразнить его остроумным замечанием, что перестала следить за языком.

– Прости, не подумала. Просто я уже заметила, что в дуне живут не только ваши родные. Некоторые мужчины и женщины работают здесь потому, что им больше некуда пойти. Они подают вам вино, готовят пищу, пасут скот, зажигают костры и свечи. Во многом они не отличаются от дублинских рабов. Как вы их тут называете? Фуидиры? Кажется, это означает «безземельный»? Как по мне, все это очень похоже на рабство.

– Фуидир – отнюдь не то же самое, что и раб. Закон фениев предоставляет фуидирам те же права, что и всем остальным. В отличие от викингов, которые распоряжаются своими несчастными жертвами, как пожелают, мы не сжигаем их заживо, не избиваем и не насилуем. Любой манстерский фуидир волен уйти, когда пожелает. И женщины, и мужчины берут в супруги кого захотят. Здесь они могут построить счастливую жизнь.

– Когда Ситрик заглянет в гости, – заметила я с беззаботной улыбкой, – тебе стоит обсудить с ним различия между ирландским и датским правом. Уверена, беседа увлечет его.

– Теперь твоя очередь морочить мне голову. Я немало общался с Ситриком после битвы при Гленмаме и могу с уверенностью сказать тебе, что подобный разговор наскучит ему в два счета.

Мурха опустил нож, так и не доев оленину, и направился к друзьям, сидевшим на соседней скамье. Сказать, что он мне нравился, было бы ложью: отнюдь, я ненавидела его за то, что он убил Харальда. И тем не менее Мурха вызывал у меня неподдельный интерес. На мгновение я даже представила, каково было бы иметь в мужьях его, а не Бриана. Безусловно, лежать в одной постели с мужчиной, от рук которого погиб мой приемный сын, означало бы обрекать себя на душевную боль, но вот заскучать я бы точно не заскучала.

Как только Мурха покинул королевский стол, я утратила к пиршеству всякий интерес. Не важно, сколько в чертоге собралось гостей – пятнадцать, восемьдесят или все три сотни. Беседовать с королевой Дублина никто из них не желал. Обычно, насытившись, я находила удобный повод покинуть пир и возвращалась в свой дом, стоявший у дальней стены дуна. Сегодня же меня ждали важные дела. Отец Маркон поменялся местами с Тейгом и теперь сидел рядом с моим мужем, но еда пока интересовала их больше общения. Я поняла, что мне предоставилась подходящая возможность.

Наклонившись вперед, я подняла кубок:

– Рада снова вас видеть, отец Маркон.

Священник улыбнулся и торопливо проглотил кусок лосося, не успев толком его дожевать.

– И я вас, королева Гормлат.

– Я уже так давно хотела с вами поговорить. Я мечтаю помочь одному из женских монастырей Манстера и нуждаюсь в вашем совете.

– Какая отрадная весть! Многим нашим монастырям не помешает помощь добрых христиан.

– Когда мы покидали Гленмаму, вы упоминали женские монастыри на побережье, которые пострадали от набегов викингов и пришли в упадок. Я бы хотела искупить вину за жестокость Амлафа и стать покровительницей одного из них.

Король Бриан неискренне улыбнулся:

– Монахиням из Россманахера тоже нужна помощь. Думаю, тебе следует навестить именно их.

Едва ли. Монастырь, о котором он говорил, располагался всего в часе пути от Киллало, и никакого моря там не было и в помине.

– Но ведь у Россманахера и так немало обеспеченных покровителей, разве не так? Нет, я бы хотела сделать доброе дело в одном из отдаленных уголков Манстера. Например, на побере…

Король Бриан поднял руку:

– Отец Маркон, сделайте одолжение: передайте Охе, что я хочу с ним кое-что обсудить.

Священник встал из-за стола. Бриан, с лица которого по-прежнему не сходило бесстрастное выражение, потянулся за куском молодой баранины. Его зубы скользнули по верхней губе.

– Что-то не так, муж мой?

– Ни на какое побережье ты не поедешь, Гормлат.

– Почему же?

– Ты красивая женщина – возможно, самая красивая из всех, что я встречал. Ты станешь желанной добычей для любого викинга. Если один из твоих дублинских приятелей – а то и сам король Норвегии или ярл Оркнейских островов – найдет тебя на побережье, он уплывет с тобой прочь. У меня не останется иного выбора, кроме как прийти тебе на выручку, а терять хороших воинов из-за подобной затеи я не желаю.

Я цокнула языком:

– «Найдут меня»? Да откуда они вообще узнают, где я?

– Ты сама им и скажешь.

– Я не посылаю никому писем.

– Гормлат, я не смогу воспринимать твои слова всерьез, пока не начну тебе доверять, а сейчас я тебе не доверяю. Ты – моя жена. Я тебя уважаю. В Киллало тебя ждет жизнь со всеми удобствами, но покидать дун без моего дозволения тебе запрещено. Если пожелаешь, можешь посетить с отцом Марконом монастырь в Россманахере, но не более того.

– Но я же…

– Хватит, Гормлат. Я все сказал.

Бриан направился к одному из соседних столов, где сидел предводитель клана Оуанахт Хашил, а может, и Оуанахт Ойне: я точно не помнила. Я вновь осталась одна.

Покрутив в руках кубок с вином, я задумалась: сколько же еще таких дней мне по силам вынести?

Малморда попросил меня разузнать побольше про манстерские монастыри, прежде чем я навсегда покину ирландские берега, но за минувший месяц у меня так ничего и не получилось. Теперь мне стало ясно, что подозрительный Бриан не позволит мне добиться успеха.

Я бросила взгляд на собственное отражение в серебряном кубке и увидела там красивую женщину. Слишком красивую. В Дублине моя внешность играла мне на руку, здесь же, в Манстере, она стала проклятием. Она давала королю Бриану повод держать меня взаперти, а вот стареющих рыхлотелых баб скандинавские ярлы не похищали. Если бы я больше походила на Фриггу, Бриан не стал бы ни в чем мне препятствовать. Бедная Фригга. Мало того что старая и жирная, так теперь она еще и потеряла Харальда. Когда я видела ее в последний раз, у нее во рту оставалось всего четыре зуба. Интересно, сколько их было теперь?

Глотнув еще немного вина, я задумчиво провела языком по задней стороне зубов. Мне нужно было завоевать доверие Бриана, но я знала, что на это уйдет не один месяц. Чтобы я смогла чего-то добиться, моя красота должна была померкнуть. Я вознамерилась стать куда менее привлекательной добычей – такой женщиной, из-за которой ни один мужчина не захочет плыть через целое море.

Я медленно поднялась на ноги и подошла к другим столам, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться словечком с манстерскими королевами, которые пришли на пир с мужьями. На одной из них – Ангас, жене вождя Оуанахт Хашил, – красовался меховой плащ, который некогда принадлежал Онгвен. Ситрик сам купил его в подарок для своей любимой рабыни.

– Прекрасно выглядишь, Ангас, – заметила я. – Серая волчья шкура замечательно идет к твоим глазам.

– Благодарю тебя за добрые слова, королева Гормлат, но твоя красота сияет ярче, чем мы все.

Она почтительно наклонила голову, а когда снова подняла ее и встретилась со мной взглядом, на ее губах играла самодовольная ухмылка. Вот ведь зазнавшаяся маленькая ведьма. Это мое внимание должно быть для нее честью, а не наоборот.

– Прошу прощения, но я очень устала, – объявила я. – Приятного пира.

Услышав мой невежливый ответ, Ангас нахмурилась. Мне полагалось сделать ей еще один комплимент, расспросить ее про детей и наполнить ее кубок. Да, мне стоило приложить больше усилий, но на все это не было времени. Меня ждали другие неотложные дела. Перед тем как выйти из зала, я обернулась взглянуть на мужа. Даже и не заметив, что я ушла из-за стола, он, смеясь и улыбаясь, беседовал о чем-то с Лукрецией и ее дочерями, старательно притворяясь радушным хозяином.

Вернувшись к себе в покои, я перекинула через запястье три длинных пряди. Проходя мимо конюшен по дороге домой, я выдернула их из хвоста любимой кобылы Бейвин. Лошадиные волосы сияли белизной даже на фоне моей бледной кожи. Они оказались толще моих собственных волос, но я была к этому готова. Верхом я ездила крайне редко, но я прекрасно знала, каково это – пропускать лошадиную гриву сквозь пальцы.

Сработает ли моя уловка? Раньше я никогда не задумывалась о старении. Я считала окружавших меня людей либо старыми, либо молодыми, а все, что происходило между этими крайностями, никогда меня не волновало. Удивятся ли они, если я лягу в постель с полностью черными волосами, а проснусь – с тремя седыми прядями?

К счастью, в Киллало никому не было до меня особого дела. Вместо этого жители Манстера предпочитали пялиться на моего мужа и его сыновей. А вот Бриан меня тревожил – он-то за мной наблюдал. Не так, конечно, как мужчины обычно смотрят на своих женщин: ему не было дела ни до моих ресниц, ни до грудей, ни до бедер. Он не хотел меня даже так, как Олаф хотел Гиту, ведь он не испытывал нужды в потомках. Судя по нашей последней беседе, он относился ко мне настороженно. Со мной он не спал с первой брачной ночи: поначалу я этому радовалась, но сейчас понимала, что в противном случае мне было бы намного проще. Я терпела вонючее дыхание и обвисшее брюхо Амлафа, потому что взамен мне дозволялось ночевать в его покоях. Иногда мы с ним разговаривали: так я постепенно заслуживала его доверие и узнавала новые сведения. Он даже разрешил мне оставить ожерелье его дочери, когда я сорвала украшение с ее шеи.

Я неспешно намотала одну из бледных прядей на палец и вплела ее в свои черные локоны у самого корня. Грубые бледные волосы кобылы казались чем-то чужеродным среди моих шелковистых прядей, но я не позволила себе об этом задумываться. Я тщательно закрепила лошадиный волос среди своих густых кудрей, пока он не стал их естественной частью. Затем я повторила это же с двумя другими белыми прядями.

Такова была новая Гормлат. Я верила, что уж ей-то не составит труда стать частью новой семьи, доказать мужу свою преданность и завоевать его доверие.

В дверь моих покоев постучали, и Орла на цыпочках зашла внутрь.

– Королева Гормлат, почему же вы не сказали, что хотите уйти?

– Но тебе же было так хорошо на пиру. Я не хотела лишать тебя такого веселья.

Орла закусила губу и подняла мой плащ с кровати.

– Вы выглядели безупречно. Все гости это признали.

Я опустила взгляд и покачала головой:

– Нет, боюсь, что это не так. Первой красавицей сегодня была королева Ангас. Та великолепная меховая накидка так замечательно на ней смотрелась. Тебе так не показалось?

Улыбнувшись, Орла подошла ко мне еще ближе.

– Нет, моя королева. Вы слишком скромны. Сегодня ваша красота затмила всех.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Фоула

Туман принес с собой влажность. На дождь это не тянуло, но и такого волглого воздуха хватало, чтобы после девяти часов в седле у меня насквозь промокли и плащ, и платье. Уже почти стемнело, и мне давно пора было остановиться на ночлег, но я знала, что до Киллало оставалось совсем немного, а там меня ждал Броккан. Невыносимая мысль о том, что я проведу еще одну ночь в разлуке с племянником, подстегивала меня ехать дальше.

За мной неотрывно следовала тень. На траве под ногами лошади я замечала загадочный силуэт, который то хлопал длинными черными крыльями, то расправлял их. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто меня сопровождал. Шенна нашел меня, когда я гостила в ро Лонона, и с тех пор не оставлял меня ни на мгновение. Его желтые глаза-бусины неустанно следили за каждым моим шагом. Он слышал каждое произнесенное мною слово и видел каждую слезу, что стекала по моей щеке. Я надеялась, что на обратном пути в Киллало ворон уберется восвояси, но он продолжал следовать за мной, и от этого мурашки бежали по коже. Даже больше того – ныло сердце. «Он знал. Он знал, что я сделала».

Подведя лошадь к холму, за которым располагался дун манстерского короля, я огляделась по сторонам. Под тенью Шенны в моей голове царили мрачные мысли. Куда же ворон отправился той ночью, когда я исцелила Мурху мак Бриана? В крепость, доложить обо всем Томасу?

Я погнала лошадь вперед. Если Шенна действительно рассказал обо всем Томасу, в Киллало меня уже наверняка поджидали Потомки-воители, чтобы силой заставить меня вернуться на остров Феннит. Допустить этого было нельзя. Я отчаянно желала повидаться с Брокканом: пусть гонятся за мной, если хотят. Этой ночью я не собиралась сдаваться им на милость.

Дотронувшись до шеи жеребца, я воспользовалась волшебным даром, чтобы исцелить его усталые мускулы. Он фыркнул и тут же припустил вперед что было сил. Я прижалась к его спине, чувствуя, как ледяной ветер развевает плащ. Ну же. Поспеши.

Я сбавила ход, лишь когда мы добрались до ро, возведенных на берегу реки. До дуна короля Бриана оттуда было рукой подать, но из-за стен Киллало заметить меня никто не мог. Из-под крыши самого маленького ро поднимался дым, и я разрешила лошади сделать еще пару шагов вперед по тропе, ведущей к поселению. Застану ли я дома Лукрецию? Я слышала, как из-за высоких стен королевского дуна доносились музыка и веселые голоса, а снаружи толпились воины. Если в Киллало устраивали пир, то Лукреция наверняка была там, а не сидела у себя в ро. Возможно, она оставила дома одну из дочерей.

– Фоула!

Как же я удивилась, когда из двери дома выскочила рослая темноглазая женщина с густыми черными волосами и помчалась к калитке ро.

– Фоула, – широко улыбнулась она. – Наконец-то вернулась, да еще и прямо к ужину.

– Знала бы ты, как приятно тебя видеть после такого долгого пути, Лукреция.

– Будет тебе здесь стоять. Заходи.

– А где Броккан? – спросила я ей вслед. – Мне нужно его…

– Тебе повезло: сегодня он ужинает у нас. Скоро прибежит. Заходи уже, а то снаружи и околеть недолго.

Радуясь, что мне не придется искать племянника по всему дуну, я соскользнула с лошади и побежала навстречу подруге.

– Ну наконец-то ты снова с нами! – Лукреция обхватила меня за плечи обеими руками. – Как же ты замерзла, Фоула. Неужели ты весь день провела в седле?

– Да, – пробормотала я, позволяя себе размякнуть в объятиях подруги.

Лукреция оглядела меня с ног до головы, расширив глаза, и уголки ее губ тут же опустились. Мой плащ был не просто грязным, а сверху донизу забрызган дорожной слякотью. Толстые красные шрамы на левой половине моего лица и тонкие бледные пряди всегда были тем еще зрелищем, но этой ночью я чувствовала, что и моя правая сторона была ей под стать. Во время путешествия меня то и дело щипал ледяной зимний воздух, а кожа вокруг моих глаз опухла от ветра и усталости.

Лукреция ничем не выказала ни жалости, ни отвращения, а просто взяла меня за руку. Прикосновение к моей холодной коже заставило ее вздрогнуть, но она не ослабила хватку, а принялась массировать мои замерзшие пальцы своими.

– У меня дома вовсю полыхает очаг. Давай-ка хорошенько прогреем твои косточки.

Я подвела жеребца к деревянной пристройке у стены ро, протерла его и задала ему корма, а затем последовала за Лукрецией к ней домой. От очага исходил густой дым, который просачивался наружу через плотный соломенный потолок, и как только я вошла внутрь, меня обдало жаром этого пламени. Пусть даже левая половина тела болела сильнее обычного, я ускорила шаг, чтобы оказаться поближе к очагу.

– Как прошел твой визит к семье Лонона? – несмело спросила меня Лукреция. – Мурха говорил, что ты собиралась их навестить.

– Они… обрадовались, что я к ним заглянула.

Лукреция кивнула и тотчас прекратила расспросы, за что я мысленно ее поблагодарила. Такой хорошей подруги я уж точно не заслужила. Перед тем как мы сели за стол, она снова сжала мою руку.

– Твои слова наверняка помогли им, Фоула. Уверена, им стало легче оттого, что в последние мгновения жизни он не был один.

– Да, их утешил мой рассказ. Я передала им его последние слова… о том, как сильно он их любил.

Когда я рассказала об этом Сайв и передала ей кольцо и меч Лонона, ее глаза полнились слезами. Мать моего павшего друга, Муирин, рыдала так сильно, что содрогалось все ее тело. И тем не менее, когда я поведала им, что Лонон погиб, защищая меня, они улыбнулись и поделились другими историями о том, как самоотверженно он помогал другим людям. Его малыш, которому едва исполнилось три годика, хихикал и болтал о чем-то со своими юными тетями, еще толком не понимая, чего он лишился по чужой вине.

Осознавать это было сложнее всего.

Чтобы снова не расплакаться, я выглянула на улицу, разыскивая взглядом племянника. Дочери Лукреции, Мария и Фелиция, послушно стояли снаружи и нарезали морковь и капусту, а вот Броккана нигде не было видно. Если он приходил сюда есть, то обязан был и помогать хозяевам готовить. Подобная забывчивость – или невнимательность – были ему несвойственны. Внезапно мою грудь сжала невидимая рука. Почти стемнело. Ему давно уже пора было вернуться.

– Где же Броккан?

– Играет с Тарлахом, – ответила Лукреция и успокаивающе подняла руку. – Скоро прибежит.

– Ох. Да, конечно. – Мне стало легче дышать, и я ответила на улыбку Лукреции своей. – Похоже, в дуне сегодня немало гостей.

– Вчера к нам прибыли манстерские правители, и король Бриан закатил великий пир, на который позвали и нас всех. Жаль, что ты все пропустила.

Я поплотнее закуталась в плащ и протянула ладони к очагу. Меньше всего мне сейчас хотелось оказаться на пиру среди толпы гостей.

– Можно тебя кое о чем спросить, Лукреция?

– Конечно.

– Обо мне в последнее время кто-нибудь спрашивал?

– Нет. Ты кого-то ждешь?

Я покачала головой, и на мгновение Лукреция прищурилась:

– Сегодня на пир приглашены только королевские семьи. Больше никого в дун не пускают, а никаких чужаков я не видела. Наши воины непременно прогонят всех незнакомцев.

Я улыбнулась, чувствуя себя немного спокойнее:

– Прости. Ты же знаешь, я просто переживаю за Броккана.

– Тебе не о чем беспокоиться. Скоро он обязательно к нам прибежит. С тех пор как ты уехала, он приходил к нам на ужин несколько раз и никогда еще не запаздывал. Куда уж, с таким-то голодным животом! Он, может, и едва достает моим девочкам до пояса, а вот ест ничуть не меньше их.

– Спасибо тебе большое, что за ним присмотрела.

– Не за что меня благодарить. Приглядывать за ним – одно удовольствие, а Мария и Фелиция его и вовсе обожают. Пока они возятся с Брокканом, у них нет времени глазеть на юношей, вернувшихся с королем Брианом из Гленмамы. Пожалуй, это я должна тебя благодарить.

Лукреция взглянула на дочерей через приоткрытую дверь. Старшая, Мария, уже совсем выросла, и скоро ее ждало замужество.

Я едва слышно вздохнула:

– Однажды один из этих юношей не просто положит на Марию глаз, а захочет взять ее в жены. Тебе нужно быть осторожнее.

– Даже не начинай, – поморщилась Лукреция. Ее голос прозвучал жестче обычного, и я приподняла бровь. Прикусив губу, она ответила: – Она нравится одному из воинов, вернувшихся из похода. Его зовут Колгу, а родом он из клана О'Фидженти, что обитает на западе Манстера. Там царят дикие нравы.

– По сердцу ли он Марии?

Лукреция чуть наклонила голову, словно говоря «возможно», но глубокая морщина на ее лбу намекала, что истинным ответом было «да». Я понимала, отчего ее охватила такая грусть. Отдавать родного ребенка незнакомцу было весьма непросто. Что, если муж будет ее обижать? К тому же этот Колгу был воином. Вдруг он погибнет в бою и оставит ее вдовой с малыми детьми… Тогда ее будет ждать участь Сайв и Деклана, потерявших Лонона.

– Тетя Фоула! Тетя Фоула!

Вспотевший и запыхавшийся Броккан летел к дому Лукреции вниз по склону холма. Рядом с ним бежал его юный друг Тарлах. Они оба широко улыбались и махали мне, но в то же время мчались наперегонки и пытались отпихнуть друг друга в сторону. Когда они подбежали ближе, я увидела у них в руках деревянные учебные мечи. Судя по пурпурным синякам на ногах, дети молотили ими друг друга с тех самых пор, как я покинула Киллало.

Броккан нырнул в мои объятия, и я накрепко обхватила его руками.

– Я так скучала, олененочек, – прошептала я ему на ухо.

– И я по тебе скучал.

Я обхватила щеки Броккана ладонями и, чуть шагнув назад, внимательно изучила его лицо. Его улыбка была все такой же прелестной и невинной, а красоту его портил лишь черный синяк на щеке.

– Чем это вы тут занимались? Поубивать друг друга пытались? – Я дотронулась до синяка: ничего серьезного. Прибегнув к помощи дара, я проверила, не было ли у мальчика других травм. К счастью, обошлось без переломов и трещин, зато у него хватало царапин и синяков.

Тарлах протер лоб рукой.

– Да нет, мы просто тренировались.

Броккан взмахнул мечом над головой, норовя задеть друга. Тарлах увернулся от его выпада, выбежал наружу и покатился по земле, пока не оказался на безопасном расстоянии от Броккана.

Я вышла на улицу вслед за ними, поражаясь тому, насколько свирепо мальчики бросались друг на друга.

– Ну, знаете, мне все еще кажется, что вы действительно хотите друг друга поубивать. Сомневаюсь, что Мурха разрешил вам махать мечом с такой силой.

Броккан остановился и воззрился на меня с таким видом, словно я ляпнула несусветную глупость.

– Ну конечно, разрешил. Мы должны понимать, на что мы способны на самом деле, если вдруг нападут враги.

– Вот как? – Я наклонила голову. – И кто же этот свирепый враг?

– Люди с севера. Все говорят, что они подумывают о войне с королем Брианом.

– Нет, Броккан, – ответила я, стараясь сохранять спокойствие. – Уладцы и северные О'Нилы нам не враги.

– Тогда почему все говорят о войне? – спросил Тарлах. – Почему союзники дедушки собрались у нас в дуне?

«Потому что ты – Тарлах мак Мурха, а о войне смертные говорят всегда», – хотела ответить я, но вместо этого молча обняла Броккана.

– Они здесь затем, чтобы обсудить, как нам всем жить в мире, сынок. Я уже тебе это объяснял.

Мы все обернулись и обнаружили, что из-под дерева, которое росло возле ро Лукреции, за нами наблюдает Мурха. Его длинные, выгоревшие на солнце волосы чуть дрожали на ветру, но сам он стоял абсолютно неподвижно. Как же давно он сюда явился? Мурха пристально смотрел на сына с непривычно серьезным выражением лица.

Ухмылка Тарлаха потухла.

– Прости, отец.

Мурха кивком принял извинения сына и перевел взгляд на меня:

– Здравствуй, Фоула. Рад снова видеть тебя с нами.

– Слышу, ты учишь Броккана и Тарлаха сражаться на мечах. Теперь они все в синяках.

Я произнесла эти слова куда жестче, чем собиралась. Мурха погладил сына по плечу.

– Да, мальчики, Фоула права. Сдержанность – важнейшее качество воина. Вы должны научиться тщательно рассчитывать силу удара.

– Да, отец.

– Да, Мурха.

Оба опустили глаза, порозовев от смущения и разочарования. Я тут же пожалела о своих словах. Мальчишки же просто резвились, а мои упреки на глазах у Мурхи уязвили их гордость. Я вновь обняла Броккана и накрепко прижала его к животу, проводя ладонями по его волосам – точь-в-точь как в те годы, когда он был совсем маленьким и мы с ним жили в лесу сами по себе. Наградой мне стала улыбка племянника, и он развернулся, чтобы обвить меня руками.

– Я так рад, что ты дома, – прошептал он.

– Хочешь остаться на ужин, Мурха? – спросила Лукреция.

– Нет, я уже поел на пиру. А вот вашу гостью я хотел бы на время увести. – Он взмахнул рукой в сторону моего шатра у реки, который в сумерках проступал всего лишь нечетким силуэтом. – Пока тебя не было, мы кое-что сделали с твоим жилищем, Фоула. Давай покажу, пока Лукреция заканчивает на кухне.

– Пойдем, Броккан, – позвала его та. – Поможешь мне с готовкой.

Я отпустила племянника и подошла к Мурхе. Когда я обернулась помахать на прощанье Лукреции, то увидела на ее губах странную ухмылку.

– Как ты? – спросил меня Мурха.

Оторвав взгляд от подруги и племянника, я повернулась к нему:

– Хорошо.

Когда Мурха повел меня к шатру вниз по склону, он шагал неспешнее обычного, и мне не составляло труда идти с ним в ногу.

– А как прошел обратный путь? Я надеялся, что двоюродный брат Лонона проводит тебя до Киллало.

– Он предлагал, но в этом не было нужды. Все равно я по дороге почти никого не встретила.

Мурха кивнул. К счастью, он не задавал никаких вопросов о Муирин, Сайв и малыше Деклане – сомневаюсь, что я сумела бы не разрыдаться. Я постаралась поплотнее завернуть руки в плащ, но, что бы я ни делала, у меня не получалось отогнать холод, который пробирал до самых костей. У теплого очага Лукреции я пробыла совсем недолго, да и к тому же по-прежнему волновалась, что за мной явится воитель Потомков. Впрочем, сейчас, когда со мной рядом был Мурха, он вряд ли осмелился бы показаться на глаза.

– Что скажешь?

– О чем? – Подняв голову, я проследила за его взглядом и замерла при виде того, во что превратилось мое жилище. – Вы построили мне дом… и стену?

– Половину стены, – усмехнулся Мурха. – Но скоро мы ее достроим.

Я с открытым ртом глядела на новый ро, пока мы подходили ближе. Мой собственный дом. Впервые за всю мою жизнь. Я неуверенно прошла через калитку и провела рукой по плотному соломенному козырьку, нависавшему над входной дверью. В таком доме наверняка будет куда теплее, чем в шатре, и в нем найдется достаточно места и для меня, и для растущего Броккана. Мы вошли внутрь, а Мурха по-прежнему не сводил с меня взгляда, улыбаясь все шире и шире.

– Зачем ты все это сделал?

– Ты ведь наша целительница. Нельзя же, чтобы ты ютилась в каком-то шатре.

– Мне и раньше жилось неплохо.

Мурха сделал шаг назад, и в уголках его глаз проступили морщины.

– Когда ты впервые прибыла к нам, еще не кончилось лето, да и я не знал, насколько ты задержишься в Киллало. Сейчас же на дворе зима, и нас ждет еще немало бурь и метелей, прежде чем вновь задуют теплые ветры.

Я почувствовала комок в горле. В таком доме мы с Брокканом точно не замерзнем, и все же странное чувство внизу живота отчего-то настаивало, что принять подобный дар было бы неправильно. Никто ведь не знал, как скоро мне придется покинуть Киллало, да и в голове у меня продолжали крутиться слова Томаса: «Смертные проявляют доброту, лишь когда желают чего-то взамен».

– Не надо, – тихо попросил Мурха.

– Чего не надо?

– Снова становиться такой, как раньше.

Я неуверенно подняла на него взгляд.

– Пожалуйста, не превращайся в ту женщину, которая смотрела на всех со страхом и подозрением.

– У меня были свои причины.

– Да, но бояться меня тебе не нужно. Я думал, что ты это понимаешь.

Я догадалась, что он вспоминает о событиях после битвы при Гленмаме, когда мы с ним разговаривали как добрые друзья. Долгие дни, проведенные вместе в пути, породили близость и доверие, которые мне не следовало поощрять. Неужели именно поэтому я его и исцелила, нарушив тем самым законы Потомков? Когда Мурха стоял на пороге смерти, я убеждала себя: я обязана спасти его ради того, чтобы его стараниями в Ирландии настали мирные времена. А что же теперь? Уже вовсю ходили слухи о грядущей войне с уладцами, а ведь со дня битвы при Гленмаме не минуло и двух лун.

Мурха пристально смотрел на меня с непроницаемым выражением лица в ожидании ответа.

– Я тебя и не боюсь, – ответила я, выдавив из себя улыбку, хотя смотреть ему в глаза было очень непросто. Я вовсе не думала, что Мурха может меня обидеть, и тем не менее, когда я вновь дотронулась до соломенной крыши, мои руки задрожали. Отчего же? – Спасибо, что построил для меня этот ро. Мы с Брокканом очень тебе благодарны. – Я спрятала ладони под плащом. Наверное, просто замерзла, вот и все. – Как твоя нога? Рана уже зажила?

– Да, благодаря тебе и твоим знаниям.

– Любой другой лекарь тоже сообразил бы, как тебе помочь.

Мурха шагнул вперед и схватил меня за руку: мягко, но вместе с тем достаточно крепко, чтобы я не могла попятиться еще дальше.

– В Ирландии очень немного лекарей, которые рискнули бы выжечь плоть настолько глубоко, – и еще меньше тех, кто при этом не порвал бы мне мышцу. – Он набрал воздуха в грудь и добавил: – Я хотел тебя поблагодарить.

Я взглянула на стену нового дома:

– Ты уже это сделал.

– Поблагодарить как подобает.

– И что же это означает на языке принцев? Золото да серебро? – Я взглянула на руку Мурхи, которую ныне украшал тяжелый золотой браслет – один из его дублинских трофеев. – Украшения меня не интересуют. Мне хватит и нового ро.

Я потянула руку на себя, и Мурха ослабил хватку.

– Если ты ничего не желаешь для себя, то, быть может, разрешишь передать подарок Броккану.

Он медленно обнажил меч, висевший в ножнах у него на поясе: короткий, легкий, но сделанный на славу и украшенный золотом. Я тотчас же узнала этот клинок: именно его Мурха передал мне незадолго до битвы при Гленмаме. Этот меч я так и не применила.

– Убери, – рявкнула я. – Броккану он не нужен.

– Нет, нужен. Я еще никогда не видел такого способного мальца. Он обращается с мечом даже лучше, чем Тарлах. Хочешь ты этого или нет, но однажды Броккан станет воином. Уверяю тебя, что юношам со старыми ржавыми клинками в сражениях приходится несладко.

– Нет… – Мои глаза заволокли слезы, а горло тревожно сжалось. – Он же совсем юн…

– Фоула…

– Тебе лучше уйти.

Я повернулась к Мурхе спиной, потирая пальцами грубый соломенный козырек, который нависал над дальней стеной дома. Роунат поручила мне сына затем, чтобы я его защитила, а вовсе не для того, чтобы из него вырос воин.

– Сколько тебе лет, Фоула?

Дрожащей рукой я смахнула слезы, струившиеся по щекам. Что же со мной происходит? Отчего я вся затряслась и задрожала? Стыд какой. Я попыталась внушить себе, что всему виной были визит к вдове Лонона, накопившаяся усталость и холод, но глубоко внутри я осознавала, что пребывала в этом состоянии с самого дня битвы. Всего одного вопроса или доброго слова в мой адрес хватало, чтобы я разрыдалась.

– Должно быть, ты моложе, чем мне показалось поначалу.

Я провела пальцами по тонким бледным волосам, которые свисали с левой половины моей головы. Мои шрамы и седина должны были отваживать от меня смертных. До чего же смешно: Мурха считал меня моложе, чем я выгляжу, хотя на самом деле я была куда старше. Сто тринадцать лет. В разы старше его самого.

– Хочешь сказать, я глупая?

– Нет. Я гадаю про твой возраст потому, что иногда ты кажешься невероятно мудрой, а иногда – говоришь такие вещи, словно провела всю жизнь вдали от мира.

– О чем это ты?

– Пытаться запретить Броккану сражаться – все равно что… пытаться остановить дождь. Прими племянника таким, какой он есть, или ты посеешь в его голове ненужные сомнения. Вдруг он не сумеет сделать выпад в нужный миг или ударит тогда, когда мудрее будет подождать?

– Значит, ты хочешь, чтобы я его поощряла? И сказала ему, что в кровопролитии нет ничего дурного?

– Я хочу, чтобы ты объяснила ему: защищать себя и своих близких – благородное дело. Разве не так поступил Лонон, когда ты попала в беду? – Мурха наклонился ко мне и пальцами смахнул соленую каплю на щеке, которую я пропустила. – Разве не поэтому ты проливаешь по нему слезы?

Я отстранилась.

– Не только. Я проливаю слезы по жене, лишившейся мужа; я проливаю слезы по сыну, лишившемуся отца; я проливаю слезы по матери, лишившейся сына. Если бы Лонон остался дома, он бы не погиб при Гленмаме и по-прежнему был бы с семьей.

Мурха пристально взглянул на меня:

– Это не мы напали на дублинцев, а они – на нас. Не останови мы их там, как знать, сколько невинных людей они бы перебили? Возможно, они бы добрались и сюда. Возможно, они зашли бы и дальше на юг, набрели на ро Лонона и убили всю его семью. – Он махнул рукой в сторону мирной речной глади, на поверхности которой сверкали последние лучи заходящего солнца. – Но теперь этого не случится. Дублинцы поклялись в верности Манстеру, и мой отец заставит их сдержать слово.

Я заметила, как его взгляд с каждым словом становился все более опустошенным. Он ведь и сам переживал: как я этого не замечала? Лонон был его другом, да и многие другие воины сложили головы в сражении при Гленмаме.

– Прости меня, Мурха. Это путешествие дорого мне обошлось, и мне было очень непросто рассказать о случившемся Сайв и Муирин. Я знаю, что ты не желал сражаться. Я помню, как ты говорил мне об этом.

Мурха приложил ладонь к груди, и черты его лица чуть смягчились.

– Сообщать родным погибшего воина дурные вести всегда непросто, но поверь мне, они это ценят.

Я откашлялась, мучительно соображая, какие же слова подобрать, чтобы не рассыпаться у него на глазах. Затем я прошла по заднему двору ро, касаясь пальцами деревянных столбов. На ощупь плетень напоминал что-то землистое и, дотрагиваясь до него, я чувствовала себя куда спокойнее. Мне нужно было собраться с мыслями. Я вовсе не желала снова обидеть Мурху, сказав что-нибудь лишнее. Он всего лишь показал мне новый ро, который для меня построили жители Киллало, а я чем ему отплатила? Спорами и нападками. Мне следовало лучше сдерживать свои порывы. Не хватало еще лишиться возможности жить в Киллало и приглядывать за Брокканом. Если Шенна каким-то чудом так и не увидел, что я исцелила Мурху, мне стоило вести себя как подобает. Если Мурха решит прогнать меня, Томас заставит меня вернуться в крепость и бросить Броккана здесь. Допускать этого было никак нельзя. Набрасываться на Мурху было глупо, особенно когда он этого вовсе не заслуживал.

– Быть может, поговорим о чем-нибудь другом?

Мурха молча кивнул.

– Как здесь живется новой королеве?

Судя по тому, как он наклонил голову набок, мой вопрос его удивил.

– Похоже, ей непросто. Впрочем, сегодня вечером она была в настроении пообщаться. Это хороший знак.

– И правда, – согласилась я. – Должно быть, ей здесь так одиноко вдали от сына и друзей… А как поживают Бейвин и Слойне? От них приходила весточка?

– Да, – ответил Мурха. – Бейвин очаровала весь Мит, в том числе и короля Шехналла.

– Вот уж не сомневалась.

– А Слойне… Что ж… – Улыбка, появившаяся было на его устах при мысли о Бейвин, потухла вновь. – Слойне отнюдь не обрадовало известие о том, что отец выдает ее за Ситрика. Да, она согласилась, но… Впрочем, мы получили весть, что она уже забеременела и очень этому рада.

Я вспомнила, как старшую дочь короля Бриана страшила мысль о браке с королем-викингом. Тем не менее она была стойкой девушкой, и ей наверняка было под силу приспособиться к новой жизни среди недавних врагов.

– Ребенок – это настоящее благословение. Надеюсь, малыш поможет Слойне освоиться в Дублине.

– На это рассчитывает и мой отец, – ответил Мурха, но, судя по тому, как тоскливо звучал его голос, сам он надежд Бриана не разделял. Он добавил: – Летом она приедет к нам в гости, но пока об этом никто не должен знать. Отец пригласил Ситрика и его родичей отпраздновать с нами Лунаса[2].

– Правда?

– Думаешь, прошло слишком мало времени? – Мурха оперся на деревянный столб. – Отец хотел подождать до следующего года, но, как по мне, чем скорее мы все забудем о той битве, тем лучше. Теперь мы – одна семья, и, чтобы на острове воцарился мир, мы с викингами должны стать друзьями. Обиды – это гнойник, который лучше вскрыть как можно скорее.

Все это время я не сводила с Мурхи глаз. Да, вот почему я тогда спасла ему жизнь. По пути в Мит он рассуждал о мире, перед осадой Дублина призывал отца договориться с викингами перед тем, как браться за оружие, а теперь говорил о дружбе с недавними врагами. Невидимый кулак, сжавший мои внутренности, чуть ослабил хватку.

– Стать друзьями никогда не поздно, – заметила я.

– Разумеется, это будет непросто. Как смотреть в глаза людям, убившим стольких наших сородичей?

– И они будут испытывать те же чувства, поэтому гляди в оба, когда викинги приедут в Киллало.

Мурха повернулся ко мне, и его губы медленно расплылись в улыбке.

– Снова пытаешься меня спасти?

– Наверное. У тебя-то самого это не слишком получается.

Мурха расхохотался, и я уже не чувствовала напряжения, повисшего было чуть раньше во время разговора.

– Возможно, мне стоит учить ратному делу тебя, а не Броккана. Такой товарищ по оружию мне бы пригодился.

Теперь он широко улыбался, напоминая мне Тарлаха, когда тот затевал какую-нибудь шалость. Проходя под крышей, Мурха задел рукой деревянную балку: дом был построен на славу, но я все равно почувствовала дрожь от удара кончиками пальцев.

– Нет. – Я покачала головой. – Воительницы из меня не получится. Моя жизнь меня полностью устраивает.

– И это правильно. Никогда не меняйся. Ни для кого.

– Тетя Фоула! – В чистом ночном воздухе раздался вопль племянника, и я выскочила из-за стены ро.

– Броккан! – вскричала я. – Что случилось?

Уже стемнело, и я едва могла различить далекий силуэт мальчика, который несся к нам со всех ног.

– Я с голоду умираю! – воскликнул он в ответ. – А Лукреция говорит, что без вас за стол садиться нельзя!

Я резко выдохнула:

– И это все? Я уж думала, приключилась какая-то беда.

– Для восьмилетнего мальчишки пустой желудок – вполне себе беда, – ухмыльнулся Мурха. – Помню себя в его возрасте. Тогда мне казалось, что обед и ужин разделяет такая уйма времени, что я точно помру с голода.

Изо всех сил стараясь усмирить бешено колотящееся сердце, я глубоко вдохнула и убрала волосы за уши. Нужно успокоиться. Ну разумеется, с Брокканом ничего не случилось. Если бы воители Потомков и явились в Киллало, то за мной, а не за ним. Я огляделась по сторонам и внимательно присмотрелась, не рыскает ли кто возле ро Лукреции. Ни души. Я почувствовала на себе взгляд Мурхи, но не нашла сил посмотреть ему в глаза. Наверняка он точно решил, что я дура, глядя на мои переживания на пустом месте. К счастью, совсем скоро Броккан добежал до нас и уткнулся лицом в мой живот.

– Тебе нравится новый ро, тетя Фоула?

– Нравится.

– Вот и славно. А теперь пошли! Я так есть хочу, что больше ни о чем и думать не могу.

– Вот только этого нам и не хватало, правда? – Рассмеявшись, я потрепала племянника по макушке и приобняла его за плечи.

Мурха вышел из калитки вслед за нами и несильно постучал по стене кулаком:

– Увидимся завтра на занятии, Броккан.

Мальчик кивнул и потащил меня к жилищу Лукреции. Мурха же развернулся и зашагал в противоположную сторону – к высоким стенам и воротам дуна. Даже такой рослый мужчина, как он, казался совсем маленьким в лунных тенях на склоне холма, а затем сумерки полностью поглотили Мурху, скрывая его от моего взгляда.

Мои ноги уже дрожали от напряжения после долгих часов в седле, а Броккан все вел меня вверх по холму.

– Вот покушаешь, и тебе сразу станет лучше, – пообещал он, когда мы добрались до ро Лукреции. В воздухе стоял острый запах молодой баранины, тушенной в хариссе, и мой желудок заурчал в предвкушении ужина. Впрочем, с Брокканом мне было не тягаться: у племянника от этого аромата и вовсе потекли слюнки.

Он вбежал в дом, уселся за стол и уставился на полную тарелку у себя под носом.

– Можешь приступать, – сказала Лукреция, и мы дружно рассмеялись при виде того, как жадно Броккан набросился на еду.

Мария и Фелиция не собирались отставать от моего племянника, и какое-то время мы ужинали молча. Наши мысли целиком поглотило горячее мясо с приправами.

– Видела, как прибыл король О'Фидженти? – спросила Мария свою мать, как только насытилась. – Его жена носила великолепную меховую накидку.

Лукреция кивнула:

– Должно быть, он получил ее в Дублине. Северяне делают такие плащи из медвежьих и тюленьих шкур.

– А у тебя такого не было, когда ты жила в Дублине? – спросила Фелиция.

– Нет. Когда я жила в Дублине, я была рабыней и носила тунику, выданную мне хозяином. Когда мы с сестрой добрались до Манстера, от нее остались одни лохмотья.

К глазам Фелиции тут же подступили слезы.

– Прости, мамочка. И зачем я только тебя спросила…

Какое-то время Лукреция неподвижно смотрела вдаль, а когда она вновь перевела взгляд на дочь, он показался мне пустым и невидящим.

– Вспоминать о старой жизни в Дублине непросто, но я… Вы всегда можете спрашивать у меня все что угодно. Я хочу, чтобы у нас с вами не было запретных тем.

– Знаю, мама. – Фелиция хлюпнула носом. – Это я просто сглупила. Я же знала, что ты была рабыней и у тебя не было никаких меховых плащей. Прости меня, пожалуйста.

Лукреция улыбнулась еще раз и вновь заверила дочь, что та вовсе ее не расстроила, хотя для меня было очевидно, что вопрос Фелиции вновь воскресил воспоминания о самой черной поре ее жизни. Внезапно я вспомнила об известиях, которыми со мной поделился Мурха. Бриан пригласил дублинцев в Манстер на пир в честь Лунаса. Как эту весть воспримет Лукреция? Ведь Ситрик наверняка приведет с собой тех, кто однажды распоряжался ее жизнью.

– Уверена, что их король заслужил этот плащ, – вставила Мария, ковыряясь в хлебе. Она не заметила, что мать так и не оправилась от предыдущей темы. – Колгу ведь тоже из Фидженти. Он говорит, что их воины стояли в стене щитов и сражались против самого Ситрика Шелкобородого. Их клан потерял при Гленмаме больше воинов, чем кто-либо еще.

– А когда это вы с Колгу успеваете столько всего обсуждать? – Лукреция нахмурила брови. – Быть может, у тебя слишком мало хлопот по дому? И не думай, будто я не замечаю, как мало ты нынче прядешь.

Мария порозовела и насупилась, а Фелиция с Брокканом тут же заухмылялись, пряча лица за мисками с едой.

Остаток ужина мы доели молча, после чего Мария в два счета убрала посуду со стола, гордо задрав нос.

– Пойдем, Фелиция, – вздохнула она. – Раз уж мне не позволяют общаться с друзьями, поможешь мне помыть посуду. И ты давай с нами, Броккан.

И она выбежала на улицу, гремя грязными мисками и кастрюлей. Лукреция закатила глаза:

– Ну и что мне с ней делать, Фоула?

– Возможно, стоит поговорить с этим Колгу?

– А что я ему скажу? «Хочешь мою дочь в жены взять или просто заманить ее к себе в постель на ночку-другую?» – Она села на стул, поправляя фартук. – Стыдно сказать, я почти надеюсь услышать второе. Тогда Мария хотя бы останется со мной, когда он уберется восвояси.

– Лукреция…

– Да, я знаю. Неправильно так говорить, но ведь земли Фидженти граничат с рекой Шаннон. Если викинги снова примутся устраивать набеги на Ирландию, они начнут именно там. Жить в тех краях слишком опасно.

– Мурха утверждает, что на сей раз дублинцы сдержат слово… И я думаю, что они бы не выдали свою королеву за Бриана, не будь они настроены серьезно.

– Гормлат? – фыркнула Лукреция. – Да ее весь Дублин ненавидит. Все наверняка только обрадовались, когда она покинула город.

– Может, это и так, зато Ситрик свою мать любит. Это я видела собственными глазами. Он бы не отпустил к нам Гормлат, если бы не собирался сдержать слово. А теперь он еще и муж Слойне. Не забывай об этом.

Лукреция покосилась на меня столь же раздраженно, что и Мурха во время нашего спора.

– Право, Фоула, если Ситрик надумает развязать войну, слезы Слойне его не остановят. Женщины в этом мире совершенно бессильны.

Я взяла подругу за руку.

– Мы должны доверять Мурхе, Лукреция. Он говорит, что на сей раз дублинцы сдержат обещание и не возьмутся за оружие.

Она коротко кивнула, и хмурое выражение исчезло с ее лица.

– А вы с Мурхой довольно долго общались наедине.

– Он показывал мне новый ро.

– И это все? – усмехнулась она.

– Чем же еще мы могли заниматься?

Мои слова прозвучали неубедительно, ведь на самом деле я прекрасно понимала, на что она намекала, – и думать об этом было попросту смехотворно. Мурхе никогда бы не пришло в голову даже ко мне прикоснуться. Все дело было в его добром сердце. Он просто благодарил меня за то, что я спасла ему жизнь.

– Да я просто тебя дразню, – ответила Лукреция, погладив мою руку. – С Мурхой тебе уж точно ничто не угрожает. Можешь пялиться на него хоть целый день и не бояться последствий.

– Почему ты так считаешь?

– Он же и сам не станет воспринимать это всерьез. Во-первых, он наследник трона, а во-вторых, после смерти своей жены Ойнфен он поклялся никогда больше не жениться. Об этом все знают.

Той ночью на острове Око Эрин, когда я спасла Мурхе жизнь, он напомнил отцу об этой клятве. Именно поэтому он и отказался жениться на Гормлат. Именно поэтому ее и взял в жены сам король Бриан.

– Должно быть, он очень любил жену.

– О да, безумно. Ойнфен была настоящей красавицей.

Мне показалось невероятно печальным, что эта утрата до сих пор лежала на сердце Мурхи тяжелым грузом. Годы после смерти Ифы запомнились мне беспросветной тьмой и отчаянием. Я с трудом могла представить, что сейчас он чувствовал то же самое; что его скорбь таилась где-то глубоко внутри, но по-прежнему причиняла ему боль.

– Прости. – Лукреция взглянула на меня уже без тени улыбки.

– За что?

– Не стоит мне тебя дразнить. Я постоянно забываю, какая ты невинная душа.

– Невинная? – Я покачала головой. – Вот уж вряд ли.

– Еще какая. – Подруга погладила мою ладонь. – По крайней мере, в том, что касается мужчин.

– Неправда.

– Да ну? – Она положила ложку. – Разве у тебя был хотя бы один мужчина… до того, как ты к нам пришла?

Я кивнула:

– И мы жили вместе очень долго.

Казалось, Лукреция взглянула на меня совсем иными глазами. Когда она задала следующий вопрос, в ее голосе уже не было прежних дразнящих ноток.

– Где же он сейчас? Он умер?

– Нет. Просто мы…. Мы с ним… Моя любовь прошла, и я уже никак не могла ее вернуть. А он по-прежнему хотел быть со мной. Ему это казалось правильным…

– О да. Можно убедить свой разум, но только не сердце.

Подсев ко мне поближе, Лукреция приобняла меня за плечи, и я вновь почувствовала себя так, словно сидела со старой верной подругой. С человеком, который хорошо меня знал и который понимал, когда нужно задавать вопросы, а когда – молча меня послушать. Положив ей голову на плечо, я вдруг осознала, как сильно скучала по всему этому. Всю мою жизнь сначала Роунат, а потом Ифа каждый день были со мной рядом. Я могла поговорить с ними или выслушать их. На мгновение я прикрыла глаза, и охватившие меня было горечь и страх бесследно исчезли. Да, рядом уже не было ни сестры, ни дочери, но зато я нашла новых друзей. Жители Киллало заботились обо мне.

Здесь я чувствовала себя в безопасности – по крайней мере сейчас.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

– Какое ожерелье желаете надеть?

Орла преданно глядела на меня, горя желанием угодить своей королеве. Ее пальцы коснулись двух моих излюбленных драгоценностей – янтарного амулета и золотой фибулы. Девица явно надеялась, что в этот раз ей удастся избежать моего гнева.

– Серебряный крест.

Орла на мгновение замерла и метнулась обратно к шкатулке с драгоценностями, где вскоре отыскала неброскую цепочку, подаренную мне Гитой в день отъезда из Нортумбрии.

– Этот? – Она произнесла эти слова с таким видом, словно заранее предчувствовала ошибку, но никаких других крестов в шкатулке не нашлось.

– Да. Это подарок моей приемной дочери Гиты.

Глаза Орлы тотчас загорелись вновь.

– Это же она – королева Норвегии?

Я кивнула:

– Сегодня я постоянно о ней вспоминаю. Если я надену цепочку, разлука будет не так сильно меня угнетать.

Орла улыбнулась: как я и рассчитывала, моя неожиданная сентиментальность ее растрогала. Настоящая причина, по которой я решила надеть распятие, к Гите не имела никакого отношения. Я уж точно не скучала ни по ее угрюмым гримасам, ни по ее беспросветной тупости. Тем не менее, чтобы лебедя приняли в стаю серых гусей, благородной птице нельзя было слишком широко расправлять роскошные крылья, и ничто так не помогало скрыть красоту, как набожность.

– Моя мать каждую ночь молится за здоровье конунга Олафа, – ответила Орла, надевая цепочку мне шею. – По ее словам, сам Бог велел, чтобы этими язычниками правил христианский владыка.

– Мудрости твоей матери не занимать.

На сей раз лицо Орлы озарила широкая улыбка, а на ее щеках проступил розовый румянец. Застегнув цепочку, она забрала мои блюдо и кубок и направилась к выходу.

– Нет, – остановила ее я. – Давай-ка сегодня позавтракаем в королевских чертогах. А то что это мы все одни да одни?

Орла охотно закивала. Разумеется, сидеть в большом зале, где собрались все знатные мужи Манстера, ей было куда интереснее, чем завтракать наедине со мной. Она не могла скрыть своего удовольствия и нервно перебирала кудри пальцами, но что было взять с девицы ее возраста? Ведь именно поэтому они и нравились мужчинам.

– Сегодня гостей еще больше, – возвестила Орла, улыбаясь до ушей. – А еще к нам вернулась Фоула.

– Вот чего не хватало, – нахмурилась я. – Никак не пойму, почему ее вообще пускают в чертоги.

При мысли о том, что я вновь окажусь рядом с этой женщиной, у меня скрутило внутренности. Что-то с ней точно было не так: хватало одного взгляда на изуродованную, иссохшую кожу на левой стороне ее тела. Я вовсе не собиралась мириться с ее присутствием еще два года, но как же от нее избавиться? Если она действительно была таким способным лекарем, Бриан сам ни за что ее не прогонит. Фоулу нужно было заставить убраться из дуна по собственному желанию.

– У нее очень доброе сердце, – заметила Орла. – Когда вы узнаете ее лучше, то обязательно ее полюбите.

– О да, я наслышана о том, как Фоула помогает людям. Жаль, правда, что она прокаженная, если верить монахам.

Моя служанка выпучила глаза от изумления:

– А я ничего такого не… Разве она?.. Вы думаете?.. Это монахи вам сказали?

– Не нужно мне было ничего говорить. – Я захлопнула рот ладонью и прикусила губу. – Ты ведь никому не скажешь, правда? Об этом лучше никому не знать.

– Конечно, не скажу. – На мгновение Орла замялась, а потом поставила мою кружку и спросила: – А проказа заразна?

Мы вышли наружу, и я вздохнула с облегчением, любуясь свежим зимним утром. Орла содрогнулась всем телом, а мне такая погода была только по нраву. Мать всегда говорила, что фоморская кровь поддерживает в нас тепло, и сегодняшнее утро не было исключением. Более того, я чувствовала, что мой внутренний огонь полыхает ярче некуда, и не знала, как объяснить столь неожиданную перемену. Возможно, я слишком давно не творила волшебство? Иных причин, по которым я могла чувствовать себя настолько иначе, мне в голову не приходило. Тщательно сосредоточившись, как и учила мать, я подавила ревущее пламя.

Мы с Орлой зашли в открытые нараспашку двери королевских чертогов. Как я и ожидала, внутри этим утром яблоку было негде упасть. В зале сидели те же мужчины и женщины, что и прошлой ночью: они продолжали смеяться и болтать друг с другом, даже несмотря на покрасневшие глаза и усталые лица. Женщины Киллало разносили гостям ячменные лепешки, медовый хлеб и миски с кашей. Я заметила, что им помогали и несколько мелких манстерских королев.

До чего же чудная гордыня владела людскими сердцами в этой провинции! Почему богатые манстерцы желали прислуживать вместе с бедняками? Королева Оуанахт Ойне стояла бок о бок с беглой рабыней Лукрецией, и они смеялись, точно были ровней.

Сама же я сидела рядом с мужем и ждала, пока ко мне подойдет одна из служанок. Я еще не настолько отчаялась, чтобы унижаться и разыгрывать из себя рабыню, фуидира, или как их там называл Мурха. Я была королевой всего Манстера – королевой Леа Мога. Никому прислуживать я не собиралась.

Пришлось довольно долго ждать, но в конце концов и к нашему столу подошла служанка – та дублинская рабыня, Лукреция. Когда она ставила на стол мою кашу и ячменный хлеб, ее густые черные кудри скользнули по моей руке. Взглянув на нее вблизи, я осознала, какой она была красавицей. Моложе меня всего на десять лет, но все еще хороша собой, как любая девица. Большие миндалевидные глаза, смуглая кожа, пышные волосы… Да, ей не нужны были украшения и меха, которые носили другие королевы, чтобы считаться моей главной соперницей за звание первой красавицы этого дуна. До лебедя она недотягивала, но была отнюдь не гусыней.

– Благодарю, Лукреция, – произнес король Бриан, когда она поставила передо мной миску с овсом и молоком. – Как твои дела?

– Все хорошо, король Бриан.

– А у Марии и Фелиции?

– Э-э… – На мгновение она замерла. – Да, у них тоже.

Бриан, от которого не укрылось ее замешательство, взглянул на бывшую рабыню еще раз, и та вздохнула.

– Похоже, один из ваших гостей положил на Марию глаз.

– Ах да, – улыбнулся король Бриан. – Юный Колгу. Мне об этом известно.

Лукреция огляделась по сторонам, пока не нашла среди гостей юношу с длинными каштановыми волосами и широкой улыбкой. Он был весьма хорош собой – я приметила его еще во время возвращения из Дублина. Колгу приходился племянником королю О'Фидженти и по какой-то причине все это время оставался в Киллало. До сей поры я считала, что всему виной были интриги при дворе или соперничество между кланами: неужели на самом деле ему просто запала в душу эта Мария? Дочери Лукреции часто приходили в дун на пиры, но раньше я не обращала на них особого внимания: слишком уж они были юны. Впрочем, теперь, приглядевшись, я заметила в их внешности определенное сходство с матерью.

– Я с ним поговорю, – добавил король Бриан, заметив, что Лукреция не улыбнулась.

– Нет, это же не…

– Это же несложно, – закончил за нее Бриан. – Мария и Фелиция – дети моего двоюродного брата, но Даихи с нами больше нет, а значит, именно мне положено подбирать им достойных мужей.

Лукреция кивнула, но я сомневалась, что ответ Бриана ее удовлетворил.

– Неужели еще что-то не так? – спросила я.

– Я не уверена, что хочу просить короля об этом браке. Колгу ведь живет так далеко.

– Ах да. – Я погладила серебряный крест, висевший на цепочке на шее. – Отдавать дочерей незнакомым мужчинам всегда тяжело. Лучше всего позволить девочке сделать собственный выбор. Рано или поздно она все равно упорхнет из родительского гнезда. Предотвратить это не получится, сколько ни старайся.

Лукреция едва заметно поклонилась и поспешила прочь от королевского стола. После этого короткого разговора на меня нахлынули воспоминания, и я вспомнила, как она жила в Дублине совсем еще девчонкой. Она прислуживала в королевских чертогах, но сбежала из города после смерти Амлафа. Перед тем как Глуниарн занял престол, верховный король Шехналл разграбил город и освободил рабов; а все затем, чтобы подразнить единоутробного младшего брата и втолковать ему, что именно Шехналл – истинный король, которому полагалась дань. Внеся беспорядок в дублинскую работорговлю, он доказал это лучше всего.

Глуниарну Лукреция была по нраву. Я смутно припоминала, что пару раз он с ней спал, но, с другой стороны, через его постель прошло столько рабынь, что наверняка ни о чем судить было нельзя.

Я чуть наклонилась к Бриану:

– А когда твой родич брал Лукрецию в жены, он знал, что она рабыня?

– Да.

– И ты позволил браку состояться?

– Лукреция не всегда была рабыней, и как только она оказалась в границах Манстера, она вновь обрела свободу. Кроме того, у Даихи была и своя голова на плечах. Не мое дело указывать ему, на ком жениться, а на ком – нет.

– Наверное, ты прав, – согласилась я.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Разве твоя собственная мать не была рабыней?

– Была.

Бриан снисходительно фыркнул. И как только, мол, у меня хватило наглости жаловаться, что его родич женился на рабыне, когда невольницей была моя собственная мать? Хотела бы я рассказать ему правду. Да, моя мать предстала перед моим будущим отцом в обличье рабыни, но на самом деле она была фоморской принцессой. Ее неописуемая красота покорила сердце и разум короля Ленстера, даже несмотря на невольничьи лохмотья. Может, эта Лукреция и была хороша собой, но тягаться с моей матерью ей было не под силу.

Чуть подумав, я решила, что низкое происхождение матери могло сыграть мне на руку и расположить ко мне Бриана. Рабство было уделом викингов: король Манстера и его родичи считали себя выше этого. Ирландцы вообще были теми еще лицемерами в отношении рабов, но я рассчитывала завоевать симпатию нового мужа, а потому не стала упоминать о том, что меховые плащи, добытые его вождями в Дублине, были куплены за счет так называемого «налога на рабов», который платили на каждом рынке.

– Похоже, вчерашний пир пришелся всем по душе, – заметила я с широкой искренней улыбкой. – А тебе самому понравилось?

Он кивнул, уделяя куда больше внимания завтраку, чем собственной жене.

– Что, голова болит поутру?

– Нет.

– Да, так я и думала, – снова улыбнулась я. – Злоупотребляют только глупцы.

Король сдержанно кивнул в знак согласия, но от меня не укрылось, что его мысли были по-прежнему сосредоточены на чем-то другом. Чем же привлечь его внимание? Он ведь до сих пор не взглянул на меня как следует и уж точно не успел разглядеть три седые пряди, вплетенные в мои кудри.

– Орла упомянула, что на пиру в честь Имболка у нас будет еще больше гостей. Сколько же именно?

– Пятьдесят или около того. Не волнуйся, они не задержатся в дуне надолго.

– И по какому случаю они к нам пожалуют?

– Чтобы я мог их подготовить.

– К чему же?

– К известию, что Ситрик и дублинцы отпразднуют ближайший Лунаса с нами в Киллало.

Я едва не подавилась ячменной лепешкой.

– К нам приедет Ситрик?

– Мурха считает, что мы должны как можно скорее посеять семена дружбы и не позволить поражению стать для дублинцев опасной гниющей раной. Моим воинам это пришлось не по нраву, но, кажется, я сумел объяснить, зачем все это затеял. А вот королей убедить будет куда сложнее.

Бриан повернулся ко мне и наконец-то скользнул по мне взглядом.

– Тебе будет приятно повидаться с сыном, Гормлат, а мне – с дочерью. С обеими дочерями.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить имя его младшего ребенка.

– Бейвин тоже вернется домой? Я думала, ее отдали на воспитание Шехналлу.

– Это так, но я попросил его отпустить Бейвин к нам в гости. Надеюсь, что она успеет повидаться со Слойне: мои девочки друг в друге души не чают.

– Путь из Мита далек и опасен. Надеюсь, она будет под надежной защитой.

Бриан настороженно взглянул на меня:

– Я отправлю к ней по меньшей мере пять десятков отборных воинов.

Я понятия не имела, отчего он так носился с этой девчонкой, но она, похоже, очаровала его так, как удавалось редкой дочери. Впрочем, нет. Харальд, пожалуй, тоже любил своих дочерей. Он ведь постоянно обнимал и целовал своих девочек, позволяя им залезать к нему на плечи и дергать его за бороду без единого замечания. Однажды он даже подарил каждой из них по обручу: как же над ним из-за этого насмехались другие дублинцы! Я невольно улыбнулась, вспомнив, что Харальд пропустил их шутки мимо ушей и поклялся в следующий раз подарить девочкам по два обруча вместо одного.

– С нетерпением жду встречи с Бейвин, – ответила я, улыбаясь еще обворожительнее. – Ей очень повезло, что у нее столь заботливый отец. Немногие правители готовы послать отборных воинов лишь затем, чтобы привезти дочь погостить.

Бриан хмыкнул, и я почувствовала, что его внимание от меня ускользает. Я никак не могла понять, в чем дело: либо я сказала слишком невнятный комплимент, либо он и вовсе разглядел в моих словах критику.

– Так способен поступить только очень добрый человек, – продолжала я. – Жаль, что мой отец не делал для меня ничего подобного.

– Он плохо с тобой обращался?

– Не уделял внимания. Не хочу жаловаться, но он… – Бриан подвинулся в кресле, устремив взгляд к дверям чертогов, где стояли Лукреция и ее дочери, и я пробормотала: – Впрочем, не важно.

Поносить отца дальше было ни к чему: моя душераздирающая история не представляла для мужа ни малейшего интереса. Нужно было поскорее сменить тему. Раз у меня не получилось заслужить его сострадание, возможно, получится найти иной путь к его сердцу.

Я откинулась на спинку кресла и призадумалась, какие же слова способны вновь привлечь его внимание. Проклятье, и с каких таких пор завоевать интерес мужчины стало так сложно? Обычно они стелились у моих ног. Даже Олафу хватало совести прислушиваться к моим речам. Меня бы устроила и перебранка с Брианом – по крайней мере, тогда я бы сумела лучше понять человека, за которого вышла замуж.

– Королева Гормлат! – В зал зашел манстерский воин, на щеках которого играл румянец. – Вас желает видеть гость из Дублина. Он назвался Фальком.

Бриан повернулся ко мне:

– Твой приятель?

Я кивнула:

– Прикажи воинам его пропустить.

Я не знала, о чем и думать. Зачем Фальк явился в Киллало? Быть может, что-то случилось с Ситриком? Гилла, старший сын его единокровного брата Глуниарна, не питал к моему сыну особой любви, но я сомневалась, что он уже успел залечить тяжелую рану, полученную в битве при Гленмаме, и попытался воспользоваться правом на престол. Я не сводила глаз с дверей тронного зала в ожидании старого друга.

Я узнала Фалька, как только заслышала шаги – могучую поступь, за которой манстерские стражники могли угнаться, лишь перейдя на бег, – и сопровождавший их звон наручных обручей. Фальк прошествовал мимо воинов, стороживших вход в чертоги, и те устремили на Бриана нерешительные взгляды. Судя по выражениям их лиц, до сей поры ни один викинг не пересекал порог тронного зала Бриана Бору. Оха преградил Фальку дорогу и протянул руки. Тот медленно снял с себя топор, меч, кинжал и сакс[3], а затем вложил звенящее оружие в руки Охи.

Каждый мужчина и каждая женщина – от вождей кланов до служанок – уставились на моего друга. Обычно Фальк усмехнулся бы при виде этих ротозеев, но сейчас с его лица не сходил хмурый вид, а взгляд его был прикован ко мне одной.

– Что стряслось, Фальк? – спросила я еще до того, как он добрался до нашего стола. – В чем дело?

– Гормлат… – начал он, остановившись напротив моего кресла. Он на мгновение покосился на моего мужа и склонил голову, но не стал дожидаться разрешения Бриана заговорить. – Я принес новости из Норвегии.

Из Норвегии? На мгновение я призадумалась. Значит, беда стряслась не с Ситриком, а с Гитой. Я дотронулась до креста на груди, внимая каждому слову Фалька.

– До нас дошли вести, что Олаф погиб. На его флот напали, когда он вел корабли в Вендланд.

– Кто? Кто это сделал? – прошипела я.

– Говорят, что нападение возглавлял датский конунг Свен Вилобородый, а помогали ему Олаф Шётконунг и ярл Ладе.

Я не могла вымолвить и слова – у меня попросту не поворачивался язык. Ссутулив плечи, я обхватила голову руками. Великий Олаф Трюггвасон… мертв? В это невозможно было поверить. Он же ни на мгновение не сомневался в том, что ему уготован успех – покорение Норвегии… Нортумбрии… и Англии.

Спустя несколько мгновений повисшее молчание нарушил король Бриан:

– Почему они напали на Олафа?

– Говорят, он женился на Тире, сестре Свена, без разрешения конунга.

Бриан с задумчивым видом откинулся на спинку кресла.

– Возможно, датский конунг и счел это подходящей причиной преподать Олафу урок, но что же насчет его союзников?

Фальк пожал плечами:

– Олаф был честолюбивым малым. Когда он покинул Дублин пять лет назад, он правил одним только Вендландом, а всего годом позже уже занял норвежский престол. Возможно, все они его опасались.

Я собралась с силами и вскинула голову. Если бы я вдруг начала оплакивать человека, который не приходился мне родней, возникли бы неуместные вопросы. От меня ждали вопросов о приемной дочери – вот за кого мне полагалось переживать.

– Прошу, скажите мне, что Гита не плыла на том корабле.

Фальк облизнул губы.

– Ты разве не услышала, Гормлат? Олаф женился на Тире, сестре Свена.

Только тогда я поняла, что скрывалось за этими словами. Олаф был благочестивым христианином. Если он взял себе новую жену, это означало, что Гита уже умерла.

– Моя приемная дочь мертва? – всхлипнула я. – Ко… когда это случилось?

– Норвежский посланник утверждает, что прошлой осенью ее жизнь унесла лихорадка.

– А как же их сын? Где малыш Трюггви?

– Этого мы не знаем. Ситрик уже снаряжает корабль в Норвегию на его поиски.

Поднявшись на ноги, Бриан крепко сжал предплечье Фалька:

– Спасибо, что доставил нам эти вести. Прошу, поужинай с нами перед тем, как отправиться обратно в Дублин.

– Благодарю, король Бриан, – улыбнулся тот. – Я принимаю ваше приглашение.

– Да, ведь ты, должно быть, так утомился после долгого путешествия, – добавила я.

Фальк, на котором лица не было от усталости, кивнул и попросил проводить его в мыльню. Интересно, он действительно настолько постарел или всему виной был скверный свет?

Король Бриан наклонился ко мне и взял меня за руку:

– Соболезную твоей утрате, Гормлат. Я слышал, что вы с Гитой были близки.

– Это так, – ответила я, накрывая его ладонь своей. – Когда я вышла замуж за Амлафа, она была его младшей дочерью – да и мне быстро стала как родная дочь. Такая славная, такая невинная.

– А с Олафом вы тоже были близки? – В его голосе послышалась едва заметные изобличительные нотки.

– Нет, вовсе нет. Он бросил нас на растерзание Шехналлу еще до того, как мы успели достроить стены, поэтому не могу сказать, что мы расстались друзьями. И тем не менее… для Гиты он стал хорошим мужем. И я была благодарна ему за это, ведь с первым супругом, эрлом Нортумбрии, ей повезло куда меньше.

– Говорят, Олаф был безжалостным конунгом и клал горячие угли на живот тем, кто отказывался принять христианство. Не очень-то похоже на человека с добрым сердцем.

Меня поразило, что Бриану было что-то известно о далеких владениях викингов. Большинство ирландских королей знали только тех северян, которые обитали на нашем острове, а до повадок правителей Швеции и Норвегии им не было никакого дела.

– Да, он был безжалостным. Неумолимым. Целеустремленным. Настоящим скандинавом до мозга костей… И тем не менее рядом с Гитой он казался совсем другим человеком. Да, я его опасалась, и ему пришлось постараться, чтобы убедить меня отдать дочь замуж. Я знала, что честолюбивый нрав сделает его мишенью для ярлов-завистников и что Гита в результате может пострадать… Так или иначе, бедняжка влюбилась в Олафа, и в конце концов я была вынуждена дать согласие на брак. Ее искреннему чувству удалось меня переубедить, пусть я и опасалась худшего.

Я грустно улыбнулась Бриану, хотя внутри меня бушевали ярость и гнев. Если Гита действительно умерла от лихорадки в тот самый момент, когда Олаф обзавелся новой и куда более полезной невестой, я сомневалась, что эта лихорадка появилась сама по себе. Гита была для него слишком медлительной, глупой и – после того как он получил от нее все нужные сведения о Нортумбрии – совершенно бесполезной. Это я обрекла ее на смерть… а впрочем, разве мир не был таким испокон веков? Сильные выживали, слабые умирали. Вот почему меня так поразила смерть Олафа. Он был одним из сильнейших людей, которых я только знала.

Покончив с завтраком, я направилась на конюшню, где молодые конюхи Бриана смывали пот с жеребца Фалька и готовили ему корм. Я подошла и погладила коня по морде. Узнать животное мне не составило труда: раньше этот крупный жеребец принадлежал Харальду. Его доставили к нам из Бристоля, и он был одним из немногих, кто способен выдержать внушительный вес моего приемного сына.

Мне не пришлось ждать долго: вскоре Фальк заглянул на конюшню, чтобы проверить, оказывают ли его скакуну достойный уход.

– Как Ситрик? – спросила я.

– В порядке.

– Будет тебе, Фальк. Поговори со мной откровенно.

– Он по тебе скучает.

– Уверена, новая женушка мигом заткнула дыру в его сердце, – прошипела я.

– Вот уж не сказал бы. – Фальк понизил голос. – Она та еще штучка. Ты по сравнению с ней была смирной, как новорожденный ягненок.

– Ситрику вряд ли такое понравится.

– Ему такое еще как нравится.

– А он все еще вспоминает о своей Онгвен?

– Только если выпьет. Обычно его мысли заняты этой манстерской девицей. А теперь она еще и беременна. – Он покосился на меня и собрался было улыбнуться, словно желая поздравить меня с будущей внучкой, но мигом осекся, заметив мой хмурый вид. – Он разве тебе не сообщал?

Я покачала головой. На самом деле я ровным счетом ничего не знала о жизни сына. С тех пор как я покинула Дублин, Ситрик не отправил мне ни одной весточки. Мои прощальные слова ранили его так глубоко, как я и рассчитывала, но и меня не пощадила боль от его безразличия.

– Вы с Ситриком расстались не как подобает, – вздохнул Фальк. – Отчего ты так на него сердишься?

Я указала рукой на укрепленные стены, которые окружали дун моего мужа:

– Это не Дублин.

– Дублин теперь тоже не Дублин.

– Вот как?

– Последними из города ушли Мурха и его воины. Они забрали каждую монетку, каждый клочок меха и все наши драгоценности. Народ недоволен… А теперь нас еще и позвали на какой-то ирландский праздник в тот самый день, когда нам надлежит сидеть по домам и восхвалять Фрейю.

– Гилла что-то замышляет?

– Прямо сейчас – нет. Он слишком слаб, да и жена его опять на сносях. Но недовольство в городе растет, и его это полностью устраивает.

Умно. Куда умнее, чем я ожидала. Гилла был моложе Ситрика, но, судя по всему, терпения ему было не занимать.

Взяв меня за руку, Фальк направился вглубь стойла.

– Пусть Ситрику и не понравится то, что я тебе сейчас скажу… Он все еще в тебе нуждается.

– Он отдал меня ирландцам, хоть я и умоляла этого не делать. Пусть справляется с разлукой так же, как я.

– Ты знаешь, зачем мы понадобились королю Бриану?

– Чтобы старые раны перестали гноиться. Так уверяет он сам.

– Тогда зачем он попросил дублинских корабелов приехать на праздник вместе с Ситриком?

Я взглянула на крепость дуна: высокие стены, отбрасывающие длинные тени.

– Полагаю, он желает получить то, чем владеют викинги. Не так давно Амлаф устраивал набеги на эти берега. Бриану нужен либо флот, чтобы защитить свой народ, либо…

– Либо?

– Либо он сам собирается разорять чужие земли, – закончила я, пожимая плечами. Я с трудом представляла себе короля Манстера, промышляющего грабежом соседей, пусть и не знала его в достаточной мере, чтобы судить о чем-то наверняка.

Фальк тоже пожал плечами:

– А возможно, он желает отомстить. Амлаф же в свое время убил одного из братьев Бриана. Об этом в дуне, часом, не ходит никаких слухов?

Я покачала головой:

– Никто здесь не желает со мной общаться. Я пытаюсь вести себя дружелюбно, но получается пока не слишком.

– Ты? Дружелюбно?

– Дружелюбнее обычного.

Фальк хохотнул, а затем кивнул, упираясь могучими руками в деревянные стены конюшни.

– Мне жаль, Гормлат. Очень жаль, что теперь ты несчастлива. Впрочем, я тоже – если тебе от этого станет легче.

– Мне от этого ничуть не легче.

Я взяла Фалька под руку. Как же странно, что теперь он испытывал ко мне столь теплые чувства. Когда я была женой Амлафа, он меня терпеть не мог, а когда трон занял Глуниарн, он едва выносил мое присутствие при дворе. Впрочем, мы знали друг друга уже целую вечность, и какую-то часть этой вечности Дублин был славным, процветающим городом.

Фальк указал пальцем на вход в крепость:

– Смотри, вон идет один из тех монахов, что в прошлом году заявились в Дублин. Чего это его сюда принесло? Вряд ли он просит у короля землю для очередного монастыря. Их в Манстере и так достаточно, чтобы внутри хватило места для каждого мужчины, женщины и ребенка. Клянусь Тором, по дороге в Киллало я каждый день видел не меньше трех христианских обителей.

Я обернулась и заметила высокого статного мужчину, шагающего в сторону крепости. За ним по пятам с опущенными головами семенили две монашки, одетые в бурые шерстяные туники. Стражи Киллало что-то сказали монаху и опустили клинки.

– Брат Томас, – произнесла я – скорее для себя, чем для Фалька.

– Он самый, – пробурчал тот. – Что ж, знавал я монахов и похуже.

На мгновение кровь отхлынула от моего лица, и я чуть не упала в обморок. Это же был тот самый красивый монах, которого я некогда приняла за потомка Туата Де Дананн. Неужели это действительно он? Да, сомнений быть не могло. Я чувствовала это нутром. Зачем же он явился в Киллало? Неужели Потомки пришли сюда за мной? Неужели после стольких лет им наконец-то удалось меня разыскать?

Дотронувшись до трех седых прядей в волосах, я медленно направилась в сторону крепости.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Фоула

Роунат погладила сына по волосам. Броккан спал, положив голову ей на колени.

– У него останутся воспоминания, но нечеткие и размытые. Когда он проснется наутро, ему покажется, что мы расстались не предыдущим вечером, а год назад. – Подбородок сестры задрожал, и она наклонилась поцеловать Броккана. – Вам пора уходить.

– У нас есть весь вечер. Мы можем остаться еще немного.

– Нет. – Ее голос звучал резче, жестче. – Вам лучше уйти отсюда до наступления темноты. Теперь его главные воспоминания будут о тебе.

Я молча смотрела на то, как сестра целует сына еще раз. Ветер за окном завывал так громко, что я с трудом могла разглядеть, что творилось у меня перед глазами. Что происходит? Где я? Я прикрыла веки и распахнула их снова. Ах да, кранног[4] Роунат. Мне в ноздри ударили запахи озера и свежей соломы.

Роунат поднялась на ноги, не выпуская Броккана из объятий, и я приняла мальчика из ее рук. Когда сестра прижалась ко мне всем телом, на ней лица не было от боли.

– Может, нам просто остаться с тобой?

– Томас никогда этого не позволит. Если пойдешь ему наперекор, он заберет у нас Броккана. Этого нельзя допустить.

– А вдруг? Если я его попрошу? Он же…

Роунат села рядом со мной. По ее щекам текли слезы. Я пыталась подобрать слова, которые могли бы ее утешить, но мне ничего так и не приходило в голову, а голос отказывался мне повиноваться.

– Послушай меня. – Она накрепко обхватила мою ладонь. – Томас все еще у тебя в голове. Да, я знаю, что однажды ты его любила, а твое сердце до сих пор вздрагивает, когда вы оказываетесь в одной комнате. Но доверять ему тебе больше нельзя.

Где-то на задворках разума мелькнуло смутное чувство узнавания этого разговора, но прежде чем я успела сообразить, где могла услышать эти слова раньше, Роунат обхватила меня пальцами за подбородок.

– Пообещай мне. Пообещай, что ни в чем не будешь доверять Томасу, если дело касается Броккана.

И вновь задул этот жуткий ветер. Я помотала головой и попыталась сосредоточить взгляд на сестре. Она уже не сидела рядом со мной, а стояла в дальнем конце комнаты. И выглядела она совсем иначе. Ее прекрасные каштановые кудри сделались дикими и неопрятными: в них появились колтуны, и они поросли листьями и прутьями. Ее глаза покраснели и опухли, а щеки, напротив, сильно исхудали.

Отчего же сестра так выглядела?

– Пообещай, – повторила она слабеющим голосом.

– Да. Обещаю.

Роунат улыбнулась и кивнула. Прикрыв веки, она бессильно прислонилась к дальней стене.

– Сестренка, что случилось? – Я поползла к ней, желая прикоснуться и обнять ее. Заверить ее, что все обязательно будет хорошо.

Я протянула руку ей навстречу:

– Роунат, прошу тебя, не оставляй меня. Вернись. Я…

– Фоула!

Я заозиралась по сторонам, силясь прийти в себя, и образ Роунат растворился без следа. От яркого солнца, светившего через щели между дверью и косяком, моей кружащейся голове было ничуть не легче. Который сейчас час? Раз солнце уже вовсю светило, то наверняка поздний.

– Фоула!

Разбудивший меня голос послышался вновь. К этому моменту я уже проснулась достаточно, чтобы узнать Мурху. Поспешно натянув на себя платье и плащ, я выскочила на улицу. Мурха мчался вниз по холму, размахивая рукой:

– С Тарлахом беда! Он сильно ударился. Поторопись!

Я метнулась обратно в дом, схватила мешочек с травами и побежала навстречу Мурхе так быстро, насколько хватало сил. Отчего-то левую половину моего тела с самого момента пробуждения сковало жуткой болью, и все, что мне удавалось, – неловко ковылять в сторону холма. Мурха добежал до меня, сорвал сумку с моего плеча и схватил меня за руку, помогая подняться по склону. Моя левая половина безжизненно волочилась за правой, но я не сдавалась и брела вперед, опираясь на руку Мурхи.

– Что стряслось? – выдавила я, едва переводя дух.

– Тарлах и Броккан упали с моего коня. Броккан в порядке, а вот Тарлах ушиб голову.

Не задавая больше никаких вопросов, я изо всех сил постаралась переставлять ноги как можно быстрее. Добравшись до дуна, мы сразу же ринулись в конюшни. Тарлах лежал на земле в беспамятстве, а возле него стоял на коленях зареванный Броккан. Оха прижимал к голове Тарлаха платок, который уже покраснел от впитавшейся крови.

Опустившись на колени рядом с Охой, я осторожно убрала ткань и взглянула на рану. Тут же по моему телу прокатилась волна облегчения: крови вытекло немало, но, по крайней мере, мальчик не проломил себе череп. Источником крови был крупный порез над его правой бровью. Рана была глубокой, но до кости не доходила, да и располагалась она в верхней части черепа, а не сбоку. На всякий случай я дотронулась до Тарлаха ладонями, и дар подсказал мне, что я не ошибалась. Порез оказался отнюдь не таким страшным, как можно было предположить при виде лужи крови. Тарлах лежал без чувств из-за сотрясения, но его жизни ничто не угрожало.

– Мне нужна горячая вода и кусок чистой ткани, – сказала я Охе.

Он послушно принес все, что я попросила, и когда я закончила промывать рану, тряпка уже была наготове. Я смазала рану смесью кипрея, жерушника и чеснока, а затем сжала кожу на обоих концах пореза, чтобы она срослась во время исцеления. Я старалась действовать как можно аккуратнее, но после моего щипка Тарлах пришел в себя и с трудом распахнул веки.

– Что… где? – Он заозирался по сторонам и в конце концов остановил взгляд на мне.

– Скажи-ка мне вот что, Тарлах, – улыбнулась я, глядя на бледнолицего мальчугана. – Как меня зовут?

– Фоула.

– А кем мне приходится Броккан?

– Племянником.

Мурха выдохнул и, присев перед сыном на колени, поцеловал его руку.

– Повезло, что ты не разбил себе мозги всмятку: ты ведь и так у нас ходячее безрассудство. О чем ты только думал? Ты же знаешь, что Тинтрех – слишком норовистый жеребец.

Тарлах и Броккан принялись дружно бубнить извинения. И пусть даже Мурха внимательно выслушивал мальчиков, переводя суровый взгляд с одного на другого, я осознавала, что отчитывать их еще больше ему не хотелось. Он слишком обрадовался, что с Тарлахом не произошло ничего серьезного. Вместо выговоров Мурха наверняка предпочтет загонять мальчиков на следующем занятии до такого состояния, что у них не останется сил на шалости.

Оха потрепал Тарлаха по плечу и встал. Я подняла взгляд на конюха и хотела поблагодарить его за то, как быстро он принес мне все необходимое, но он уже повернулся к воротам дуна и, прищурившись, наблюдал за тем, что там происходит. Я обернулась взглянуть, что же привлекло его внимание.

У ворот Киллало стояли три путника: монах и две монахини. Зеленые глаза мужчины устремились к конюшням и вскоре нашли меня.

Томас.

Хлопая крыльями, Шенна уселся на деревянный столбик у ворот, наблюдая за хозяином желтыми глазами-бусинами.

Кивнув стражнику, Томас миновал ворота дуна, и две монахини последовали за ним. Первой точно была Гобнет: узнать ее не составляло никакого труда. Даже на таком расстоянии простая ряса и вуаль не могли скрыть ее красоту. А вот вторую женщину я не узнала. Она брела за Томасом, опустив голову, и едва переставляла ноги. Должно быть, она тоже была из нашего рода, но в таком случае что же она делала здесь, в Киллало? Зачем они все сюда явились? «Заковать меня в цепи из-за того, что я исцелила Мурху», – решила я. Да, сомневаться не приходилось. Томас знал, что я не стану сопротивляться или сбегать от правосудия, поэтому и не привел с собой воителей. Он рассчитывал, что я послушно пойду за ним, рассыплюсь в извинениях и буду молить о пощаде, стоя на коленях.

Глухая боль в животе, которая не прекращалась с того самого дня, как я исцелила Мурху, вдруг сделалась куда острее. Перед глазами мелькнул образ плюща, сковавшего Роунат по рукам и ногам на глазах у Совета. Тогда Томас поднял руку и проголосовал за то, чтобы приговорить мою сестру к смерти. За что же он проголосует, когда под суд отдадут меня?

– В чем дело? – спросил Мурха.

Я оторвала взгляд от ворот дуна и сосредоточилась на мешочке с травами.

– Ни в чем.

Он прищурился:

– Ты что, их знаешь?

– Мурха, все хорошо, – промямлила я, чувствуя, что меня готов предать собственный язык.

Он вложил мне в руку горшочек с кипреем.

– Однажды ты рассказывала про священников, которые дурно обходились с тобой, потому что считали Броккана твоим внебрачным сыном. Этот монах – один из них?

Да как он все это запомнил? Ведь уже прошло столько времени с тех пор, как я сочинила эту историю для короля Бриана и отца Маркона, потому что священник заподозрил во мне беглую монахиню.

– Нет.

Мурха взял меня за руку теплой ладонью и помог подняться на ноги, а затем повесил мою сумку себе на плечо и притянул меня ближе.

– Тогда отчего ты дрожишь? – прошептал он.

– Когда… – Я набрала воздуха в грудь. – Когда ты сказал, что Тарлах и Броккан упали с лошади, я жутко перепугалась.

Мурха буравил меня пристальным взглядом темно-синих глаз. Он видел мою ложь насквозь – наверняка распознать ее не составит труда и Томасу. Под гнетом этого страха я с трудом держалась на ногах.

– Фоула! – К нам подбежала запыхавшаяся Орла, и Мурха тотчас отпустил мою ладонь. Служанка королевы резко остановилась и отчего-то сделала несколько шагов назад. – В дун пришел монах, которому нужен лекарь.

– Ему нездоровится?

– Он говорит, что у него на ноге загноившаяся язва. Король просит тебя на нее взглянуть.

– Я тотчас же направлюсь в чертоги.

Глаза Орлы расширились, и она наклонилась поближе к Мурхе:

– А еще с ним монахиня, которая не говорит ни слова. Когда король Бриан спросил, в чем дело, монах рассказал, что ей отрезал язык ревнивый муж. Разве это не ужасно? Должно быть, бедняжке так больно…

Орла чуть ли не вприпрыжку побежала впереди, спеша обратно в королевские чертоги. Я слышала у себя за спиной тяжелую поступь Мурхи: он шел медленнее обычного, чтобы не обгонять меня. Впрочем, он всегда был осторожен. Мурха наверняка захочет зайти в чертоги последним, чтобы услышать и увидеть как можно больше, прежде чем сказать хоть слово.

Когда я вошла в зал, король Бриан поприветствовал меня улыбкой. Его супруга, королева Гормлат, зашла внутрь прямо перед нами и теперь не сводила с гостей угрюмого взгляда.

– Фоула, это брат Томас, – произнес король Бриан. – Он поранил ногу. Ты попробуешь ему помочь?

– Да, конечно.

Подойдя ближе, я скользнула взглядом сначала по Томасу, а потом – по Гобнет. Теперь я узнала во второй монахине одну из наших ведьм – Эйлиш. Впрочем, я не припоминала, чтобы их с Гобнет связывали узы близкой дружбы. Я гадала, зачем Томасу понадобилось брать ее с собой и выдумывать эту историю про отрезанный язык. Обычно он предпочитал, чтобы его наблюдатели не привлекали лишнего внимания. Монах, путешествующий в обществе двух монахинь – писаной красавицы и безъязыкой немой… Вряд ли такую компанию могли не запомнить в Киллало.

Я протянула руки:

– Покажите мне, где…

– Не хочу отнимать у вас еще больше времени, король Бриан, – перебил меня Томас. – Быть может, нам лучше уйти в другое место? Я не желаю вам мешать.

– Ничего страшного, – дружелюбно ответил Мурха. – В чертогах тепло. Оставайтесь тут.

– Нет, – возразила королева Гормлат. – Монахиням тоже нужна помощь нашего лекаря, и уж точно не на глазах у мужчин. Возможно, им стоит заняться этим в старом доме Слойне? – Она повернулась к королю: – Или у тебя на примете есть иное место?

– Дом Слойне подойдет в самый раз. – Король Бриан жестом подозвал Мурху к себе. – Отведи их туда и немедленно возвращайся. Нам нужно поговорить.

Мурха кивнул. Он стоял у дверей чертогов, пока мы с Томасом, Гобнет и Эйлиш не прошли мимо него. Когда мы выбрались из теплого зала на холодный утренний воздух, Эйлиш содрогнулась. Отчего-то она делала маленькие шажки, едва переставляя ноги. Возможно, таким образом Томас пытался вызвать сострадание у обитателей Киллало… Вероятно, дальше он попросит, чтобы король позволил мне сопроводить раненую монахиню, и уведет меня из Киллало без лишнего шума.

Мою грудь сжал невидимый кулак. Где же Броккан? Если мне действительно предстояло покинуть дун, я хотела повидаться с ним еще разок и сказать ему на прощанье, что я его люблю. Я так переживала из-за падения Тарлаха, что не успела поговорить с племянником.

– Долго ли вы провели в странствиях, брат Томас? – приветливо спросил Мурха.

– Да, долго, – ответил Томас таким же дружелюбным тоном. – Я исходил всю Ирландию и Европу, а в прошлом году совершил паломничество в Рим.

– А куда вы держите путь сейчас?

– Я согласился отвести этих женщин в монастырь на юге Манстера.

– Кто же отдал такое распоряжение?

Томас набожно сложил ладони перед собой.

– Я – слуга Божий. Моей жизнью распоряжается лишь Он один.

– Значит, Господь говорит с вами напрямую?

– Нет, – отрезал Томас высокомерным тоном, словно отвечая несмышленому ребенку. Он явно не обратил внимания на нотки ироничного недоверия в голосе Мурхи. – Эти девушки, – он указал на Гобнет и Эйлис, – попросили меня отвести их в монастырь. Разумеется, я не мог не согласиться. Ни один монах не откажет в помощи невесте Христовой.

– Нам очень повезло, что брат Томас пришел к нам на выручку, – добавила Гобнет с чарующей улыбкой. Ее обаяние работало безотказно. Пока король общался с Томасом, большинство мужчин не сводило с нее завороженных взглядов, да и Мурха не мог оторвать от Гобнет глаз, когда она прошествовала к выходу из чертогов совсем рядом с ним.

Он пристально глядел на нее и сейчас.

– Значит, вы родом из Манстера?

– Нет, но здесь родилась наша бабушка. После трагедии, которая приключилась с Эйлиш, мы желаем поступить на службу в аббатство Байле-Уирне и провести остаток дней, моля Всевышнего о спасении.

Мурха перевел взгляд на Эйлиш, которая по-прежнему брела с опущенной головой. Казалось, при виде нее ему расхотелось вести дальнейшие расспросы.

– Что ж, надеюсь, вы насладитесь гостеприимством Киллало. В том, что касается лечения, Фоуле нет равных.

Он открыл перед гостями дверь в дом, где Слойне жила до отъезда в Дублин, и все трое вошли внутрь. Мурха жестом предложил Гобнет сесть.

– Нет, мне лекарь не нужен, – ответила она.

– А вашей сестре?

– И ей тоже.

Наклонив голову, Мурха внимательно взглянул на Эйлиш. Увиденное заставило его поморщиться.

– В этом я сомневаюсь. Фоула, прошу тебя, помоги этой женщине.

Гобнет, с лица которой не сходила натужная улыбка, помогла Эйлиш сесть.

– Позволь лекарю на тебя взглянуть, сестра моя.

Я открыла Эйлиш рот и увидела тонкую золотую цепочку, которая прижимала ее язык к нижнему нёбу. Чары скрывали ее от взора смертных. Значит, Гобнет наложила заклинание, чтобы смертным казалось, будто у Эйлиш не было языка. Но зачем? Чем же она провинилась? Пока она сидела, подол ее платья чуть приподнялся, и я заметила еще одну колдовскую цепочку, сковывавшую ее лодыжки. Гобнет натянула цепочку так сильно, что кожа вокруг золотых звеньев стерлась до крови. Обычно две ведьмы использовали подобные оковы, когда перевоплощались в птиц, чтобы не дать буре их разлучить. Например, так часто поступали Фанд и ее сестра Ли Бан[5]. Применять цепочки в качестве наказания было неслыханным делом, но у меня не было сомнений, что здесь речь шла именно о наказании, а не попытке сбить смертных с толку. Эйлиш была у них в плену. Томас устремил на меня взгляд зеленых глаз, едва заметно улыбаясь. Он хотел, чтобы я увидела Эйлиш. Чтобы я поняла, как он может поступить и со мной.

Пленница подняла голову, и я увидела залитые кровью глаза, а под ними – опухшие красные мешки. Она выглядела испуганной, но несломленной. За ее взглядом таилась внутренняя сила, которая напоминала мне о Роунат.

Что же затеял Томас? Эйлиш приходилась внучкой самой Аффрике – верховной целительнице. Он вел опасную игру. Я знала, что уж кто-кто, а Аффрика точно не позволит подобному поступку сойти ему с рук.

Я заставила Эйлиш выпить немного воды и натерла ее язык мазью из кресс-салата, чтобы у Мурхи не возникло никаких подозрений. А поскольку язык на самом деле был на месте, я воспользовалась своим даром и исцелила порезы и язвы, оставленные колдовской цепочкой. Взгляд, которым меня наградила Эйлиш, был полон благодарности.

– Вы не могли бы чем-нибудь нас накормить? – спросила Гобнет у Мурхи. – Моя сестра очень утомилась.

– Да, как только Фоула поможет брату Томасу, обязательно возвращайтесь в чертоги. Я прикажу подать вам суп.

Мурха прислонился к стене, не сводя глаз с ног Томаса. Он так и не снял кожаные сандалии, и мозолей, о которых он упоминал, нигде не было видно.

Гобнет откашлялась.

– А вы нас не проводите? Моя сестра совсем обессилела, и, боюсь, у меня самой не получится ее довести.

Она взяла Эйлиш под руку и взглянула на Мурху большими беспомощными глазами. Тот кивнул, молча взял Эйлиш под свободную руку и повел их наружу. Пленница едва волочила ноги из-за сковывавшей их цепочки, а Гобнет замедляла ее еще больше, придерживая за руку.

– Этот принц что-то подозревает, – прошептал Томас, и я вмиг сосредоточила все внимание на нем.

– Он не доверяет незнакомцам, как и его отец. Ты сам мне об этом рассказывал, когда посылал меня сюда.

– Зато он восхищался твоими познаниями в медицине.

Томас налил себе кружку воды из бурдюка, который он носил на плече, и сделал маленький глоток. Его движения были настолько неспешными, что я не могла заставить себя за ним наблюдать. Вместо этого я занялась своей сумкой с лекарствами и осторожно убрала на место горшочек с тертым кресс-салатом.

– Когда мы стояли у ворот, я видел, как ты помогала какому-то мальчику в конюшне, – заметил Томас, допив свою воду. – Что с ним случилось?

– Ничего серьезного. Он упал с лошади и ушиб голову.

Томас сделал глубокий вдох и на какое-то время задержал дыхание.

– Я смотрю, ты уже прославилась на весь Манстер.

– Мне пригодились знания целебных трав. Лечение сухой кожи и детских лихорадок – вот и все, чем я прославилась.

– А как же принц? Наверняка король Бриан отблагодарил тебя за то, что ты спасла его сыну жизнь.

Я кивнула, опуская сумку на землю. С притворством было покончено, и возиться с лекарствами дальше означало расписываться в собственной глупости. Подняв голову, я встретилась с Томасом взглядом.

– Да, отблагодарил.

– Шенна ведь наблюдал за тобой той ночью.

Сердце колотилось так яростно, что кровь прилила к ушам, а рот был полон слюны.

– Да, я… знаю. Я его видела.

– Он так и не сумел поведать мне, что же случилось с Мурхой. Ему известно только, что принц пострадал… от некоего внезапного недуга.

Выражение лица Томаса оставалось бесстрастным. Он напряг челюсть и буравил меня ледяным взглядом. Он знал, чем я провинилась… и ждал, пока я сознаюсь. Я почувствовала, как к горлу поступает едкая желчь.

– У Мурхи начала гноиться рана на ноге, и мне пришлось ее прижечь.

Я едва заставила свой язык произнести эту ложь, а сердце мое заколотилось с такой силой, что я не сомневалась: Томас непременно услышит, как оно бьется о мои ребра.

Он улыбнулся и сделал еще один глоток:

– Хочешь попить, Фоула? Сдается мне, у тебя пересохло во рту.

Он достал из сумки еще одну кружку и наполнил ее водой из бурдюка. Я возмутилась было, что он даже не дождался моего ответа, но мне было не до споров. Кроме того, я решила, что глоток воды поможет мне собраться с мыслями. Медленно отпив из кружки, я вытерла губы и поставила ее на стол.

– Шенна наблюдал за тобой и во время битвы. Он видел, что рядом с тобой был некий Лонон.

– Да, это так.

– Шенна частенько видел тебя с этим Лононом. Видел, как вы общались, смеялись… танцевали.

Томас произнес имя моего друга таким тоном, словно оно было гнилью, застрявшей у него в горле. Я не понимала, отчего он вдруг заговорил со мной так резко. Чем же Лонон заслужил такое презрение?

– Ты применяла свой дар, чтобы спасти ему жизнь?

– Что? – Я покачала головой. – Конечно нет. Если бы я это сделала, сейчас он был бы жив.

Я настолько приготовилась к допросу о Мурхе, что даже не вспомнила о Лононе. Меж тем гнев Томаса не торопился идти на убыль. «Шенна частенько видел тебя с этим Лононом. Видел, как вы общались, смеялись… танцевали».

– Ты его любила? – Томас шагнул вперед, пристально вглядываясь в мое лицо. – Все говорят, что ты рыдала над его телом, когда он пал в бою.

– Он… он был моим другом, вот и все. Он погиб, спасая мне жизнь. Я чувствовала себя… виноватой.

– Ты с ним спала? Шенна сообщил, что как-то ночью ты ушла в лес и он нигде не мог тебя разыскать.

– Нет.

– Нет?

– Нет!

Я почти рявкнула это короткое слово. Наша беседа напомнила мне об ужасных разговорах с Томасом, когда я еще жила на острове Феннит. Тогда он так и норовил меня в чем-нибудь уличить, а я отчаянно пыталась задобрить его и доказать свою невиновность.

– Тогда почему Шенна тебя нигде не мог найти?

Дрожа всем телом, я попыталась сообразить, о чем говорил Томас. Ночь в лесу, когда его ворон не мог меня разыскать? Единственный раз такое случилось, когда ко мне прилетела Гобнет. Тогда почему Шенна не видел меня той ночью? Ведь Гобнет обратилась ко мне по поручению Совета. Или была еще одна ночь в лесу, о которой я позабыла? После сражения при Гленмаме я не могла вспоминать о том, что случилось до битвы.

– Н-не знаю.

Томас заключил мою ладонь в свою, накрывая пальцами мои костяшки.

– Когда мы были вместе, у меня всегда получалось распознать ложь в твоих словах. А теперь я уже не понимаю, где правда, а где – нет. – Я взглянула в его зеленые глаза, и уголки его губ едва заметно поползли вверх. – Неужели ты слишком долго прожила среди смертных? Неужели от той милой девушки, которую я однажды знал, не осталось и следа?

Я сделала шаг назад. Мне хотелось выпалить в ответ: «Ну конечно, от нее не осталось и следа. Ее давным-давно уничтожило горе». Уж ему-то следовало это знать.

– Я не лгу. Я не спала с Лононом. Я не делила ложе ни с одним мужчиной, кроме тебя.

Услышав это, Томас заметно расслабился и бережно убрал одну из моих рыжих прядей за здоровое ухо.

– Я тебе верю.

Его широкая улыбка не оставляла сомнений, что ответ был искренним, и я позволила себе осторожно выдохнуть. Наклонившись, я достала горшочек с лавандой и медом из сумки и поставила его на стол.

– Что там у тебя с ногой? Действительно мозоль?

– На подступах к Киллало я полоснул кожу ножом на тот случай, если кто-нибудь решит остаться с нами и проверить, – ухмыльнулся он.

– Уж лучше бы попросил Гобнет наложить иллюзию.

– Да, я мог бы поступить и так.

Я не знала, зачем Томасу понадобилось терпеть эту боль, а делиться со мной он явно не собирался. Я протянула ему горшочек:

– Травяная мазь поможет царапине поскорее закрыться. Или лучше воспользоваться даром?

– Мази вполне достаточно.

Наклонившись, я нанесла целебную смесь на подошву. Рана оказалась достаточно глубокой. Потомки Туата Де Дананн никогда не умирали от зараженных ран, как простые смертные: убить нас могли лишь огонь и меткий удар меча или копья в самое сердце. Тем не менее мы испытывали боль ничуть не меньше смертных, и каждый шаг наверняка причинял Томасу невыносимые страдания.

– Зачем вы сковали язык и ноги Эйлиш цепями? – спросила я.

– Мы ведем ее назад в крепость. Там ее ждет суд.

– Чем она провинилась?

– Пыталась оказать влияние на короля Коннахта. Ходят слухи, что она даже делила с ним ложе. Не бойся: мы обязательно узнаем всю правду.

– Неужели Потомки дошли до такого, Томас? – Я покачала головой. – Колдовские цепи причиняют ей боль.

– А как еще заставить ее молчать? – Он постучал костяшками по столу. – Она не желала идти с нами добровольно. Мне следовало привести с собой воителя, но я бы ни за что не подумал, что Эйлиш откажется повиноваться воле Совета. Больше я подобных ошибок не допущу.

Мне хотелось столько всего ему сказать. В первую очередь – до чего же все это было неправильно. До сей поры, насколько мне было известно, Томас использовал колдовские цепи только против фоморов. В последний раз они попытались напасть на нашу крепость почти столетие назад, когда мне было всего двадцать. Последние из фоморов собрали отряд и отправились на поиски нашего убежища, но друидам удалось заманить врага в ловушку. В той битве сражался и мой отец, который в те годы был верховным воителем. Томас рассказывал, что фоморы желали уничтожить нас мечом и пламенем, но виночерпии сковали их руки водяным заклятием, чтобы не позволить им применить огненные чары. В той битве Потомки одержали победу, и среди всех врагов выжил лишь один высокородный фомор. Тогда Томас использовал золотые цепочки, чтобы пленить и допросить его.

Эйлиш же была одной из нас, а не фоморкой.

– Аффрике это не понравится. Эйлиш – ее любимая внучка.

– Фоула, наши законы распространяются на всех. Внучка верховной целительницы – не исключение.

Я сразу же вспомнила похожие слова, изреченные им, когда я молила о пощаде для Роунат: «Никакого кумовства, никаких поблажек для приятелей». Да, Томас был одинаково строг со всеми: и с тетей собственной дочери, и с внучкой хранительницы дара.

– Когда состоится суд?

– Следующей весной, во время общего собрания. Я попросил вернуться в крепость всех и каждого Потомка – даже тех, кто наблюдает за смертными в Риме, Константинополе и других далеких городах. У нас есть что обсудить и помимо приговора Эйлиш.

– Сокровища?

– Значит, ты не забыла? – Томас улыбнулся еще шире. – Да, речь о сокровищах. Я как следует изучил нашу историю и пришел к выводу, что наши дары угасают именно потому, что сокровища хранятся не в крепости. Теперь сомнений быть не может. С тех пор как ты отправилась в Манстер, у нас родилось четверо детей, и все они лишены дара. Отрицать это и дальше бессмысленно, поэтому в этом году я устрою голосование.

Я медленно кивнула, завязывая сумку. Как же воспринять это известие? Неужели наши дары действительно угасали? И если так, то что это означало? Я уже не раз задавалась подобным вопросом. Ифа родилась без волшебного дара, и поначалу я истязала себя попытками понять, что же пошло не так. Впрочем, когда дочь подросла, начала смеяться, говорить со мной и смотреть на меня с любовью во взгляде, я осознала, что моему ребенку не нужно было никакое волшебство.

– Ты сумеешь отсюда уйти? – спросил Томас.

– Не думаю, что кто-либо из местных станет мне мешать.

– Знаешь, я подумал… Будет лучше, если ты останешься в крепости и после собрания. Я попрошу другого Потомка занять твое место. Ты уже достаточно потрудилась.

– Но я сама хочу остаться. Броккан ведь еще не вырос.

– Да, но он дружит с внуком короля. Неужели ты не можешь оставить его под присмотром владыки Манстера?

Роунат просила меня совсем о другом. Она хотела, чтобы я оставалась с ее сыном, пока он не возмужает. Того же хотела и я сама. Броккан нуждался во мне, а я – в нем.

Когда моего ответа не последовало, улыбка Томаса померкла.

– Значит, ты предпочла бы остаться здесь? Выберешь смертного ребенка вместо собственных сородичей? Вместо меня?

Наконец-то он озвучил вопрос, который назревал уже так давно. После смерти Ифы меня вовсю одолевали сомнения. Горе опустошило меня и не оставило внутри ни единого чувства. После долгих лет, проведенных с Томасом, у меня ушло немало времени, чтобы вновь обрести свой голос и научиться не бояться собственного мнения, но началось это именно здесь, в Манстере. Встретившись взглядом с Томасом, я поняла, что ему ответить. Пропасть между нами возникла не после смерти Ифы. Она появилась задолго до этого.

– Я очень тебя уважаю, Томас, – начала я, отчетливо и уверенно выговаривая каждое слово. – Когда-то мы по-настоящему любили друг друга и нашу дочь, но пора признать, что прошлого не вернуть. Когда Броккан возмужает и я вернусь на остров Феннит, я… не думаю, что мы вновь будем вместе.

Томас побледнел. Он глядел на меня с таким видом, словно я всадила нож ему в живот. А затем он внезапно толкнул меня к стене:

– Зачем ты такое говоришь? – Я ударилась затылком о балку, а он лишь крепко сжал пальцы вокруг моего горла. – Ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Пус… ти.

– Что же вдруг изменилось? Это все твой смертный, Лонон?

– Томас… пус… ти…

– Может, ты с ним и не спала, но лишь потому, что заклинание Гобнет превратило тебя в чудовище. Я попросил ее сделать чары еще сильнее, заметила? И правильно: а то кто знает, как бы ты обесчестила себя без этого заклинания. Лонон тебя так и не возжелал, правда? А вот ты его желала.

– Нет… – Я чувствовала, как у моих помутневших глаз пульсирует кровь, но так и не могла разжать его хватку. Его ногти жестко и беспощадно впивались в мою плоть. – Мы… дружили.

– Ты хотела с ним…

За спиной у Томаса распахнулась дверь и со страшным шумом ударилась о стену. Я смогла разглядеть лишь мутное пятно из яркой одежды и светлых волос, которое ураганом влетело ему под колени. Томаса отбросило в сторону. Он с треском ударился лбом о стену и бессильно сполз на пол.

Я прислонилась к стене, глотая ртом воздух. У меня болели глаза, а комната кружилась, но постепенно я сумела разглядеть, что верхом на Томасе лежит чье-то маленькое тело. Вскоре оно осторожно пошевелилось, и на меня уставилась пара больших голубых глаз. Это был Броккан. Он вскочил так быстро, что воздух показался мне мутным пятном: сначала – разноцветным, потом – белым. Через мгновение он уже был в моих объятиях.

Мальчик не сводил с меня пристального взгляда, который казался диким и испуганным одновременно. Затем он начал поглядывать на Томаса, который по-прежнему лежал на полу без чувств.

– Спокойно, Броккан. Все хорошо. – Я крепко обняла племянника, прижавшись щекой к его волосам.

– Кто это? – спросил он дрожащим голосом. – Почему он делал тебе больно?

Я нащупала следы от ногтей Томаса на шее, и от царапин вмиг не осталось и следа. Я не хотела, чтобы на них смотрел Броккан: он и так готов был заплакать.

– Мне уже не больно, и все благодаря тебе.

– Но почему он тебя обижал? – нахмурился Броккан.

Я присела на колени и притянула мальчика к себе, крепко обхватив его обеими руками. У меня не было времени все ему объяснять и пытаться все исправить. Его следовало увести из этого дома как можно скорее.

– Броккан, ты мне доверяешь?

– Да.

– Тогда делай все, как я говорю. Беги в чертоги короля Бриана и оставайся с Тарлахом, пока я не вернусь. Ничего никому не рассказывай. Пообещай, что не произнесешь ни слова о том, что тут произошло.

Он вновь взглянул на Томаса перепуганными глазами.

– Я что… Я его убил?

– Нет. Конечно нет. Он просто сильно ударился головой о балку и теперь в обмороке. – Я погладила мальчика по руке и обняла еще раз. – Я ему помогу, а вот тебе нужно бежать. Прямо сейчас.

Броккан вскочил и медленно попятился к двери. На лице его по-прежнему читалось смятение: он был зол и напуган одновременно.

– Все будет хорошо, Броккан. Тебя никто не накажет. Как только смогу, я найду тебя и все объясню.

Броккан, бледный, словно сама луна, на прощанье взглянул на меня и выскочил за дверь. Как только он убежал, я перевернула Томаса на спину и увидела, что рана на его голове оказалась весьма глубокой. Прижав к ней палец и применив дар, я почувствовала трещину в черепе, три сломанных ребра и… внутреннее кровотечение.

«Как же это возможно?» – подумала я. Броккан умудрился нанести тяжелейшую травму человеку вдвое выше и втрое тяжелее его. Когда он метнулся к Томасу, за ним невозможно было уследить. До сей поры я видела лишь двоих людей, способных передвигаться с такой скоростью… Колмон и мой отец.

«Неужели у Броккана дар воителя?»

Смела ли я такое предположить? Это открытие перечеркнуло бы все, что Томас рассказывал мне об угасании наших даров, но я не могла отрицать то, что увидела собственными глазами.

Я сосредоточилась на Томасе. Он лежал на полу, и каждый вздох давался ему с огромным трудом: сломанные ребра сдавливали его легкие. Что он подумает, когда очнется? Несмотря на переломы и синяки, он наверняка порадуется тому, что среди Потомков появился одаренный ребенок. Это известие обязательно уймет его тревогу… И тем не менее утренний сон настойчиво казался мне чем-то более ярким, нежели обычное воспоминание. Что же мне сказала Роунат? «Пообещай мне. Пообещай, что ни в чем не будешь доверять Томасу, если дело касается Броккана».

Я опустилась на колени рядом с человеком, который так долго стоял между мной и моей сестрой. Светлые волосы упали ему на лицо, и в этой позе он казался мирным и безмятежным. Я вспомнила о тех далеких днях, когда мы были молоды и только-только познали любовь друг к другу. Поначалу я поддерживала Томаса из чувства долга, а с течением времени уже слишком боялась ему перечить. Я даже не нашла в себе сил спорить с ним, когда речь заходила о судьбе Ифы. Когда у меня не хватило духу помочь дочери сбежать из крепости, Роунат взяла дело в свои руки и тем самым навлекла на себя гнев Томаса. Что ж, на сей раз в помощи нуждался сын самой Роунат, и я собиралась исполнить просьбу сестры. Ей едва ли захочется, чтобы Томас узнал о проступке Броккана.

Призвав на помощь волшебный дар, я прикоснулась к Томасу: он все еще лежал без сознания, а его легкие по-прежнему полнились кровью. Быть может, он и вовсе не увидел, что произошло? Он ведь стоял спиной к двери, когда Броккан ворвался в дом и бросился на него. Томас вряд ли заметил, с какой ошеломительной скоростью двигался мальчик… Зато, очнувшись, он не мог не вспомнить силу удара и не осознать, что у него переломаны кости. Я крепко прижала ладони к ребрам и животу Томаса, закрывая кровоточащие раны и сращивая поврежденные кости. Теперь, когда я исцелю его полностью и приведу в чувства, он не поймет, как сильно пострадал. Я провела ладонями над его ребрами, грудью, руками и в последнюю очередь над головой.

Как только веки Томаса задрожали и открылись, он отпихнул мою руку и дотронулся до шишки и пореза, которые я не исцелила.

– Где мальчишка?

– Какой мальчишка?

– Сын Роунат. Я видел, как он тут сновал.

Осознав, что я не смогу полностью выгородить Броккана, я решила пойти иным путем.

– Броккан увидел, как ты на меня напал. Он бросился на тебя, и ты ударился головой о балку.

Томас внимательно изучил комнату, осторожно поглаживая голову.

– Я отправила его домой.

– Значит, из него растет точная копия смертного отца. Сплошная злоба и грубая сила. – Он потер шишку на голове, которую я намеренно оставила нетронутой.

– Будет тебе, – возразила я, предлагая ему руку. – Да, он тебя толкнул, но ведь ты и сам вышел из себя.

Томас сплюнул на пол розовый комок слюны. Вздохнув, я настойчиво опустила предложенную руку еще ниже.

– Не пойдешь же ты в королевские чертоги с кровавой ссадиной на лбу.

Он придвинулся ближе и позволил себя исцелить. Тут же его холодная злоба исчезла без следа.

– Прости меня, Фоула. Я не должен был тебя… Ты ведь еще обязательно передумаешь. Когда ты вернешься на остров Феннит, ты вспомнишь, как хорошо нам было вместе.

Я хотела ответить: «Может быть». Эти слова на время успокоили бы его, и он отправился бы назад в крепость в более приятном расположении духа. Так или иначе, я не смогла заставить себя произнести эту ложь.

– Не думаю, что это возможно.

Я потерла шею. Даже залечив порезы и синяки, я не собиралась о них забывать.

На лице Томаса без труда читалось разочарование, но тем не менее спорить он не стал. Сцепив пальцы перед собой, он кивнул:

– Что ж, тогда я попробую тебя переубедить. Мы вернемся к этому разговору на собрании, а пока нам пора назад, в чертоги.

Мы молча направились обратно в зал короля Бриана. Шенна, по-прежнему сидевший на столбе, наблюдал за нами, склонив голову набок. Теперь я понимала, отчего левая часть моего тела при ходьбе болела сильнее обычного. Значит, Гобнет усилила чары и сделала меня еще безобразнее, чтобы я охотнее поддалась на убеждения Томаса.

– Прощайте, брат Томас, – сказала я, когда мы дошли до дверей чертогов.

– Разве ты не останешься?

– Нет. Мне лучше уйти.

Виновато улыбнувшись, он шагнул внутрь и уселся на скамье рядом с Гобнет. Моя давняя подруга отвлеклась от миски с супом и улыбнулась мне. Улыбка казалась теплой, но я не могла ни о чем судить наверняка. Все мы сегодня вели себя как незнакомцы. Эйлиш тоже подняла на меня взгляд. Она трижды постучала пальцами по ложке, но тут же вновь опустила глаза, и больше никто из Потомков на меня так и не взглянул.

Я этому только обрадовалась. Больше всего я хотела поговорить не с ними, а с Брокканом, который нуждался в моем внимании как никогда. Я нашла племянника взглядом: он сидел возле Тарлаха, как я и велела. Когда я помахала ему рукой, он помчался ко мне, а по дороге наградил Томаса мрачным взглядом, пробегая мимо его стола.

– Пойдем-ка домой, – сказала я.

Пока я закрывала за нами дверь, Броккан уселся на кровать.

– А почему ты не рассказала Мурхе о том, что случилось?

– Брат Томас не хотел меня обидеть. Он извинился.

– Что-то не верится, – нахмурился Броккан. – Он же тебя за горло схватил. Его нужно наказать.

– Да, нужно. – Я села рядом с племянником и взяла его за руку. – Но не сейчас. Я тебе все объясню, когда ты подрастешь.

Он уставился на меня с непонимающим видом.

– А это когда?

– Скоро.

Отяжелевшие от усталости веки Броккана опустились вниз.

– Сегодня вечером будет праздник, – напомнила я. – Может быть, немного вздремнешь? А я тебя разбужу перед началом.

Он с трудом подавил зевок.

– Только если обещаешь скоро мне все рассказать.

– Обещаю.

Да, Броккан целый день занимался с Тарлахом, но я знала: когда дети Потомков впервые начинали применять свой дар, их накрывала невероятная усталость. Даже я, которая давно уже научилась всем премудростям исцеления, по-прежнему уставала, если использовала дар слишком часто и слишком долго. Мне было под силу исцелить трех или четырех смертельно раненных воинов, но затем мое тело отказывалось повиноваться, и я нуждалась в долгом отдыхе.

Неужели Броккан действительно был воителем? Сейчас был самый подходящий возраст, чтобы его дар заявил о себе, но этому противоречило все, что я знала об истории нашего рода… И тем не менее отрицать увиденное я не могла. Как жаль, что рядом не было Колмона. Он бы точно знал, как поступить. Я мысленно пообещала себе поговорить с ним наедине на следующем собрании и попросить его испытать Броккана.

Поняв, как поступить, я почувствовала себя куда лучше. Я выскользнула из дома, чтобы набрать в реке воды, но едва успела сделать шаг, как на одну из прибрежных скал приземлился огромный ворон. Черные крылья… и эти желтые глаза.

Они неотрывно за мной следили.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

Я сидела за королевским столом возле мужа, и сердце мое по-прежнему колотилось от страха. Да, я радовалась тому, что монах и монахини убирались восвояси, но не могла перестать думать о причинах их визита. Отчего же сюда заявился этот Де Дананн в рясе? Если он подозревал, что я фоморка, отчего он со мной не заговорил и даже ничего обо мне не спросил?

Казалось, брат Томас едва помнил о нашей беседе в Дублине: он и меня-то узнал, лишь когда Фальк напомнил ему о восстановлении полуразрушенного монастыря на Оке Эрин. Я не сводила с него взгляда и гадала, не кроется ли за этими простыми вопросами стремление провести побольше времени рядом со мной. И тем не менее ни сам монах, ни его спутницы на меня даже не взглянули. Вместо этого брат Томас расспрашивал короля Бриана о Гленмаме и жаловался на раненую ногу. Я все ждала, когда он сбросит маску, но вскоре он покинул чертоги вместе с нашей отвратительной лекаршей и даже на меня не обернулся.

Я бережно разгладила волосы, пока мои пальцы не нащупали толстые пряди из лошадиного хвоста, которые я вплела в свою шевелюру. Возможно, они усыпили бдительность монаха и он меня больше не подозревал? А возможно, у него были иные способы распознать фомора. Мать утверждала, что воители Потомков обладают умением чуять наше присутствие, но этот Томас на воителя не походил. У него были слишком мягкие руки, а кончики его ногтей потемнели от чернил. Значит, друид или арфист.

Его спутницы испытывали ко мне еще меньше интереса. Одна так и вовсе почти не отрывала взгляда от пола. Я не успела услышать начало их разговора с королем Брианом, но Орла незамедлительно прошептала мне на ухо, что монашке отрезали язык. Мне сразу же вспомнился посланник короля Шехналла, которого он отправил к нам в Дублин. Я гадала, есть ли и у нее во рту черный обрубок.

Вытолкнув неприятное воспоминание из головы, я устремила взгляд на вторую монашку, которая как раз выходила из чертогов вслед за Томасом. Настоящая красавица – полные груди, узкие бедра. Она не сводила с монаха глаз, а остальные мужчины в чертогах пялились на нее саму. Ее вуаль и простая шерстяная ряса совершенно не скрывали соблазнительную фигуру и миловидное личико. У мужчин помоложе так и вовсе чуть челюсти не отвисли.

Столь обворожительная внешность не оставляла сомнений: красавица-монашка тоже была Потомком. Я поняла, что следить в оба придется и за ней. Быть может, именно так они и действовали? Томас говорил с королем и отвлекал внимание на себя, пока монашка расспрашивала обо мне окружающих. Я решила как можно скорее выведать у Мурхи, что они обсуждали. По крайней мере, наследник Бриана ничего обо мне не знал и потому не мог сболтнуть ничего лишнего – в отличие от Фалька, который был со мной на пляже, когда я потопила корабль Харальдссонов.

Мои мысли продолжали клубиться беспокойным роем, пока Мурха наконец не вернулся в чертоги. Он помог безъязыкой монашке дойти до дальнего стола и усадил ее на скамью, а затем негромко попросил Марию принести гостям хлеба и подливы с мясом. Его голос звучал дружелюбно, зато его стиснутая челюсть напоминала натянутый канат паруса во время бури.

– В добром ли здравии монах? – спросила я, когда Мурха вернулся к королевскому столу. – Тебя не было довольно долго.

Он лишь пожал плечами.

– Что вы с ним обсуждали?

– Ты справился о здоровье Тарлаха? – спросил Бриан, задумчиво глядя на сына. – Как мальчик себя чувствует?

Будь он проклят! Зачем ему только понадобилось перебивать? Мурха не успел и обдумать мой вопрос, как в наш разговор встрял король.

– Да, с ним все хорошо, – ответил Мурха отцу, словно вовсе меня не услышал. – Повезло. Все могло сложиться куда хуже, но Фоула уверяет, что рана на его голове быстро заживет.

Он со вздохом уселся рядом с Брианом, выпрямив спину, но в его голосе отчетливо слышалось облегчение.

– Мальчишки то и дело падают с лошадей, – произнесла я. – Разве стоит из-за этого переживать?

– Стоит, если они неудачно приземляются. Впрочем, Фоула говорит…

– Фоула? – Я раздраженно покачала головой. – А дальше, наверно, она прижмет свои сорняки к царапине этого монаха, и ты дар речи потеряешь, когда у него не отвалится нога?

– Зависть тебе не к лицу, Гормлат, – нахмурился Мурха.

– Зависть? – расхохоталась я, не в силах сдержаться. – Это ей-то мне полагается завидовать? Я просто обращаю внимание, что ты слишком уж доверяешь этой женщине. – Бросив кудрявую прядь через плечо, я многозначительно взглянула на Мурху. – Она ничем этого не заслужила. Я вообще поражаюсь, что тебя не воротит от одного ее вида.

– В ее внешности нет ничего отталкивающего.

– Не говори ерунды. Меня тошнит всякий раз, когда я вижу ее лицо. Не могу даже объяснить почему, но у меня вся кожа чешется – будто падаю в крапивные заросли и не могу подняться.

Один из наших соседей по столу закашлялся, стараясь подавить непрошеный смешок.

– Недобрые слова, – заметил Мурха, одарив провинившегося гостя ледяным взглядом.

– Ты уверен, что вообще стоит держать ее здесь и позволять ей… себя трогать? Полагаю, тому монаху она тоже едва ли пришлась по душе. Он что-нибудь про нее говорил, когда вы шли в дом Слойне?

– Нет, ничего.

– Да быть того не может, – хмыкнула я. – Говорят, священники называют ее прокаженной. Наверняка и брат Томас того же мнения. Только представьте, что он расскажет, когда его спросят о гостеприимстве короля Бриана Бору. Грешникам, мол, дозволяют ухаживать за гостями!

Люди, сидевшие вокруг, неуверенно поглядели друг на друга, но король Бриан только закатил глаза, и это вызвало у меня еще больше раздражения. Да, он женился на мне из чувства долга, чтобы приструнить Ситрика. Да, мы не питали друг к другу теплых чувств. И тем не менее он предпочитал мне эту жалкую уродину? Я не собиралась мириться со столь оскорбительным неуважением к моему мнению. Хватит уже притворяться доброй и кроткой.

Наклонившись вперед и вздернув нос, я взглянула Бриану в глаза.

– Я требую, чтобы ты от нее избавился. Больше не желаю ее здесь видеть. Ее проклял сам Господь. – Я огляделась по сторонам в поисках свободной прислуги и заметила Марию, которая только что поставила перед гостями миски с подливой. – Мария! Как только лекарша закончит помогать монаху и его спутницам, сходи и помой дом Слойне. Не хватало еще, чтобы кто-то спал на простынях, к которым прикасалась Фоула.

Мария нерешительно покосилась на короля.

– Ну-ка живо. – Я щелкнула пальцами. – Я – твоя королева. Делай как велено.

Мурха едва заметно кивнул девчонке:

– В покоях Слойне нужно прибраться, но лишь потому, что туда заходили посторонние, у одного из которых шла кровь. Фоула здесь ни при чем.

Покраснев до ушей, Мария поспешно выбежала наружу.

Да как она смела воспротивиться моему приказу! Эта дочь рабыни такого о себе возомнила, что решила отказать самой королеве. А Мурха как посмел мне перечить? Впрочем, он все же приказал помыть покои – просто у него не хватало духу признать, что Фоула отвращала его не меньше, чем меня. Все эти манстерцы поголовно славились странной скромностью, которую я сама терпеть не могла.

– Ты же знаешь, что я права, – шепнула я Мурхе.

– Нет. Ты не права. – И он повернулся ко мне спиной, чтобы поговорить с отцом и братом. – Как тебе этот монах, Тейг?

– Как по мне, слишком уж он подозрительный, – встряла я прежде, чем Бриан или его второй сын успели открыть рот. Пусть знают, как пренебрегать мной в моих собственных владениях. – Когда он приходил к нам в Дублин, он задавал уйму вопросов. Не так ли, Фальк?

Стоявший у стены Фальк повернулся ко мне: судя по его виду, он едва сдерживал непрошеную ухмылку. Не каждый день в дуне Бриана Бору звучали голоса дублинцев, а уж мнения у них спрашивали и того реже. К тому же Фальк явно догадывался, что я вот-вот выйду из себя. Видимо, это веселило его куда больше, когда не они с Ситриком страдали из-за моего нрава.

– На обычного монаха он не похож, – громко ответил Фальк. – Когда брат Томас прибыл в Дублин, он заявил, что вернулся из паломничества, но у него была слишком бледная кожа для путника, побывавшего на юге.

– Откуда он вернулся? Из Рима? – спросил Тейг, не обращая внимания на намеки викинга.

Тот кивнул.

– Должно быть, он и правда слуга Божий, – заключил Тейг.

– Это почему же? – спросила я. – Разве к Господу можно приблизиться, просто пройдя несколько сотен миль?

Я пожалела об этих словах даже раньше, чем они вырвались из моих уст. В Дублине я слишком привыкла говорить все, что думала. От сородичей Бриана не укрылся презрительный тон, с которым я говорила об их новой вере.

– Я хотела сказать, – добавила я совсем другим голосом, – что его паломничество в Рим само по себе вовсе не означает, что брат Томас – достойный человек. Разве христианину не положено совершать добрые дела?

– А ты сама где побывала, Гормлат? – уточнил Мурха жестким тоном, которого доселе я от него не слышала. – Нигде. Какие добрые дела ты совершила, не думая о собственной выгоде? Никакие. Вот уж кому не пристало судить других.

– С королевой так не говорят, – прорычал Фальк. Он расправил плечи, а его пальцы сами собой потянулись к рукояти отсутствующего топора. Я только порадовалась, что стражники отобрали у него оружие.

– Здесь мой чертог, старик, и я буду говорить так, как пожелаю. – Мурха выпрямился и напряг мышцы груди, словно свирепый олень. Пусть я и желала сбить с Мурхи спесь, я вовсе не хотела причинить вред Фальку. Все это зашло слишком далеко.

– Этот чертог еще не твой, мальчишка, – отозвался викинг.

Тейг схватил брата за плечо, а король Бриан поднялся и хладнокровно молвил:

– Верно. Этот чертог – мой. И сегодня вечером мы празднуем Имболк. Ты можешь остаться на торжество, но утром ты покинешь мой дун.

Фальк положил руку на пустой поясной крюк и покачал головой.

– Нет, король Бриан, – отрывисто процедил он. – Уж лучше мне уйти немедленно. Я передал вам послание, отдохнул и подкрепился. Уже совсем скоро я вернусь сюда, но сначала меня ждет свадьба дочери.

Чтобы разрядить обстановку, я захлопала в ладоши и радостно вскричала:

– Значит, Фрейя выходит замуж?

– Да, за Лейфа – сына Харальда Амлафссона. – Фальк исподлобья покосился на Мурху. Местные воины наверняка узнали это имя, но не повели и бровью. А вот Мурха – человек, убивший моего приемного сына, – замер, словно статуя и, казалось, даже перестал дышать.

– Передавай ей привет. Она заслуживает такого славного мужа. – Я поднялась на ноги. – Пойдем, я провожу тебя до конюшни.

Прежде чем король Бриан успел добавить что-то еще, я взяла Фалька под руку и повела его к выходу из чертогов. Он тяжело дышал, крепко сжав кулаки. Я знала, что о нашем споре с Мурхой будут говорить еще долго, но мне было приятно, что в этот момент рядом оказался Фальк, который меня поддержал. Я медленно сняла с пальца кольцо, которое Глуниарн подарил мне после нашей первой ночи.

– Возьми. Это подарок для Фрейи на свадьбу.

Фальк покачал головой.

– Прошу, возьми его. – Я настойчиво сунула кольцо ему в ладонь. – Она славная девочка. Когда мы жили в Нортумбрии, я прониклась к ней теплыми чувствами. Пусть я всего лишь бывшая королева Дублина, такой дар непременно впечатлит всех гостей на свадьбе.

Кивнув, Фальк спрятал кольцо в сумку на поясе.

– Да, она славная девочка. Лейф, конечно, совсем еще мальчишка, но ты же знаешь, что влюбленные юнцы обычно и слышать ничего не желают. Я бы предпочел кого-нибудь посильнее – человека с именем.

– Неужели Лейф еще не сделал себе имя? – Я вспомнила крепкого тринадцатилетнего мальчишку, которого загнала на корабль Ситрика после разгрома при Гленмаме. Он уже тогда был достаточно рослым, чтобы внушать уважение любому сопернику.

– Он еще слишком молод – всего четырнадцать. До сих пор не закален битвой. Как я и сказал, такому жениться рановато… но бьется он достойно, да и отцовские корабли теперь принадлежат ему. Сам Ситрик взял его под крыло. Уверен, Лейфа ждет великое будущее.

– Если он хоть отчасти похож на Харальда, то Фрейя почувствует себя с ним настоящей королевой.

Добравшись до своей лошади, Фальк замедлил шаг.

– А вот ты с Брианом – едва ли.

– Ты прав.

– Ты же здесь так несчастна, Гормлат. Все еще хуже, чем я думал.

– Это не важно.

– Для меня – важно.

– Правда? Как странно. Помню, раньше я тебе не особо нравилась.

– Ты мне и сейчас не всегда нравишься, но я тебя уважаю. Сомневаюсь, что тебе предписано судьбой провести здесь остаток жизни.

– Одним богам известно, что случится дальше.

Фыркнув, Фальк забрался на лошадь.

– Не забывай, Гормлат: боги всегда за тобой наблюдают.

– Да уж. Как там говорил Амлаф? Боги посылают нам тяготы и врагов, чтобы поглядеть, как мы поступим.

– И как же ты поступишь?

Я жеманно улыбнулась старому корабелу:

– Ты же меня знаешь. Примерное поведение мне быстро наскучивает.

– Да уж, – ухмыльнулся Фальк, – если ты и дальше будешь перебивать мужа в его собственных чертогах, боги животы надорвут от смеха. Но будь осторожна. Постарайся не обозлить Бриана сверх меры.

– Не волнуйся, со мной ничего не случится. Я очень жду нашей следующей встречи. Рада, что она уже не за горами.

Фальк бережно взял меня за руку, поцеловал ее и крепко сжал мои пальцы. Не говоря больше ни слова, он погнал лошадь вперед – прочь из Киллало.

Когда он оставил позади высокие стены дуна и помчался вдаль, ветер подхватил его седеющие волосы и меховую накидку. Даже несмотря на новые морщины, Фальк казался таким диким, таким свободным – словно волк, вышедший на охоту. Ну а мне суждено было оставаться одинокой узницей – роскошным лебедем, прозябающим в слишком маленьком пруду.

Стоило ли попытаться напроситься с ним? Быть может. Когда викинги ощущали на себе взгляд богов, порой они совершали непредсказуемые поступки. Впрочем, Фальк оставался верен Ситрику, а похищение жены у короля, который победил дублинцев, было бы на редкость глупым поступком. Фальк глупцом отнюдь не был.

Когда я вернулась, Томас и его спутницы как раз выходили из чертогов. Переступая через порог, монах прикоснулся к кресту на шее. Бриан подошел к нему и что-то сказал: судя по тому что я расслышала и прочла по губам, он предлагал путникам пищу и кров, ведь небо уже темнело, а ночь обещала выдаться холодной. Он увещевал их остаться на праздничный пир в честь Имболка. Монах покачал головой и ответил, что им пора в путь. Склонив голову, он напоследок благословил королевский дун и направился к воротам.

– Прощайте, брат Томас, – произнесла я, когда они проходили мимо. Монах и его спутницы поклонились. – Желаю вам добраться в целости и сохранности до… напомните, куда вы ведете этих женщин?

– В аббатство у Байле-Уирне.

– Ах да, – улыбнулась я, радуясь тому, что добилась ответа. – Одевайтесь теплее.

Брат Томас улыбнулся, но задерживаться не стал. Какое-то время я наблюдала, как путники бредут вдоль речной тропы, ведущей на юг.

Значит, он меня ни в чем не подозревал. Я так и знала. За все эти годы я повстречала немало лжецов и теперь хорошо в них разбиралась. Не за моим ли мужем он пришел следить? Вот почему они вырядились в монашеские рясы?

«Боги всегда за нами наблюдают. Они посылают нам тяготы и врагов, чтобы поглядеть, как мы поступим».

Слова Амлафа эхом звучали у меня в голове. Я ведь на самом деле не верила в богов – и старые, и новые религии я считала сущим бредом. Впрочем, христианские монахи желали поставить всех на колени и заставить молиться, тогда как язычники призывали человека жить полной жизнью и ничего не бояться.

«Не проследить ли мне за Томасом?»

Я взглянула на мужа и двух его сыновей, которые стояли у дверей чертогов и над чем-то смеялись. Другие манстерские корольки увивались между ними, стремясь добиться внимания Бриана. Я ненавидела их – всех до единого. Со мной здесь разговаривала одна только Орла. Сейчас она стояла возле чертогов и во все глаза наблюдала за скоплением правителей – и в глазах этих не было ни единой мысли. Нет уж, оставаться здесь я не собиралась. У меня вызывала отвращение одна мысль о том, что придется провести среди этого сброда хоть миг.

Пора было убираться восвояси.

А раз уж я собралась покинуть Киллало, ничто не мешало мне проследить за Томасом. По крайней мере, так я смогу разузнать, где находится крепость Потомков, и сообщить об этом Малморде. Но как же незаметно выскользнуть из дуна? Если кто-то меня увидит, меня тут же силком утащат назад. А если я и сумею незаметно добраться до леса, Бриан пошлет за мной воинов с собаками, которые вмиг меня настигнут. Я взглянула на тропу, по которой умчался Фальк. Что ж, вероятно, старый друг все же мог мне сгодиться. Зная моего мужа, я понимала, что он непременно свяжет мое исчезновение с отъездом Фалька и, скорее всего, не пошлет за мной псов. Ему и в голову не придет, что я могла последовать за раненым монахом, а если он и додумается, то к тому моменту я давно успею найти тайную крепость и уплыть в Ленстер на корабле.

Впрочем, сперва нужно было дождаться наступления сумерек. В дуне гостило слишком много людей – целая сотня, если не больше, – и ворота неусыпно стерегли. Чтобы отсюда выбраться, мне нужно было как-то отвлечь обитателей Киллало.

Чтобы скоротать время, я отправилась во двор, где готовили пищу, и даже помогла Кринок нарезать овощи, а заодно засыпала Орлу утомительными поручениями. Когда зашло солнце, гостям предложили кубки с вином, и большинство из них отправилось пировать в чертоги.

– Схожу за другим плащом, – сказала я Кринок. – Орла принесла не тот, что надо.

Та рассеянно кивнула и умчалась в чертоги вместе с другими женщинами, которые несли гостям блюда. Вместо того чтобы идти к себе в покои, я незаметно подобралась к постройкам в дальнем конце дуна – как можно дальше от главных ворот. «Да, самое место», – решила я. Бегло осмотрев все дома, я сочла бывшее жилище Слойне наиболее подходящим для моего плана. Какое славное совпадение.

Дверь была открыта нараспашку. Мария по-прежнему хлопотала внутри: стаскивала простыни с кровати и несла их в таз с водой, стоявший в другой комнате. Рабыня, посмевшая не повиноваться своей королеве.

Подкравшись поближе, я закрыла дверь. Девчонка меня даже не заметила – слишком уж ее увлекла работа. Закрыв глаза, я призвала волшебный огонь, и в моей ладони зародилось крошечное пламя. Я осторожно подула на него, и язычки соскользнули с моих пальцев на соломенную крышу дома. Когда я сжала кулак, пламя в моей ладони потухло, а вот огонь на крыше все разгорался и разгорался.

Все так же осторожно я пересекла дун и спряталась за сторожевой будкой возле главных ворот.

Уже совсем скоро послышались первые крики. Кто-то за пределами стен завопил: «Пожар!» Вовсю валил дым, а языки пламени лизали балки и крышу дома. Если манстерцы не успеют вовремя потушить огонь, он переметнется на соседние постройки.

Стражники дружно метнулись к источнику переполоха, а остальные мужчины и женщины побежали к реке с котлами и ведрами.

Натянув капюшон, я выскользнула из дуна и поспешила в лес по тропе, ведущей на юг. Перед тем как высокие ольхи закрыли мне обзор, я в последний раз обернулась на Киллало. Никто из жителей даже не глянул в мою сторону: все были слишком заняты тем, чтобы усмирить пожар речной водой. На мгновение я задумалась, не заставить ли огонь взметнуться еще выше и разгореться так сильно, чтобы поглотить дун целиком. Впрочем, глядя на тропу, усеянную следами, я усмирила гнев. Я желала, чтобы воины Бриана привели Фалька живым. Если бы я спалила Киллало дотла, разъяренные манстерцы вполне могли расправиться с предположительным виновником на месте. Этого мне вовсе не хотелось.

Отвернувшись, я отправилась в лес по следам монаха и его спутниц. Своему жалкому муженьку и его семье я отомщу в другой раз.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Фоула

Пока Броккан спал, я решила прогуляться по окрестностям дуна. Заходящее солнце окрашивало затянутое облаками небо в темно-красные и золотые оттенки, и все эти цвета отражались в речной глади. Я давно уже не наблюдала столь умиротворяющей и живописной картины, но даже она не могла отвлечь меня от тревожных мыслей о Броккане.

Я гладила его по волосам, пока он не задремал, но отдавала себе отчет в том, что мои слова едва ли смогли унять его беспокойство. Когда мальчик смотрел на меня, он постоянно отводил взгляд. Я чувствовала переполнявшие его вопросы, которые он не хотел мне задавать. Мурха учил его защищать родных и близких, а я всегда говорила, что насилие – это ошибка. Сегодня Броккану впервые пришлось решать, к чьему совету прислушаться, и предсказания Мурхи сбылись: муки выбора разрывали его надвое.

Будь у меня выбор, я предпочла бы не лгать племяннику. Вокруг было и так слишком много лжи, а уж если Броккан действительно владел даром, ее станет еще больше. Впрочем, я не торопилась рассказывать ему о своих подозрениях. Вдруг я ошибалась? Ведь тогда он узнает о существовании мира, куда впоследствии ему будет навеки закрыт путь. Сперва я хотела обсудить все с Колмоном. Он уж наверняка сумеет распознать дар… А потом я смогу отвести Броккана в кранног Роунат. Если он действительно принадлежит к роду Потомков, у него получится ступить на потаенный остров, вновь увидеть мать и обнять ее.

Мысли о нашей встрече – о том, как мы с Роунат и Брокканом все вместе обнимем друг друга, – настолько захватили мое воображение, что я заставила себя дойти до дровницы, дабы от них отвлечься. Размышлять о несбыточном – верный способ разбить себе сердце. Нет, сначала следовало спросить совета у Колмона на ближайшем собрании. Думать о чем-то ином было слишком рано.

Вздохнув, я набрала дров и побрела обратно к дому. Этим вечером моя левая нога болела еще сильнее, а спина и вовсе отказывалась выпрямляться. Будь проклят Томас – и Гобнет вместе с ним. Мне было непросто ходить и без новых чар.

– Фоула! – В безветренном ночном воздухе послышался возглас Лукреции. Я выглянула за стену и увидела, что подруга уже подходит к моему ро. Сгущались сумерки. Солнце почти исчезло за горизонтом, но я по-прежнему без труда могла распознать Лукрецию и ее яркий фартук.

– Я хотела тебя кое о чем попросить, – произнесла она, опустив подбородок на стену.

– О чем же? – улыбнулась я. – Для тебя я сделаю что угодно.

– Как бы ты не запела по-другому, когда я тебе расскажу.

– Не запою.

В ее карих глазах мелькнули озорные огоньки, а губы, казалось, готовы были расплыться в ухмылке.

– Повезло тебе, что я хорошая подруга, а то попросила бы у тебя такое, что ты оказалась бы по уши в беде.

– В том-то и дело. Я знаю, что ты слишком хорошая для подобных розыгрышей.

Лукреция рассмеялась, но вскоре на ее лице промелькнула тень. Значит, за этими шутками все же скрывалось нечто серьезное.

– Ну же, рассказывай. Что мне надо сделать?

– Король Бриан попросил меня приготовить ванну для королевы Гормлат перед началом праздника, а ей подавай цветочные ароматы. Ты мне поможешь?

– Я королеве не нравлюсь.

– Да она тебя толком не знает. Ты же только вчера вернулась.

«Да, но это не первая наша встреча», – подумала я. Я еще никому не рассказывала о том, как Гормлат обращалась со мной в Дублине после битвы при Гленмаме. Возможно, это было и к лучшему, но лгать подруге я не хотела. Вся эта ложь уже порядком мне надоела.

– После битвы при Гленмаме она приказала мне никогда к ней больше не прикасаться. Это все из-за моих шрамов. Когда она смотрит на меня, ее охватывает… невероятное отвращение. И я ее не виню. Многие находят мою внешность слишком отталкивающей. А раз она не желает, чтобы я до нее дотрагивалась, ей не понравится и то, что я собрала цветы для ее ванны.

– Может быть, стоит попробовать? Уверена, когда она узнает тебя получше, то поймет, какая ты добрая… и чудесная. – Лукреция прошла через калитку и обхватила мои ладони своими. – Пожалуйста. Ты же обещала помочь. Скорее всего, она на тебя и сорвалась-то из-за того, что ее огорчил исход битвы.

Я бы согласилась с подругой, не поймай я на себе сердитый взгляд королевы, когда заходила в чертоги вместе с Томасом. Впрочем, глядя в полные мольбы глаза Лукреции, я не знала, как отказать ей после всего, что она для меня сделала.

«Обиды – это гнойник, который лучше вскрыть как можно скорее». Не эти ли слова произнес Мурха? Если уж он сумел отложить сомнения в сторону и предложить руку дружбы воинам, которые на него напали, то и я вполне могла вести себя вежливо с королевой, не скрывавшей своего отвращения.

– Ну что, какие цветы ты… – Лукреция осеклась на полуслове. Чуть повернув голову, она тревожно уставилась сначала на свой дом, а затем – на дун.

– В чем дело?

Она нахмурилась и покачала головой:

– Ты не чувствуешь запах?

– Э… Да, чувствую.

К темнеющему закатному небу прямо над Киллало взметнулось черное облако дыма. А потом и еще одно.

– Кажется, с готовкой давно уже закончили, – пробормотала Лукреция.

Внезапно я разглядела за деревянными столбами дуна рыжий отблеск пламени.

– Смотри! Кто-то не уследил за костром. – Я схватила ведро для воды и заковыляла вверх по склону так быстро, как только могла, крича во весь голос: – Пожар! Пожар!

Кринок и Подрик выбежали на улицу из своего ро.

– Пожар! – громогласно возопил Подрик, и его могучий голос услышали обитатели дуна. Стражники у ворот немедленно подхватили клич. Повсюду послышались крики, мольбы о помощи и просьбы поскорее нести воду. Гости выскочили из чертогов: женщины столпились у ворот дуна, а мужчины помчались к реке с пустыми ведрами, мисками и котлами.

Лукреция нагнала меня, сжимая в руках свое ведро, и мы поспешили вверх по склону к входу в дун.

– Мама! – На полпути нас встретила Фелиция. – Говорят, что загорелся дом Слойне.

Лукреция крепко обняла дочь:

– Не волнуйся, девочка моя. Это же просто дерево да прутья. Дом можно построить заново. Позови сестру: давно пора ужинать.

– А ее здесь нет. Я думала, что она уже дома.

Лукреция тотчас перевела взгляд на женщин, стоявших возле ворот.

– Мария! – громко позвала она, но ей никто не ответил. – Где моя дочь? – Она помчалась к дуну, расталкивая королев в меховых накидках. – Мария! Где ты, Мария?

У Орлы задрожали руки, и она ахнула:

– Ее же послали убираться в доме Слойне!

Повисла тишина. Женщины посмотрели сначала друг на друга, а потом перевели взгляд на Лукрецию.

– Мария! – вскричала та и ринулась к воротам, отбиваясь от женщин, которые пытались ее удержать.

– Мужчины ее отыщут, – уверяла одна.

– Там слишком опасно! – кричала другая.

Лукреции не было дела до опасности, и доверять спасение своей дочери кому-то другому она тоже не собиралась. Я прекрасно понимала, что двигало ею в этот миг. Пусть даже угнаться за подругой мне было не под силу, я все равно заковыляла за ней к дальней стене дуна.

В воздухе висели густые черные клубы дыма, а на крыше дома Слойне танцевало рыжее пламя. Полностью поглотив сухую солому, огонь переметнулся на дверной косяк и столбы на заднем дворе.

Лукреция подбиралась все ближе и ближе к горящему дому, заслоняя лицо ладонью от гибельного жара.

– Мария! – кричала она. – Мария.

– Назад! – завопила я и оттолкнула подругу в сторону. Правая опора двери рухнула под низкий гул горящего дерева. Вслед за ней упали сама дверь и соломенный козырек над крыльцом. Ослепительно-яркое пламя не унималось.

– Мама… – Из дома до нас донесся слабый зов.

Я заглянула внутрь через открывшийся дверной проем и с ужасом обнаружила, что Мария сидит в дальнем углу комнаты, обхватив себя руками. Шипящее бушующее пламя у входа в дом грозилось совсем скоро метнуться и к ее убежищу. По лицу девушки, перепачканному сажей и пеплом, вовсю текли слезы, а дым валил все сильнее и сильнее.

– Мама! – прохрипела она. – Мне отсюда не выбраться.

Лукреция набрала воздуха в грудь, явно собираясь ворваться в дом через объятый пламенем дверной проем, чтобы вызволить дочь.

– Стой! – Я схватила ее за руку, а затем быстро окунула свой плащ в ведро, чтобы он пропитался водой. – Сначала надень вот это.

– Скорее! – вскричала Лукреция, не сводя глаз с дочери. Огонь разгорелся с такой силой, что ей пришлось шагнуть назад. – Фоула, быстрее!

Она протянула руку, чтобы забрать плащ. Я вынула его из ведра и встряхнула, чтобы расправить мокрую ткань, но подруге не отдала.

«Я сама это сделаю», – решила я.

В отличие от Лукреции, которую ждали тяжелейшие, если не смертельные ожоги, я могла исцелиться, выбегая из дома.

И я помчалась вперед.

– Нет! – ахнула Лукреция, хватая меня за запястье.

– Да. Я и так вся в шрамах.

Я уже собралась было обернуть плащом плечи, как кто-то вырвал его у меня из рук. Обернувшись, я увидела Колгу. Он обмотал мокрую ткань вокруг своего тела и ринулся к горящему дому прежде, чем мы с Лукрецией успели что-либо возразить. Колгу изо всех сил оттолкнул в сторону упавшую балку и вбежал внутрь. Сквозь клубящийся дым я увидела, как он оборачивает влажный плащ вокруг Марии, поднимает ее над горящей соломой и мчится к выходу, закрывая ее от пламени собственным телом.

Колгу вырвался наружу через развалившийся дверной проем, кашляя и отплевываясь. Он бережно опустил Марию на землю у наших ног, и рыдающая Лукреция тут же заключила старшую дочь в объятия. В этот момент до нас добежали два десятка стражников с ведром в каждой руке. Они принялись тушить соседние постройки и сам дом Слойне. Вскоре прибыли и другие: владыки Манстера, воины, юноши из Киллало.

Мало-помалу ведрам с водой удалось усмирить ненасытное пламя, и оно отступило, оставляя после себя лишь дым и тлеющий пепел, возносящийся к небу.

– Лукреция. Мария. – К нам подошел король Бриан и заключил обеих женщин в объятия. – Вы не пострадали?

– Нет. – Мария покачала головой, по-прежнему не в силах унять трясущиеся руки. – Меня спас Колгу.

Король Бриан крепко обнял Лукрецию, проводя мозолистыми ладонями по ее темным кудрям.

– Слава Господу. – Он повернулся к юноше, который не отходил от Марии ни на шаг: – Благодарю тебя, Колгу. Мы никогда не забудем твою отвагу.

Лукреция, по-прежнему державшая дочь за руку, даже не улыбнулась.

– Ничего бы не получилось без Фоулы и ее смекалки, – заметила она. – Если бы она не намочила плащ, Колгу и Мария обгорели бы, когда выбегали из дома.

Король Бриан с улыбкой взглянул на меня:

– Вот уже второй раз я остаюсь у тебя в долгу, Фоула. – Он огляделся по сторонам, ища ответы на терзавшие его вопросы. – Как же это произошло? Ты ведь совсем недавно была внутри. Может быть, там горели свечи?

Я покачала головой:

– Когда я помогала гостям, было еще светло.

– Точно? – встрял отец Маркон. – Уверена, что сама ничего не зажгла?

– Она уверена, – перебил его Мурха. – И я в этом уверен, потому что тоже заходил в дом Слойне. Никаких свечей там не было.

– Тогда как же начался пожар? – Взгляд Бриана упал на три огромных костра перед чертогами, на которых перед пиром жарили оленину и баранину, но они уже едва тлели. – Быть может, ветер подхватил горящую растопку и бросил ее на крышу, – задумчиво пробормотал он и повернулся к Кринок: – Отныне костры для готовки должны стоять еще дальше от домов. Нельзя допустить, чтобы подобное случилось снова. Не будь в дуне столько гостей, которые помогли нам принести воду, мы бы не успели справиться с пожаром.

Кринок согласилась, а Орла поспешно исчезла в толпе, чтобы передать указ короля другим женщинам Киллало. Остальные мужчины и женщины постепенно разошлись: кто-то вернулся в чертоги, а кто-то продолжил наблюдать за обгоревшими руинами дома издалека.

Бриан и Мурха же по-прежнему оставались на месте и вполголоса что-то обсуждали.

– Ушла? – расслышала я ответ принца, а потом он вновь прислушался к отцу. – Тогда я немедленно отправляюсь в путь. Возьму с собой Оху и Кассера, а Тейг пусть останется тут.

Бриан кивнул и повернулся к гостям, задержавшимся возле пожарища, умоляя их вернуться в чертоги. Мурха направился к конюшням, глядя себе под ноги с глубоко задумчивым видом. Его пальцы сжимали бедро в том месте, где совсем недавно гноилась отравленная рана. Значит, она все еще причиняла ему боль? Или же принца терзал призрак сражения при Гленмаме?

– В чем дело, Фоула? – спросила Кринок, проследив за моим взглядом, но к тому времени Мурха уже давно скрылся в сумерках.

– Все хорошо.

– Я просто подумала, что этот пожар заставил тебя вспомнить о плохом. – Она провела пальцами по своей левой щеке – в том самом месте, где мою кожу украшали изогнутые линии шрамов. – Должно быть, тебе было трудно смотреть, как Мария томится в плену у пламени.

Я осторожно провела по узловатым отметинам, покрывавшим левую половину моего лица. В Киллало я всем рассказала, что получила эти ожоги во время пожара в Ласке. На самом деле я нашла у алтаря сгоревших заживо монахинь, которых заперли внутри пылающего монастыря Ситрик Шелкобородый и его воины, а потом позаимствовала эту историю, чтобы объяснить шрамы, оставленные чародейством Гобнет. Теперь мне казалось, что я поступила неправильно, воспользовавшись чужой трагедией.

– Нет, я просто рада, что Мария сумела спастись. Как же отважно Колгу бросился ей на выручку!

Кринок улыбнулась мне, явно радуясь, что я не пустилась в беспомощные рыдания.

– Да, он настоящий храбрец. Как раз поэтому я к тебе и пришла. Колгу обжег руки и плечи, когда убирал балку с прохода. Он утверждает, что ничего не болит, но мне эти ожоги не нравятся.

Я последовала за ней к Марии и Лукреции, которая по-прежнему не отходила от дочери ни на шаг. Колгу с друзьями стояли неподалеку. Незнакомый мужчина постарше бережно омывал руку юноши водой, хотя внимание самого Колгу было полностью посвящено Марии.

– Кринок говорит, что ты обжег руку, – сказала я. – Можно взглянуть?

Колгу протянул было руку, но его старший товарищ поспешно оттолкнул его:

– Нет, с ним все хорошо. Помощь нам не нужна.

– У меня есть мазь от ожогов, – заверила я, протягивая руку. – Обещаю, больно не будет. Я просто хочу взглянуть, насколько все плохо.

Колгу, однако, сделал еще один шаг назад и прикрыл рану ладонью. Его спутник отшатнулся вместе с ним. Кринок уставилась на мужчин, а потом влепила тому, что постарше, звонкую оплеуху.

– Что за глупцы! Разве король Бриан впустил бы Фоулу в свой дом, будь она и впрямь прокаженной?

– Прокаженной? – нахмурилась я.

Лукреция цокнула языком:

– Это почему же вы такое думаете про нашу Фоулу?

– Но ведь королева Гормлат сказала, что у вас проказа, – ответил спутник Колгу. – Она говорила, что и священники того же мнения.

– А… – Я изо всех сил надеялась, что мой голос не дрогнет. – Нет, это следы от пожара. Я знаю, на что это похоже, но проказа здесь ни при чем.

– Тогда почему королева приказала Марии убраться в доме после того, как ты туда зашла? И почему Мурха с ней согласился?

Кринок снова шлепнула дядюшку Колгу по уху.

– Фоула живет с нами уже полгода. Она помогла вылечить моего сына и половину местных. Проказой никто из нас не заразился.

Судя по выражению лица ее собеседника, убедить его полностью Кринок не удалось. Впрочем, он все же опустил глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Мои легкие вмиг опустели, а к горлу подступила тошнота. Мне пришлось прикусить язык, чтобы не поддаться охватившим меня чувствам. Значит, королева приказала Марии убраться в доме… потому что туда заходила я? И Мурха с ней согласился?

Я опустила руки и шагнула назад:

– Если передумаете, приходите ко мне в ро, и я дам вам мазь от ожогов. – Я взяла Марию за руку. – Рада, что с тобой все хорошо.

Мария обвила меня рукой и поцеловала в щеку:

– Это я должна тебя благодарить.

– Вовсе и нет.

– Увидимся сегодня на пиру?

Я кивнула.

Колгу и его дядюшке явно было не по себе: либо оттого, что ко мне прикоснулась Мария, либо оттого, что они начали жалеть о своих словах. Впрочем, оставаться в дуне и узнавать, в чем именно было дело, я не собиралась. Развернувшись, я зашагала в сторону своего ро, опустив голову: сначала – едва переставляя ноги, а затем – все быстрее и быстрее.

Это казалось несусветной глупостью, но я никак не могла остановить слезы, ручьями струившиеся по моим щекам. Когда я добралась до дома, все мое тело содрогалось от рыданий, и любой мог увидеть боль, искажавшую мое лицо.

ЛЕС К ЮГУ ОТ КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

«Чертовы боги меня ненавидят».

Этой холодной влажной ночью над землей висел такой густой туман, что я и помыслить не могла о том, чтобы идти быстрее. Я знала, что собаки скоро меня отыщут. Эта картина мелькала у меня перед глазами, точно толстые пряди из лошадиного хвоста, которые я вплела в свои волосы. Сначала меня настигнут гигантские зубастые волкодавы Бриана и повалят огромными лапами на грязную землю – прямо в замерзшие лужи. Потом меня схватят его воины и утащат обратно в Киллало.

Собаки меня тоже ненавидели – пусть и не так сильно, как я ненавидела их.

По крайней мере, я не мерзла, хотя поблагодарить за это я должна была вовсе не богов, а собственную мать. У фоморской крови были свои преимущества: например, она даровала мне тепло, природу которого я не могла объяснить. Я никогда в жизни не чувствовала холод так, как окружавшие меня люди.

«Впрочем, я никогда не испытывала и подобного жара…»

Этой ночью все ощущалось совершенно иначе. Мои пальцы горели так, словно пламя плясало на моей собственной коже. В чем же дело? Я чувствовала нечто подобное, когда подожгла корабль Харальдссонов, но то был лишь отголосок невероятного жара, охватившего меня сегодня. Неужели причина крылась в том, что я бесстрашно и безрассудно применила колдовской огонь? С каждым биением сердца кровь быстрее мчалась по моим венам, пылая и обжигая меня изнутри. Впрочем, я чувствовала и что-то еще… Описать это словами было невозможно. Не могущество и не силу, но… нечто вроде уверенности. Я использовала дар, с которым родилась, и он помог мне добиться своего.

Это пламя, охватившее меня изнутри, помогало мне пробираться через темный лес в неверном лунном свете, который едва пробивался через голые ветви деревьев. Порывы ветра то подталкивали меня в спину, то норовили замедлить мой шаг. Через несколько часов мои ноги уже дрожали от усталости: я не привыкла к пешим прогулкам на такие внушительные расстояния и знала, что, будь мне еще и холодно, я бы давно отказалась от этой затеи. Несколько раз я раздумывала о том, чтобы избавиться от плаща – плотной меховой накидки, в полы которой для защиты от ветра были вшиты тонкие металлические стержни. Впрочем, несмотря на внушительный вес плаща, я не осмеливалась с ним расставаться: в любой момент мог начаться дождь, а влаге фоморская кровь противостоять не могла. Я упрямо ковыляла дальше.

Как же я ненавидела свою жизнь – от начала и до конца. Я знала, что она окажется несчастной, еще когда Малморда впервые рассказал мне о будущем браке. Глубоко внутри я понимала, что стану узницей – игрушкой в чужих руках. Сначала мною пользовалась мать, потом – Амлаф, затем – Ситрик, а теперь – и Малморда. Будь я проклята, если позволю Бриану Бору стать следующим. Я дала себе клятву отныне и навеки взять судьбу в свои руки и навсегда покинуть это ненавистное захолустье. Если мне удастся найти монаха – что ж, тогда я исполню последнюю просьбу матери и помогу брату, но после этого все будет кончено. Моя жизнь будет принадлежать только мне – и никому другому.

Мое воображение услужливо рисовало пейзажи, по которым разгуливали испанские герцоги и итальянские графы – красавцы, разодетые в шелка и драгоценности. В этих далеких краях небо не мочилось людям на головы чуть ли не каждый день. Однажды моя мать жила в Тоскане: она заверяла меня, что воздух аж дрожал от жары. Я мечтала оказаться там, где воздух пылал еще сильнее, чем я сама.

Впрочем, для начала неплохо было бы выбраться из этого леса.

Поскользнувшись в луже болотистой жижи, я сосредоточилась на своей цели. Покинув Киллало, через два часа монах и его спутницы сошли с тропы, которая пролегала рядом с рекой, и повернули на запад. Тяжелая поступь безъязыкой монашки оставила в грязи четкие следы. Они уж точно направлялись не в Байле-Уирне: поэтому-то мне и приходилось теперь вслепую продираться через этот бесконечный лес. Мать всегда говорила, что потомки Туата Де Дананн – все до единого пройдохи и лгуны. Впрочем, сейчас это уже было не важно. Я шла по их следу, и у меня не было сомнений, что с каждой мгновением и с каждым часом я подбиралась к ним все ближе. Странное назойливое чувство в животе призывало меня держаться от них подальше, но я не желала к нему прислушиваться. В отличие от брата я знала о храбрости не понаслышке.

Вскоре ветер приволок густое облако, которое начало наползать на луну, и я лишилась даже ее скудного света. Я замерла на месте, боясь сделать и шаг по незнакомой земле. К счастью, я заметила старый дольмен, окруженный каменным кругом, и успела добраться туда как раз перед тем, как луна скрылась за облаками. По крайней мере, здесь можно было спрятаться от ветра и передохнуть. Впрочем, я пожалела о своем решении, как только остановилась возле огромного валуна перед входом в старый могильник. Мать часто рассказывала мне истории о дольменах. Легенды гласили, что некоторые из них возвели древние короли Туата Де Дананн. Она утверждала, что там пролегают врата, ведущие в их иномирье. Внезапно на меня нахлынул страх: я ведь очутилась невесть где и совсем одна. «Что ж, немного передохну, и снова в путь…»

– Ты видел мальчика?

Внезапно тишину разрезал женский голос. Он принадлежал красавице-монахине, вот только теперь она на кого-то кричала. Где же они? Далеко ли от моего убежища и в какой стороне? Я лизнула кончик пальца и подняла его вверх. Дул западный ветер.

Едва осмеливаясь дышать, я выбралась из-за каменного столба и поползла по земле, пока не оказалась у монолита на западной стороне круга. «Чуть ближе… чуть ниже…»

– Да, Гобнет, я его видел, – ответил низкий и спокойный мужской голос. Томас. – Он похож на Роунат не только внешне. Еще он столь же дикий и неуправляемый.

– Это не важно. Не стоит о нем волноваться. – Красивая монахиня, Гобнет, по-прежнему говорила слишком громко и явно сердилась, хотя я понятия не имела, что за Роунат они обсуждали.

Я подобралась еще ближе и спряталась за широким и высоким камнем, который в самый раз подходил для укрытия. Высунувшись из-за него, я увидела, что впереди зиял крутой обрыв: соступив с него по незнанию, я бы наверняка переломала себе ноги. Я осторожно подобралась ближе и взглянула вниз. Под двадцатифутовым обрывом скрывалось небольшое огороженное укрытие, которое прятали от ветра и любопытных взглядов густые заросли утесника и могучие деревья.

В центре горел костер, над которым висел небольшой котелок. Его содержимое мешала миловидная монашка, качая головой и что-то бормоча себе под нос.

Свою безъязыкую спутницу они привязали к дереву на другой стороне костра. Значит, она была пленницей? Монашка неподвижно лежала на земле. Ее грудь размеренно вздымалась и опускалась, но голова покоилась под таким углом, словно пленница намеревалась не заснуть, а подслушать разговор спутников. Я осознала, что должна вести себя осторожно. Малейший шум – кашель или шелест павшей листвы под ногами – обязательно привлечет ее внимание.

Я улеглась поудобнее и вновь посмотрела вниз. Мои глаза уже привыкли к скудному освещению, и я увидела, что Томас сидит возле костра на поваленном стволе. Гобнет подошла к нему и уселась рядом.

– Зачем ты заговорил с ней о будущем? – спросила она. – Ты же знаешь, какая она нервная. Мальчик просто хотел ее защитить.

– Он на меня так налетел, что я потерял сознание и сломал по меньшей мере три ребра. По крайней мере, она меня быстро исцелила, – заметил Томас, ощупывая бока. – Она явно подозревает, что у него есть дар, – как и я сам, – но делиться со мной этими подозрениями не пожелала. Интересно, что еще она от меня скрывает.

– Да… нужно хорошенько обдумать, как поступить с мальчиком. Быть может, ты и прав. Пусть сейчас это и кажется невероятным, подчас наша кровь удивляет даже самых сведущих Потомков. Возможно, наши дары угасают не так быстро, как ты думаешь.

– К чему это простодушие, Гобнет? – фыркнул он. – Одна ласточка весны не делает.

Разглядеть выражение лица монашки я не смогла: она опустила голову. Внезапно она вскочила, и я осторожно отползла от края обрыва.

– Мне нужно размять ноги и подумать.

Она сбросила платье, подставляя бледную кожу и светлые волосы золотым отблескам костра. Впрочем, к Томасу она не подошла, а ведь я уже решила, что наблюдаю попытку соблазнения. Вместо этого шея монашки вытянулась, ее ноги и руки стали тоньше, а спина изогнулась. Мгновением позже вместо прекрасной женщины на поляне стояла грациозная олениха, которая тотчас же умчалась вглубь леса. Я прижалась спиной к камню, пока не стихли последние ее шаги.

Я едва могла поверить собственным глазам. Да, древние легенды гласили, что такое возможно: якобы одна из ведьм Туата Де Дананн обратила мать Финна Маккула в олениху. Наблюдать же подобное превращение воочию было невероятно. Значит, красавица-монашка была ведьмой, да еще и могущественной.

«Нужно убираться отсюда. Вдруг она обнаружит меня, когда вернется?»

Высунувшись из-за камня, я решила подождать удобного случая – например, когда кто-либо из двух оставшихся Потомков зашумит. Какое-то время монах и безъязыкая ведьма хранили молчание: она все еще притворялась спящей, а он задумчиво ковырял костер веткой.

Так кем же он был? Уж точно не воителем, если его сумел опрокинуть на землю какой-то мальчишка.

Узница наконец подняла голову:

– Тебе ведь все равно не победить.

Я напрягла слух, высунув голову над обрывом, насколько хватало смелости. Неужели безъязыкая монашка заговорила?

Она откашлялась и приподнялась, прислоняясь к стволу. Все это время она не сводила глаз с Томаса.

– Совет тебе больше не доверяет. Остальные хранители даров считают, что ты ведешь нас по опасной дорожке.

Да, говорила действительно она. Почему же она притворялась, будто у нее нет языка?

– Как скажешь. Быть может, тебе легче в это верить, – процедил Томас.

– Мне ничуть не легче, и тем не менее это – правда.

Томас выпрямился и бросил в огонь еще одну ветку.

– Нет, Эйлиш. Тебе страшно, – произнес он. – Ты нарушила наши законы и поплатишься за это, когда предстанешь перед судом. Тебя ждет смерть или отказ от дара. Что же предпочтешь ты?

Томас подошел к пленнице поближе. Я сразу поняла, что эти двое терпеть друг друга не могли и не доверяли ни единому слову, сказанному другим. Мне стоило бы воспользоваться моментом и сбежать.

– Отказ от дара, не правда ли? – мрачно предположил Томас. – Позволь тебя заверить: я не разрешу тебе остаться в крепости. Не надейся и уйти оттуда, сохранив при себе воспоминания о Потомках.

– Тебе запрещено поить своими зельями сородичей, Томас.

– Но ведь ты уже не будешь Потомком, верно? Я изгоню тебя из крепости, и ты потеряешь все. Способности, семью и даже знание о том, кто ты на самом деле.

Эйлиш едва слышно рассмеялась. Я осторожно начала отступать от обрыва.

– Ох, Томас, Томас. Отчего же ты настолько одержим мыслями о том, что женщины-Потомки делят ложе со смертными?

На мгновение замерев, я неслышно вернулась на прежнее место.

– Это я-то одержим? – фыркнул Томас. – Говорят, вы с королем Коннахта ни на миг друг от друга не отлипали.

– Кто говорит? Твоя мерзкая ворона?

Томас не шевелясь смерил Эйлиш пристальным взглядом.

– Смертные нас не достойны. Это невероятно омерзительные существа. Зачем ты так поступила? – спросил он жестким бесстрастным голосом.

– Я тебе уже сказала: я ни в чем не виновата.

Томас не ответил, и Эйлиш улыбнулась:

– Но… если, как ты утверждаешь, смертные действительно нас не достойны, почему же ты оставил любимую женщину наедине с…

– Я отправляю наблюдать за смертными немало Потомков, – рявкнул Томас. – И они, в отличие от тебя, способны сдерживать свои низменные порывы. В дуне короля Бриана она ни у кого не вызывает подозрения, а вот ты нажила себе немало врагов. Уже это говорит само за себя.

– Я не спала с королем Каталом мак Конхобаром.

Томас оперся на дерево, к которому привязали Эйлиш, достал бурдюк с водой и медленно отпил из него. Затем он протянул бурдюк пленнице, но та покачала головой.

– Пей. Мы остановились совсем ненадолго, а впереди еще длинный путь.

Эйлиш неохотно взяла бурдюк, сделала несколько жадных глотков и вернула его Томасу.

Пора было уходить. Ведьма-олениха могла вернуться в любой миг. Тем не менее я была не в силах оторвать глаз от Томаса. Теперь я точно знала, что он был Потомком, а значит, именно он желал смерти моему единоутробному брату Раулю. Томас выглядел таким безмятежным и спокойным… Было сложно поверить, что этот человек был способен на убийство. Пусть даже Рауль пал от руки моей матери, именно Потомки явились оборвать его жизнь. Возможно, убийство было поручено не этому Томасу, ведь мать говорила, что Потомков тогда было двое. Вторым был темнокожий монах с длинными волосами, заплетенными в косы.

Томас потер переносицу:

– Значит, ты ни о чем не просила короля Катала?

– Когда он спрашивал моего совета, – ответила Эйлиш, – я умоляла его избрать мирный путь. Этот совет я дала бы любому мужчине и любой женщине.

– Так ты признаешь, что пыталась влиять на его решения?

– Ничего подобного я не признаю. Когда Катал просил моего мнения, я им делилась и всегда ратовала против войны. Ничего кроме.

– Но ведь ты желала его, не так ли?

– Да. – Эйлиш прижала палец к губам, округлив глаза. – Что же ты налил в эту воду, друид? Отвар истины?

Томас настороженно взглянул на пленницу:

– Конечно же, нет.

Та скривила губы:

– Тебе не позволено поить Потомков зельями без их разрешения, а я – все еще Потомок, нравится тебе это или нет. И часто, интересно, ты нарушаешь собственные правила? Обязательно задам этот вопрос, когда предстану перед Советом.

– И кто тебе поверит?

Эйлиш прислонилась к дереву, натягивая веревку на запястьях. Ее привязали достаточно туго, чтобы кожа возле кистей рук покраснела. Мать многое рассказывала мне о Потомках, но я никогда не слышала о подобных междоусобицах в их рядах.

– Того, в чем ты призналась, уже достаточно, чтобы тебя сочли виновной.

– Это ты подстрекаешь остальных к жестким мерам. Когда Совет выберет другого верховного друида, никто меня виновной не признает.

Томас нахмурился.

– Хочешь ты или нет, Томас, но это случится. Тебе сошел с рук процесс над Роунат, но если ты попытаешься изгнать меня, а тем более убить, никто не согласится с таким решением. Все и так думают, что ты слишком охоч до власти. Даже те, кто однажды считал тебя другом, уже увидели, что ты сбился с пути. Ты куда больше времени проводишь с книгами и свитками, чем с народом, предводителем которого себя называешь.

– Твоя бабушка наговорила тебе слишком много лишнего.

– Так думают все, а не только Аффрика. Источником нашего могущества были не сокровища, а свободная жизнь на ирландских просторах. Мы сосуществовали со смертными и помогали им – вот откуда мы черпали силу. А теперь мы скрываемся от них уже столько времени, что наши дары начинают угасать.

– Держи свой язык за зубами.

– О нет, – настойчиво продолжала Эйлиш. – Ты же сам снял колдовскую цепь с моего языка и заставил выпить зелье истины – будь так добр выслушать мою истину. Когда мы вернемся в крепость, бабушка выступит перед Советом и призовет Потомков снять с тебя полномочия верховного друида, а Гобнет – лишить звания верховной ведьмы.

– И кем же вы собираетесь нас заменить? – Томас закатил глаза.

– Я стану верховной ведьмой, а Эхна – главой друидов.

– Эхна! – фыркнул Томас. – Да он хорошего зелья не сварит, даже если на кону будет стоять его жизнь. У тебя нет и половины способностей, подвластных Гобнет, а кто станет хранительницей ведьм, если не ты? Скольким из них ведомы чары перевоплощения? Половине? Четверти? – Он сделал глубокий вдох. – А если ты и добьешься своего, как ты поступишь? Неужели позволишь Потомкам вновь жить среди смертных? Влюбляться в них и сражаться в их войнах? Убивать наших сородичей во имя народа, который нас не достоин?

– Я дарую нам свободу. Не будет больше никакого Совета и никаких законов. И сокровища мы не тронем, чтобы все позабыли об их существовании. Мы остались в этом мире не затем, чтобы властвовать над смертными, а чтобы им помогать. Что же касается мальчишки… Ты и дальше будешь утверждать, будто наши дары угасают из-за кровосмешения с… как ты там выразился… народом, который нас не достоин? Этот мальчик – воитель.

Высказав все, что собиралась, Эйлиш умолкла. У меня голова пошла кругом. Что за сокровища они обсуждали и какого мальчика они имели в виду? Видимо, кого-то из смертных, но, насколько я понимала, смертным были неподвластны дары Туата Де Дананн. Так или иначе, слова Эйлиш стерли насмешливую ухмылку с лица Томаса. Что там еще они обсуждали? Значит, за королем Брианом по поручению Потомков наблюдала некая смертная, которую никто ни в чем не подозревал…

– Ты действительно хочешь распустить Совет? – Томас нахмурил брови. – Уничтожить все, ради чего трудились наши предки?

– Они трудились ради того, чтобы мы жили вместе, а не ради власти, которой сейчас одержим Совет. – Эйлиш взглянула Томасу в глаза. – Ты ведешь себя так, словно ты – наш король. Но зачем же все это? Да, мы следим за смертными, но на самом-то деле ничем им не помогаем.

– Мы помогаем тем, кто…

– Это пустяки, – перебила она. – Ты считаешь, что таким образом способен повлиять на смертных, но это не так. Они уже не верят в Туата Де Дананн. Они веруют в нового Бога и скоро окончательно позабудут о нашем существовании.

– И ты этого желаешь?

Эйлиш кивнула:

– Я желаю, чтобы мы наслаждались жизнью, Томас. А не тратили ее впустую в затхлой крепости, цепляясь за легенды о давно покинувших нас предках.

Томас пристально поглядел на нее, а затем неспешно достал кинжал с тонким и острым клинком. Он превосходил длиной боевой нож викингов, но уступал мечу. Эйлиш отшатнулась, насколько позволяли тугие путы.

– Убери.

– Туата Де Дананн, – произнес Томас, – оставили этот кинжал нашим предкам, когда отправились в иномирье по воле сыновей Миля. То был последний их дар своим детям. Клинок зачарован таким образом, что любой Потомок, желающий стать смертным, может исполнить задуманное.

– Я знаю, что это за кинжал, Томас. Убери его.

– Как по-твоему, сколько наших сородичей воспользовалось его чарами?

– Если верить легендам, всего один.

– Неправда. Им пользовались многие, пусть это произошло и задолго до наших дней. Сначала Потомки влюблялись в смертных, а после того, как те умирали, уже не могли представить жизни без возлюбленных и пронзали собственные сердца, чтобы клинок отнял у них дар и долголетие.

– Почему ты взял его с собой?

– У нас немало врагов, Эйлиш.

– Все фоморы уже мертвы, Томас.

– Это верно. Но у нас есть враги и кроме них. Ты – наш враг, Эйлиш. Ты правда веришь, что нужно отпустить Потомков из крепости и позволить им забыть, кто мы на самом деле?

– Все лучше, чем торчать взаперти в крепости до самой смерти.

– Ты еще молода, Эйлиш. А вот я помню дым и пепел, войну и охваченные пламенем королевства. Я помню, как фоморский огонь убивал нас и обжигал смертных. Лишь мы одни мешали врагу поработить их. И как же они нас отблагодарили? Никак.

Эйлиш с усилием поднялась на ноги и прижалась спиной к дереву.

– Убить меня собираешься? – Одарив Томаса испепеляющим взглядом, она плюнула ему под ноги. – Да у тебя кишка тонка. И так было всегда.

– Отнюдь. – Томас шагнул ближе. – Я убил немало наших врагов. Рауль Нормандский был далеко не первым.

Когда я услышала имя брата, у меня затряслись руки. Рауль, любимчик матери. Я уже догадалась, что несколько лет назад она говорила именно о Томасе, но теперь знала это наверняка. Он сделал еще шаг к Эйлиш, но ведьма не дрогнула.

– Убьешь меня, – прошипела она, – и сам окажешься одной ногой в могиле.

– Я расскажу остальным, что ты сбежала, убоявшись наказания за свои проступки.

– Бабушка знает, что я бы никогда так не поступила.

– На что только не способны люди, когда им голову кружит туман любви. – Одним внезапным резким движением Томас вонзил кинжал ей в сердце. – Ты не заслуживаешь умереть одной из нас. Если ты настолько любишь смертных, то и погибель встретишь, как подобает их роду.

По платью истошно кричащей пленницы струями полилась кровь, а из раны сочилась странная белая дымка. Томас вынул клинок, и Эйлиш прижала ладонь к кровоточащему сердцу.

– Его… б-больше нет, – выдавила она. – Моего д-дара.

Мотая головой, она потянулась к деревьям, а Томас все не сводил с нее внимательного взгляда. Я увидела, как блеснуло серебро: друид достал из рукава еще один кинжал – обычную стальную поделку смертных. Покрепче обхватив рукоять, он вонзил клинок пленнице в бок.

Томас наблюдал, как Эйлиш безжизненно сползает к подножию дерева, и когда он осознал, что все кончено, из его глаз потекли слезы, а тело его содрогнулось. Он едва успел сделать пару широких шагов, как его стошнило. Нет, Эйлиш не ошибалась: этот человек едва ли был заправским убийцей. И тем не менее он решился на этот поступок.

Оправившись от потрясения, Томас вытер губы, а затем подполз к большому булыжнику и спрятал под ним клинок Туата Де Дананн. Медленно поднявшись на ноги, он, почти не дыша, огляделся по сторонам, вслушиваясь в лесную тишину.

Затем он поднял кинжал смертных трясущейся рукой и с резким вздохом порезал себе руку. Из свежей раны тотчас хлынул ручей крови.

– Гобнет! – вскричал он, прерывисто дыша. Вонзив клинок обратно в рану, которую он сам же и нанес Эйлиш, Томас помчался вглубь леса. – Гобнет! На помощь!

Я уставилась на труп молодой ведьмы. Ее тело было окутано белой дымкой, которая сочилась из ее сердца с тех самых пор, как Томас вонзил в него волшебный клинок. Медленно вытекая из раны, дымка сгущалась в полупрозрачное облако.

И я его чувствовала. Слышала.

От него исходил странный пульсирующий жар. Внезапно я ощутила новый прилив могущества, распаленный волшебным огнем. Что-то внутри меня желало прикоснуться к этой белой дымке и поглотить ее. На моей ладони расцвело пламя.

– Лети, – прошептала я огню. – Возьми.

Я сосредоточилась на пламени, как и учила меня мать. Огненный шар слетел с моей руки, опустился в лагерь Потомков и разрастался вширь, пока полностью не поглотил дымку. Пламя разгоралось все сильнее и сильнее, не позволяя полупрозрачному веществу вырваться на свободу. В чем же было дело? Отчего мой волшебный огонь настолько желал ее забрать? Я убеждала себя остановиться: Томас и вторая ведьма могли вернуться в любое время. Он был вооружен, а я – нет. И тем не менее я ничего не могла с собой поделать.

Пламенный шар подлетел обратно ко мне, держа в плену белую дымку. Вскоре он подобрался вплотную, кружась в воздухе перед моим лицом. Хватит ли мне духу к нему прикоснуться? Мне так хотелось это сделать. Неизвестный, но отчего-то столь знакомый голос в моей голове принялся напевать странную мелодию, подзывая огонь еще ближе.

Я протянула руку, и огненный шар с дымкой внутри приземлился мне на ладонь. И теперь он горел так яростно, что жар охватил мою руку и все мое тело. Я не могла и пошевелиться из-за этой немыслимой, непереносимой боли – ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни закричать, ни убежать. Пламя жгло меня, пока я не ощутила приближение смерти.

А затем боль стихла в мгновение ока.

Теперь страдал только мой разум, охваченный болезненными мыслями. Что же со мной произошло? Что я натворила?

Я не раздумывая выбрала подходящее место и не то съехала, не то скатилась по склону холма в огороженное укрытие. Оказавшись внизу, я заковыляла к погибшей ведьме – Эйлиш. Земля уже пропиталась ее кровью. Меня встретили остекленевшие глаза, бледная кожа и синие губы.

Что же с ней сделал Томас? Спотыкаясь о камни, я добралась до того места, где он спрятал кинжал Туата Де Дананн, и взяла его в руки. Тонкий изящный клинок лежал в рукояти, покрытой спиралевидными символами и словами, разобрать которые я не могла. Для перекрестья создатель кинжала использовал некий темно-серый материал, который казался черным в ночном мраке, но я никак не могла определить, что же это такое. Серебро? Нет, слишком твердое. Сам же клинок блеснул золотом, когда я взмахнула запястьем, и тут же сделался черным, как ночное небо, едва я поднесла его ближе к глазам. Что же за чары в нем крылись?

Я услышала вдали шелест листвы. Томас? Я знала, что он непременно убьет меня, чтобы не оставлять свидетелей своего преступления.

Спрятав кинжал под одеждой, я со всех ног поспешила обратно в лес. Прочь от Томаса, прочь от ведьмы-оборотня и прочь от мертвой пленницы. Внутри меня никак не унималась белая дымка: она вцепилась в мои внутренности и давила на череп изнутри. Стиснув зубы, я бежала прочь и изо всех сил пыталась не закричать.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000

Фоула

Наступил вечер, и ветер донес до моего ро полные радости голоса да веселые песни. Солнце зашло, а значит, праздник должен был начаться уже совсем скоро.

Слезы давно высохли, но мои щеки оставались опухшими и неопрятными даже на правой половине лица. Я выглядела еще хуже, чем обычно, если такое вообще было возможно. Меня охватывал ужас при мысли о том, что придется выйти из дома, а потом общаться и смеяться с другими людьми, но я знала: если я останусь в ро, по дуну непременно пойдет новая волна слухов. «Прокаженная Фоула» – так меня будут все называть.

Из моей головы никак не желал идти вопрос, отчего меня это вообще волновало. Я напоминала себе, что, как только Броккан вырастет, я уйду отсюда и больше никогда не увижу этих людей, но боль в моем сердце говорила об ином. Размышлять о том, что она означала, я не желала.

Нет. Этот вопрос, ответ на него и сопровождавшие их муки должны были оставаться глубоко внутри – ради Броккана. Я надела наиболее опрятное платье из двух и застегнула фибулу на груди. Одно дело, если местные начнут меня саму называть прокаженной, но я не могла позволить и Броккану стать изгоем. Этого ни за что нельзя было допускать. Уж лучше притворяться, что все в порядке. Я быстро закончила собираться. Сегодня мне бы пригодились драгоценности, но все свои кольца и ожерелья я оставила в крепости: у нищей целительницы, которой я притворялась, подобной роскоши быть не могло. Вместо этого я сплела браслет из маргариток и подснежников, дабы показать окружающим, что меня действительно интересовал их праздник. Перед тем как сорвать подснежники, я воспользовалась даром и помогла им распуститься. Возможно, благодаря их мягким лепесткам и нежному запаху я стану менее отвратительной на вид.

– Где там вино? – Громогласный бас Охи донесся до моего ро из самого дуна. – Скорее! Несите кувшины!

Я выглянула наружу. У ворот дуна собрались гости короля Бриана, которые общались друг с другом и смеялись. Вокруг горели факелы и свечи, а дорожка из маленьких огоньков указывала путь к незажженному праздничному костру у реки. Некоторые гости уже направлялись к нему.

В ответ на вопрос Охи послышались крики. Громче других был голос Кринок, которая попрекала других женщин за то, что они не торопились нести вино, хотя ее саму я по-прежнему нигде не видела. Я улыбнулась. Недавний пожар отнюдь не помешал праздничному настроению. Более того, казалось, гости короля Бриана теперь еще охотнее ждали начала гуляний.

Огромный праздничный костер манил взгляд. Его сложили из деревянных балок и щепок, а наверху красовался огромный плетеный крест, который здесь называли «крестом Бригитты». Рядом в ожидании гостей стоял отец Маркон. Его сопровождали три монахини и семь священников помоложе, один из которых изо всех сил старался помешать ветру разнести растопку по всей округе.

Постепенно к ним подтягивалось все больше и больше людей. Из чертогов Бриана выходили провинциальные короли и королевы – конечно же, в своих лучших нарядах. Их серебряные и золотые драгоценности сверкали в лунном свете, а длинные меховые накидки, подшитые шелком, шуршали на вечернем ветру.

Какое-то время я наблюдала за гостями издалека. Было очень странно видеть, как христиане отмечают праздник, который мы – да и некоторые ирландцы – всегда называли Имболком. Ныне его именовали «днем святой Бригитты». В прошлом ирландский народ в этот день поклонялся Бригитте из рода Туата Де Даннан – богине весны и новой жизни. Теперь же на остров пришло христианство, и священники призывали людей восхвалять святую, которую тоже звали Бригиттой. Я ожидала, что новый праздник окажется чем-то совсем иным, но… куда бы я ни взглянула, я видела знакомые символы и обряды. Потомки на острове Феннит тоже разжигали большой костер, который знаменовал конец зимы и начало весны. Мы пили вино и танцевали – то же самое сегодня ждало гостей в чертогах, когда снаружи заревет пламя. Впрочем, я нигде не видела кружек с молоком. Возможно, эта традиция осталась в прошлом? Наши целители пили молоко и выливали его на траву, даруя земле плодородие, но этот обряд, вероятно, показался священникам слишком языческим. Они вместо этого предпочитали молитвы.

– Броккан? – Вернувшись в дом, я потрясла спящего племянника за плечо. – Малыш, праздник вот-вот начнется.

Глаза мальчика неуверенно распахнулись, и он оторвал голову от подушки:

– Я что, так долго проспал?

Я кивнула. Внезапно он взглянул на меня с подозрительным прищуром, хотя еще мгновение назад его глаза блестели от возбуждения и любопытства.

– Не волнуйся: того монаха уже здесь нет, – ответила я.

Броккан провел пальцами по волосам, а затем вытянул руку, бережно поглаживая ее ладонью. Я не сомневалась, что после нападения на Томаса там появится синяк.

– Вот и хорошо. Надеюсь, он больше не вернется.

– Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит?

– Нет.

Броккан перестал гладить себя по руке и потянулся за гребешком. Я решила не настаивать на том, чтобы он показал мне свои ушибы: пусть лучше сделает это сам, когда захочет, а вечером я уберу все синяки с помощью дара, как только он уснет. Улыбнувшись племяннику, я заключила его в объятия. Пусть снова почувствует себя ребенком.

– Смотри, я принесла тебе новую тунику и плащ, которые сшила мама Кринок.

Я показала мальчику новую одежду, и он тут же подскочил ближе:

– Какие красивые! И даже фибула есть, чтобы накидку пристегнуть. – Броккан провел ладонями по плотной черно-зеленой ткани и тут же натянул тунику на себя. – Спасибо, тетя Фоула.

Внезапно я осознала, что мой племянник выглядит куда старше, чем я привыкла. Я впервые заметила, что у него уже не такие пухлые щечки, как раньше. Ему уже исполнилось восемь. Он перестал быть малышом.

Взявшись за руки, мы вышли из ро и зашагали к костру. Броккан смотрел на него во все глаза.

– Значит, это для праздника в честь святой Бригитты? А подарок у нас есть?

– Что-что?

– Подарок. Тарлах говорит, что перед сном надо оставить ей подарок на крыльце.

– Ты уверен?

Мальчик кивнул.

– А пока мы спим, Бригитта приходит за подарком и взамен благословляет землю.

– А. – Я подумала о скромном убранстве нашего ро. – Обязательно попробую что-нибудь подыскать, когда вернемся домой.

Броккана это устроило, но чем больше я размышляла над его словами, тем меньше что-то понимала. Наверное, он все-таки ошибался. Чтобы мертвая святая ходила от двери к двери по всей Ирландии и собирала подарки? Не могут же смертные быть настолько глупыми. Быть может, он не так расслышал Тарлаха. Я решила уточнить у Лукреции, в чем тут было дело. Впрочем, все это было не важно. Какая разница, что сегодняшний праздник был посвящен совсем другой Бригитте? Бригитта-христианка была мертва и вряд ли нуждалась в подарках, а наша Бригитта отправилась в иномирье вместе с остальными Туата Де Дананн. Никто из Потомков больше не слышал их голоса. Броккан захихикал в предвкушении ревущего костра и вкусного пира, и этот звук значил для меня больше, чем все на свете.

– А свечи ты взяла? – спросил он.

– Да. – Вынув из сумки две свечи, я протянула одну ему.

– Фоула! – вскричала Лукреция, размахивая руками. – Скорее! Сейчас зажгут.

Броккан схватил меня за руку и ускорил шаг, чтобы мы успели встать рядом с Лукрецией и ее дочерями, пока к растопке не поднесли факелы. Жители Киллало и гости короля Бриана выстроились перед костром полукругом с подветренной стороны, чтобы не надышаться дыма. Короли стояли бок о бок с пастухами, а старики – рядом с маленькими детьми. Этим вечером на время все были равны.

– Возьми. – Лукреция протянула мне кубок с вином.

Отец Маркон и два священника по обе руки от него медленно брели вдоль полукруга, распевая что-то на латыни и благословляя собравшихся. За ними шли провинциальные королевы с блюдами жареного мяса. Каждый из гостей брал с тарелки по кусочку и отправлял в рот.

Как только всем налили вина, король Бриан поднял руку:

– Сегодня мы молим святую Бригитту благословить грядущий год, а еще я желаю поведать вам о том, что ждет Манстер.

Вокруг тотчас повисла тишина. Бриану внимали не только провинциальные короли, но и все остальные гости. И стар и млад ждали, что изречет король Леа Мога.

Бриан шагнул ближе к костру, чтобы его могли видеть все собравшиеся.

– Казалось, совсем недавно этими краями правил сначала мой отец, а затем – мой брат. Их, как и многих ваших сородичей, лишили жизни викинги – разбойники, которые явились сюда разорять наши земли. – Он помолчал. – Поэтому вас наверняка удивит, что я пригласил короля Дублина Ситрика Шелкобородого и его семью в Киллало, чтобы летом отпраздновать Лунаса вместе с нами.

Тишину прорезали изумленные вздохи. Некоторые вожди качали головой, другие же, закусив губу, молча ждали, что еще скажет Бриан.

– Ситрик прибудет сюда, чтобы наши люди смогли подружиться, но еще он станет нашим учителем. Мы узнаем, как строить длинные корабли викингов, как покорять на них море и как ходить по рекам. Мы станем самым грозным королевством во всей Ирландии – и больше никогда не убоимся, что нас похитят из родного дома.

Несколько провинциальных королей что-то шепнули женам и детям. Они перестали качать головой, но на их лицах по-прежнему читалась тревога.

Лукреция шагнула вперед:

– Король Бриан, умоляю вас: не приглашайте их к нам.

Все уставились на мою подругу, удивляясь, что она взяла слово раньше владык Манстера. Они слишком плохо ее знали.

Бриан развернулся к ней:

– Ты многого натерпелась в плену у дублинских викингов, Лукреция. Как и все мы. Когда они впервые поселились на острове, они разоряли наши земли, убивали наших родичей и похищали наших друзей. Мы понимаем твой страх и…

– Это не страх, – перебила его Лукреция. – Я знаю, что не мне одной пришлось несладко, но ведь дублинцы приведут с собой рабов. Я не могу стоять здесь со своими девочками и смотреть на людей, томящихся в неволе.

– Когда мы взяли Дублин, я освободил всех рабов, – ответил король. – Теперь об этом можно не волноваться.

Лукреция покачала головой.

– Двадцать лет назад на Дублин напал король Шехналл. Он тоже освободил рабов – тогда-то мне и удалось сбежать. Как только он объявил, что всем невольникам дарована свобода, мы с сестрой без оглядки помчались к городским воротам. Многие задержались в городе, чтобы купить провизию или подыскать место на торговых кораблях, идущих к ним на родину. Если бы они только знали, что, едва Шехналл уберется восвояси, у них вновь отнимут свободу, они бы не мешкали и отправились на юг вместе с нами. Викинги не держат слова, когда речь идет о рабах. – Она повернулась к дочерям и провела рукой по их густым черным кудрям. – Разве я могу спокойно смотреть, как викинги заявляются ко мне домой в сопровождении невольников и невольниц?

Выражение лица короля Бриана не менялось, но я не сомневалась, что он размышляет над словами Лукреции.

– Если викинги приведут рабов в мои земли, они тут же перестанут быть рабами. Как только они доберутся до моего дуна, я оповещу их об этом и либо помогу им добраться до дома, либо устрою их в Манстере. Как считаешь, это справедливо?

Лукреция смиренно склонила голову, но, судя по тому, как дрожало ее тело, ответ ее не удовлетворил. Мария крепко обхватила мать руками.

Какое-то время король Бриан пристально смотрел на мою подругу, а затем его темно-голубые глаза устремились к провинциальным королям.

– Остались ли еще у кого-нибудь жалобы или сомнения? Если да, я желаю выслушать их прямо сейчас.

Вперед шагнул вождь клана Оуанахт Хашил:

– Скажу честно: когда ты победил дублинцев, я никак не мог взять в толк, зачем выдавать Слойне за Ситрика. И до сих пор не понимаю. Чему они могут нас научить? У Манстера есть свои корабелы.

– Да, корабелы у нас есть, но они не умеют строить суда, способные ходить и по рекам, и по морям. Ситрик согласился привести своих мастеров и построить для нас десяток кораблей. Мы сможем отправить их на юг, чтобы наладить торговлю с Франкией, или вниз по реке Шаннон, чтобы торговать с северными владыками. Товары, которые мы завоевали в Дублине, помогут нам разбогатеть, и я честно поделю выгоду со всеми вами.

Казалось, некоторых королей это впечатлило. Да, золото и серебро блестели на свету, но манстерским владыкам было куда важнее, что на них можно приобрести скот. Десяток кораблей – внушительная флотилия. Река Шаннон протекала через всю Ирландию: она огибала Киллало и попадала в северное королевство Брейфне через Коннахт. Сейчас по реке ходили небольшие кораклы, но они были слишком медленными. Десять длинных кораблей могли принести немало прибыли в казну Манстера, ведь тогда король Бриан смог бы переправлять добычу из Дублина в северные королевства, где не было ни единого порта викингов.

– Матгамайн ни за что не стал бы вести дела с сыном Амлафа Рыжего, – с вызовом молвил король Оуанахт Ойне.

На этот раз лицо короля Бриана ожесточилось.

– Мой брат мертв и вести дела не может уже ни с кем.

– Да, потому что его убили викинги. Приятель Амлафа, Имар из Лимерика, перерезал твоему брату глотку, словно псу.

– Да, но лишь потому, что его предал другой манстерский король. – Бриан шагнул обратно в центр полукруга. – Викинги убили моего брата, мою мать и слишком многих моих друзей. – Он бросил меч на землю, и металл зазвенел под его ногами. – И чем же мне почтить павших? – На моей памяти его глаза еще никогда не сверкали так яростно. – Обречь моих воинов на войну, которую нам не выиграть? Или же лучше научиться у викингов корабельному делу? Узнать, как их победить, если они снова посмеют бросить нам вызов? Если мы завладеем ирландскими реками, кто осмелится нам противостоять? Ситрик Шелкобородый? Нет. Верховный король Шехналл? И ему это будет не под силу. Я предложил Ситрику эту сделку не ради наживы, а затем, чтобы защитить нас.

– Значит, эта дружба – обычная уловка? – спросил король Оуанахт Ойне. – Мы притворяемся, что дружим с викингами, лишь затем, чтобы почерпнуть у них знания.

Вместо Бриана слово взял его старший сын:

– А это уже зависит от самого Ситрика. Если викинги действительно хотят мира, они его получат. Но если они поднимут на нас меч, то мы уже не будем легкой добычей. – Мурха встал рядом с отцом и крепко сжал его плечо. – Мы сражались у Гленмамы и победили. Манстерское королевство на верном пути, но нам нужно действовать сообща, если мы хотим добиться успеха. Сегодня вы принесете клятву верности моему отцу, а взамен мы позаботимся о том, чтобы ваши дети могли жить в безопасной и процветающей Ирландии.

Эйда, согбенный король О'Фидженти, поднял дрожащую руку, и все остальные тут же притихли из уважения к старому вождю.

– Я много лет сражался с тобой плечом к плечу, король Бриан, еще когда был молод и полон сил. Подозреваю, что за твоим замыслом кроется куда больше, чем ты рассказываешь нам сейчас, но я тебе доверяю, как и в самый первый раз, десятки лет тому назад. Я принесу тебе клятву.

Вслед за ним закивали и остальные короли.

Король Бриан, взгляд которого перестал быть таким свирепым, поднял над головой кубок с вином.

– Вот и славно. Я поведал вам о своих планах. Пропустите дублинских викингов через свои владения и не встречайте их оружием. Как и пристало добрым манстерцам, предложите им кров и пищу, если они того попросят. В этом вы тоже должны поклясться.

Он осушил кубок, и остальные правители Манстера последовали его примеру.

Затем кубки подняли Лукреция и ее дочери, и я отпила вина вслед за ними. Так поступили все собравшиеся, и Бриан с Мурхой вновь подняли кубки, глядя в глаза королям, которые принесли им клятву. Когда Мурха отвлекся от владыки О'Фидженти и посмотрел на меня, мы встретились взглядом.

Он улыбнулся, а я отвернулась. Что же я чувствовала: злость… или разочарование? И то и другое.

– Фоула, хочешь сесть рядом с нами во время пира? – предложила Лукреция.

Моя подруга улыбалась, но ее добродушный вид меня не обманул: я чувствовала, что она все еще переваривала услышанное. Известие о том, что к нам скоро явятся дублинцы, потрясло и разочаровало ее. «Твоей подруге хуже некуда, а ты все думаешь о себе», – укорила я себя. Однажды Туата Де Дананн положили конец рабству в Ирландии, но позже этот обычай вновь вернулся на остров, и я даже не могла себе представить, через какие ужасы довелось пройти Лукреции. Я обхватила ее руки ладонями и крепко сжала. Она не отстранилась, но покачала головой: обсуждать все это прямо сейчас ей не хотелось. Я молча кивнула в ответ, и мы вместе пошли к нашей скамье в королевских чертогах, где нас уже ждали Фелиция и Мария. Рядом с ними стоял и над чем-то смеялся Колгу.

Лукреция тут же нахмурилась вновь:

– Вечер добрый, Колгу. Будешь пировать с нами?

– Нет. – Колгу бросил взгляд на своих родственников, которые сидели неподалеку от королевского стола. – Просто хотел спросить, как вы.

Выпрямив спину, Лукреция сжала мою руку еще крепче.

– Все мы?

Колгу кивнул и перевел взгляд на меня:

– Я хочу извиниться за то, что случилось, Фоула. Иногда мой дядюшка слишком уж обо мне печется.

Я благодарно улыбнулась Колгу за то, что он нашел в себе силы попросить прощения.

– Понимаю. Я точно так же забочусь о собственном племяннике.

– Спасибо. Знаешь, мой дядюшка… Если бы он внимательнее слушал Мурху, то ни за что бы в тебе не усомнился.

– О чем это ты?

– Мурха попросил Марию помыть комнату потому, что в доме побывал монах с кровоточащей раной, а вовсе не из-за тебя. Мурха никогда не лжет – это знают все. Даже дядя не стал бы возводить на тебя напраслину, если бы меньше хлопал ушами.

Я приняла его извинения, и Колгу направился к родным, на прощанье одарив Марию хитрой ухмылкой. Фелиция тут же захихикала и принялась дразнить сестру, но я почти не обращала на девочек внимания.

Значит, Мурха все же за меня заступился. Бушевавшие во мне злость, боль и разочарование утихли, но мне только предстояло осознать, отчего же вообще возникли столь сильные чувства. Будь здесь Роунат… Ох, она бы взвыла от смеха и напомнила, с каким отвращением я восприняла известие о том, что у нее появился смертный возлюбленный Эгиль. А теперь и я последовала ее примеру… Ведь за всеми этими чувствами скрывалась именно любовь.

Роунат пыталась объяснить мне, что смертные мало чем отличаются от нас, но тогда я не желала ей верить. А вот теперь – поверила. Я глядела по сторонам – на горящий снаружи костер, на пирующих гостей – и осознавала, что смертные и Потомки совершенно ничем не отличаются друг от друга. Нами двигали те же чувства, те же пороки, те же желания. В Потомках не было ничего особенного, кроме волшебства и долголетия.

Меня охватило странное чувство удовлетворения. Как хорошо, что я призналась себе в этих чувствах: так я лучше смогу держать их в узде. У меня была всего одна цель – позаботиться о Броккане, а все было неважным. Больше не нужно было лить слезы при мыслях о мужчине, который никогда не станет моим и который не испытывал ко мне тех же чувств.

– Броккан! – Радостный Тарлах подбежал к нашей скамье и чуть не сшиб моего племянника с ног.

– Осторожнее, хватит на тебя сегодня синяков, – укорила я мальчика и дотронулась до его головы. Сбоку у него выскочила шишка, не говоря уже про бесконечные синяки да ссадины, но в остальном он был в полном порядке.

– Можно я с вами покушаю? – спросил Тарлах. – У дедушки там короли да священники, а один я есть не хочу.

Лукреция взглянула на короля Бриана, который увлеченно беседовал с правителями Манстера.

– Конечно, – сказала она. – Если только ты не против, что мы так далеко от королевского стола.

Тарлах помотал головой, и Броккан подвинулся, освобождая место другу. Оба мальчика жадно глазели на блюда с едой, но в первую очередь королевы разносили их по другим столам. Нам же предстояло ждать ужина дольше всех.

– Может быть, мне пойти им помочь? – спросила я Лукрецию. – Здесь же столько гостей и столько тарелок.

Подруга рассмеялась:

– Королевы сами предложили разнести еду, а женщины Киллало взамен согласились прибраться после пира. Тогда королевы смогут приступить к танцам, как только начнется музыка.

У Фелиции челюсть отвисла, и мать подмигнула девочке:

– Те еще хитрюги, правда?

Теперь моя совесть была спокойна. Вскоре я с благодарностью приняла блюда, которые нам принесли манстерские королевы. Завидев жареную свинину, оленину и тушеные овощи, Броккан аж рот приоткрыл от нетерпения. Тарлах проголодался ничуть не меньше друга, и мальчики схватили по ломтю медового хлеба, как только его поставили на стол.

Пир начался, и музыканты взялись за инструменты, наполняя чертоги красивыми и мелодичными звуками волынок и арф. Я вспомнила о совсем другом пире, на котором Слойне танцевала с принцами Мита, а меня саму пригласил… Лонон. Я молча ела и вспоминала тот вечер, когда жизнь на мгновение перестала кружиться у меня перед глазами.

– И отчего это моего сына постоянно нигде не сыскать? Твое место – за королевским столом. – Подошедший к нам Мурха ущипнул сына за щеку и вскинул брови, но взгляд его оставался добродушным.

Рядом с ним стоял Оха, порозовевший от вина. Одним ухом он слушал двоюродного брата, а другим – музыкантов, и его ноги сами собой притопывали под звуки волынок.

Тарлах исподлобья взглянул на отца:

– Ты ведь меня усадил возле отца Маркона.

– Вот оно что, – отозвался Мурха, садясь на скамью рядом с сыном. – Понятно.

Оха оторвался от музыки и тоже присоединился к нам.

– Да, я сидел по другую руку от священника и прекрасно понимаю, о чем ты. – Сказав это, он легонько пихнул мальчика локтем. Оба рассмеялись, и Оха взял кусок мяса с нашей тарелки. – И о чем же вы тут разговариваете? Только не о судьбах Ирландии, ради всего святого.

– Колгу подошел к нам попросить прощения у Фоулы, – ответил Броккан. – Но на самом деле, наверно, он просто влюблен в Марию, вот и увивается рядом.

Тарлах пошевелил бровями.

– Ну что, Мария, выйдешь замуж за Колгу? – Он вытянул губы, чтобы изобразить звуки поцелуя, и тут же безудержно расхохотался над собственной шуткой.

– А мне он нравится, – заметил Броккан, отламывая кусок хлеба и макая его в подливку. – Иногда он занимается с нами, когда мы учимся биться на мечах. Он умелый воин.

Мария покраснела: она явно не ожидала вопроса, заданного Тарлахом.

– Ну… Я пока не знаю. – Она покосилась на мать, которая с любопытством за ней наблюдала. – Он добрый человек, но я еще недостаточно хорошо его знаю.

– Не торопись, – посоветовал Мурха. – Спешить вам некуда.

Оха опустил кубок на стол.

– Но и медлить слишком долго тоже не стоит. Он же вынес тебя из горящего дома. Нечего томить парня ожиданием.

– Вовсе я никого не томлю, – насупилась Мария.

– Помолчи, Оха, – вступился за девушку Мурха. – Да, у нас с тобой не было особого выбора, на ком жениться, но не лишать же этого права других. Если Марии нужно время на раздумья, пусть думает на здоровье.

Мария благодарно кивнула, и румянец начал постепенно сходить с ее щек.

– Вот уж кто бы говорил, – цокнул языком Оха, который никак не желал униматься. – Ты ни разу не видел Ойнфен до свадьбы, а она оказалась самой красивой женщиной во всей Ирландии.

Тарлах уставился на двоюродного дядю, округлив глаза:

– Что, правда?

– О да, – ответил Оха. – С красотой твоей матери никто не мог сравниться. Спроси хоть отца.

Мурха наклонился поближе к сыну. Его голубые глаза блестели.

– Каждый ирландский король и все их сыновья завидовали, что Ойнфен вышла за меня, а не за них. Ради нее мне пришлось сразиться во множестве поединков, в том числе со злобным великаном, который жил в лесу за стенами нашего дуна.

– Великанов не существует, – фыркнул Тарлах. – Их давно уже нет – это все знают.

– Может быть, так считает отец Маркон, но он ошибается. – Мурха наклонился к самому уху мальчика и понизил голос: – Фоморы-великаны все еще бродят по нашему острову. У злобноокого Балора было немало потомков. Каждый из них унаследовал его жадность и обожает порабощать красивых юношей и девушек.

Недоверие Тарлаха сходило на нет с каждым словом отца.

– А ты правда победил великана?

– О, то была непростая битва. – Мурха указал на огромный шрам на своем предплечье. – Он нанес мне тяжелую рану, но в конце концов я взял верх. – Тяжело вздохнув, Мурха взглянул на сына и Броккана с притворным интересом. – Знаете, надо бы внимательнее за вами приглядывать. Такие рабы, как вы, понравятся любому великану.

– Да мы ему покажем, – самоуверенно ответил Броккан.

Тарлах же все еще сомневался, стоит ли верить отцу.

– А почему ты мне раньше об этом не рассказывал?

– Священникам не по нраву старые легенды, но они – чистая правда, сынок. Перед тем как Иисус погиб на кресте, эта страна полнилась волшебством и чудовищами. Священники утверждают, что они исчезли навсегда, но есть и те, кто уверяет: волшебный народ прячется под землей, а по ночам выбирается наружу.

Броккан встал из-за стола, размахивая деревянным мечом.

– Пошли поищем великанов, Тарлах!

– Ага! – Его друг вскочил на ноги. – А если найдем, то прославимся – прямо как Кухулин.

Я увлеченно слушала их разговор. Отец настаивал, что смертные больше не верят в старые легенды и даже о них не вспоминают. Возможно, Мурха рассказал эту историю лишь затем, чтобы позабавить сына, но я все равно удивилась, как сильно она перекликалась с наследием моих предков.

– Кто же тебе рассказывал про фоморов? – спросила я.

– Моя бабушка, – улыбнулся Мурха. – Когда она состарилась, она начала вести себя немного странно и каждый вечер рассказывала нам легенды о Туата Де Дананн и их сражениях с фоморскими великанами. Она умолкала, когда на нее цыкали священники, но следующим же вечером опять вспоминала старые сказания.

– Я уже долгие годы их не слышала.

– Да, священники ведь их запретили. По их словам, упоминать древние легенды и волшебство означает отрицать существование Иисуса, но, как по мне, в них нет ничего тлетворного. – Он покосился на отца Маркона, который благословлял гостей с предельно серьезным выражением лица. – Правда, лучше тебе, наверное, не упоминать, что я обо всем этом рассказывал. – Мурха перевел взгляд на меня: – А тебе известны какие-нибудь сказания?

– Только те, что уже поведал ты.

– Пожалуй, это к лучшему. Легенды гласят, что сыновья Миля одолели Туата Де Дананн и отправили их в подземный мир, и век волшебства подошел к концу. Зачем же вспоминать о том, чего уже не существует?

Осушив кубок, Оха опустил его на стол сильнее, чем стоило.

– Век волшебства кончился – начался век воителей. Теперь все мужчины равняются на Кухулина и Финна Маккула.

– Да, я о них слыхала, но ведь и в их легендах есть место волшебству, правда? – заметила Лукреция.

– Есть, – признал Оха. – Впрочем, оно ведь любой истории идет только на пользу.

Мария улыбнулась:

– А Колгу тоже знает древние легенды. Он как-то рассказывал мне о…

– Хватит уже разговоров, – перебила ее Лукреция. – Все уже поели, так что пора приступать к работе. Пойдемте-ка.

Она встала из-за стола и начала складывать остатки хлеба в корзину. Мария и Фелиция неохотно подошли помочь ей собрать пустые миски.

Я отставила было еду в сторону, но не успела я встать, как Лукреция подтолкнула миску обратно ко мне.

– Доедай спокойно, Фоула. Торопиться некуда. После такого большого пира грязной посуды хватит на всех. – Она устремила взгляд в середину зала. – Оха, поможешь мне подвинуть те столы, что стоят рядом с музыкантами? А то гостям танцевать будет негде.

Оха послушно последовал за ней. Музыканты заиграли быструю мелодию, и я вспомнила, как под нее некогда танцевала Слойне. Я не сомневалась: как только Оха с Лукрецией освободят место, гости сразу же начнут кружиться в танце и петь.

– Лукреция недовольна, – заметил Мурха, когда мы остались одни.

– Она беспокоится из-за визита дублинских викингов и к тому же не хочет терять дочь.

– С дублинцами нам всем придется непросто. А что до Марии… Что ж, Лукрецию можно понять. Женатые юноши остаются в родном доме, а вот девушкам приходится покидать семью и переселяться к мужьям.

Я вспомнила, как семья Бриана приняла решение отдать Бейвин на воспитание к верховному королю Шехналлу. Мурха тогда не хотел ее отпускать, но все равно распорядился так поступить. А что до Слойне, то мужа ей подобрали без ее согласия.

Оторвав взгляд от Лукреции и Охи, Мурха повернулся ко мне.

– Скучаешь по дому?

– По дому – нет. А вот по сестре…

– Это она погибла в пожаре?

Я кивнула.

– Нравится ли тебе жить в Киллало?

– Да.

Мурха едва заметно улыбнулся.

– Когда мы впервые встретились, ты… Буду честен: я сомневался, что наш дун придется тебе по душе.

– Да, помнится, я тогда устроила тебе знатную выволочку. Должно быть, ты терпеть меня не мог.

– Нет, ты мне сразу понравилась. Принцев нужно как можно чаще ставить на место, а случается это слишком редко.

– Что ж, пожалуй, ты прав.

– Я порадовался, что вы с Брокканом до нас добрались. Когда до меня дошла весть, что вы так и не вернулись к Лонону, я начал волноваться.

На мгновение я замерла, заслышав имя павшего друга. Улыбка на лице Мурхи дрогнула.

– Ты ведь скучаешь по Лонону, правда?

Я тщательно все обдумала, прежде чем ответить. Чуть раньше Томас обвинил меня в том, что я влюбилась в Лонона. Неужели и другие думали то же самое? Что мужчину и женщину не могла связывать обычная дружба? Возможно, все действительно пришли к такому выводу. Я не хотела унижать достоинство погибшего друга и его вдовы, позволяя остальным думать, будто мы испытывали друг к другу нечто большее. Следовало сказать Мурхе все напрямую.

– Я не успела узнать его как следует, но он был хорошим человеком. Хорошим семьянином, который погиб, защищая меня. Ему не следовало так поступать. Он должен был подумать о собственной жизни.

– Тогда бы погибла ты.

Я медленно выдохнула. Да, не приди Лонон мне на помощь, я бы наверняка умерла. Я не желала обрекать родных на скорбь, но и не думала, будто моя жизнь важнее, чем жизнь Лонона.

Мурха сделал еще глоток вина.

– Когда я был маленьким, Амлаф и его воины явились в Манстер. Они прошли вверх по реке, высадились на берег неподалеку от Киллало и напали на наш дун.

– Амлаф Рыжий? Отец Ситрика?

Мурха кивнул.

– Отец уже сражался с викингами на побережье, но мы понятия не имели, что их лодки могут пройти так далеко по реке. Когда Амлаф напал, вокруг царила полная неразбериха. Я до сих пор помню эти истошные крики. Бабушка схватила нас с Тейгом и потащила в лес, но мы не успели сбежать. Бабушке пришлось голыми руками отбиваться от настигшего нас викинга, чтобы мы смогли скрыться.

– Мне очень жаль.

– Она пожертвовала собой ради нас. Викинги пленили многих наших сородичей, и никто не знает, что с ними сталось. Среди них был и младший брат Охи – семилетний мальчишка. Он был моим лучшим другом. Я даже не знаю, жив ли он еще.

– Это просто ужасно, Мурха.

– У меня ушли долгие годы, чтобы перестать винить себя за то, что я уцелел.

Я встретилась с ним взглядом, и в тот миг мы поняли друг друга без слов.

– Горе – тяжелая ноша, но чувство вины – еще тяжелее, – едва слышно прошептала я.

Мурха вновь устремил взгляд голубых глаз в сторону Охи и Лукреции, которые отодвигали столы. Я ощущала его печаль, но лицо его при этом оставалось абсолютно бесстрастным. Мурха умел принимать этот непроницаемый каменный вид, точь-в-точь как отец. Здесь мы с ним были похожи: я тоже носила маску.

– Мурха!

Принца позвал один из воинов, стоявших у дверей чертогов. Его бледное усталое лицо и плащ покрывали пятна грязи. Когда Мурха взглянул на него, воин едва заметно покачал головой. Лицо Мурхи поникло.

– Спокойной ночи, Фоула. Приятного тебе вечера.

Мельком улыбнувшись мне, он поспешил к воину и вышел с ним наружу. Перед тем как они покинули чертоги, до меня донеслись приглушенные слова: «Ее с ним не было».

Я тоже встала из-за стола и побрела к дверям. Снаружи задувал ледяной ветер, кусающий меня даже через платье. Пока я ковыляла к выходу, в меня чуть не врезалась Кринок, которая несла грязную посуду.

– Фоула, ты мне не поможешь? Там поднялся такой ветер, что со стола смело кубки для вина. Они разлетелись по всему холму.

– Постараюсь, – ответила я.

Поплотнее укутавшись в плащ, я вышла наружу и в очередной раз осознала, как мудро поступили королевы, когда вызвались помочь до пира, а не после него. Мне не составило труда найти кубки взглядом. Некоторые из них катились вдоль стены дуна, и я поковыляла за ними. Будь я чуть проворнее, я бы успела поднять их до того, как очередной порыв ветра унесет их еще дальше, но из-за боли в левой половине тела у меня не сразу получалось их нагнать.

Когда я добралась до дальней стены дуна и наклонилась, чтобы поднять последний кубок, я заметила на пожухшей траве черное пятно гнили. Полевые цветы, которые еще вчера росли на этом месте, уже засохли. Встав на колени, я дотронулась до загадочного пятна. Даже волшебный дар не помог мне опознать, какая же напасть постигла эти растения. Я исцелила жухлую траву, пока она вновь не позеленела, но где-то внизу, под землей, я по-прежнему ощущала эту странную гниль. Раньше я никогда не сталкивалась с подобной тьмой.

Я поспешила с вымытыми тарелками к столу, который стоял перед чертогами, и нашла там кувшин с молоком. Плеснув немного в пустую кружку, я доковыляла до черного пятна и вылила молоко на землю. Вновь прикоснувшись к почве с помощью дара, я почувствовала, как неведомая напасть отступает.

– А я-то думал, ты не знаешь старых языческих легенд.

Я попыталась выпрямиться и чуть не потеряла равновесие.

– Нет, это…

Мурха улыбнулся. На нем были меховая одежда и зимние сапоги. Интересно, куда это он собирался на ночь глядя?

– Не волнуйся. Я никому не скажу, – ответил он.

– Что я случайно опрокинула кружку?

– Или что ты – язычница.

Мурха улыбался все шире. Казалось, он вовсе не злился – напротив, его глаза весело блестели в лунном свете. Вместо того чтобы все отрицать, я решила ему довериться. По крайней мере, так в моей жизни станет одной ложью меньше.

– Спасибо, что сохранишь мою тайну. Священники меня и так ненавидят. Если они решат, будто я не только прокаженная, но еще и язычница, точно жди беды.

Улыбка Мурхи постепенно сошла на нет.

– Да, Лукреция рассказала, что тебе тогда наговорил дядюшка Колгу. Мне очень жаль, что так вышло. И очень жаль, что у нас такая королева. Порой она весьма жестока.

– А мне кажется, ей просто грустно. Иначе отчего она так и не пришла на пир?

– Ага. Грустно ей. – Он откашлялся. Где-то залаяли собаки, а лошади забили копытами, готовясь отправиться в путь. Значит, он покидал дун не в одиночку, а с отрядом воинов.

– Не поздновато ли для верховых прогулок? – спросила я. – Или на нас кто-то может на…

– Нет, тебе не о чем волноваться. Просто нужно кое-кого разыскать, вот и все. Теперь мы знаем, куда держать путь, так что обернемся в два счета. – Он указал на молочную лужицу у меня под ногами. – Моя бабушка тоже так делала.

Услышав, что опасаться нечего, я вздохнула с облегчением и улыбнулась:

– Так вот почему ты на меня не сердишься?

– Да, это странный обычай, но я действительно не сержусь.

– Это молоко-то выливать – странный обычай? А вы вообще оставляете подарки для святой Бригитты. Интересно, куда их потом складывает отец Маркон?

Мурха пожал плечами с хитрой ухмылкой, и я не смогла удержаться от смеха. Оба обычая были чуднее некуда – как тут было не улыбнуться?

– Что смешного?

– А остальные правда не знают?

– Знают, но все равно продолжают оставлять подарки. Отец Маркон наверняка сказал бы, что святым обителям нужны средства на новые церкви и каждый житель оказывает им посильную помощь.

Я смахнула слезы, проступившие в уголках глаз.

– Мне нравится, когда тебе весело. Ты такая красивая, когда смеешься.

Мой смех постепенно сошел на нет.

– Спасибо на добром слове, Мурха, но мы оба знаем, что это не так.

– Нет, это так. А еще ты очень смелая. Я видел, как ты стояла возле горящего дома и собиралась ринуться туда, пока Колгу не отобрал у тебя плащ. Ты – самый храбрый человек, которого я знаю.

Я не заслуживала этих теплых слов. Мне ведь ничего не стоило вбежать в полыхающий дом: дар защитил бы меня от ожогов.

– Не такая уж я и храбрая, – пробормотала я, внезапно почувствовав себя крайне неловко.

Я никогда не умела принимать комплименты, но не могла и отрицать, что столь лестное мнение Мурхи было мне очень дорого. Какой же я была дурой: до сих пор лелеяла желание, которому никогда не суждено было стать взаимным. Он ведь даже не знал, кто я на самом деле.

– Среди жительниц Киллало немало поистине храбрых женщин. Может, мы и не размахиваем мечами, как вы, но все равно сражаемся.

– Да, в этом я не сомневаюсь. – Он шагнул ближе. – И ты – самая храбрая из них. Поэтому я тебя и люблю. – Мое сердце заколотилось. – У меня никак не получается держаться от тебя в стороне.

«Да разве это возможно?»

Мне вдруг стало труднее дышать. Откуда бы в его сердце взяться любви ко мне? Ведь чары Гобнет сделали меня настоящим чудовищем… И тем не менее я не слышала в его голосе ничего, кроме истины.

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Мурха, – прошептала я. – Ты не хочешь на мне жениться.

Он взял меня за свободную левую руку – иссохшую и красную. Я ожидала, что он дотронется до этой грубой кожи и тотчас отшатнется. Ничего подобного: он лишь осторожно подступил еще на шаг ближе. Наклонившись ко мне, он мягко накрыл мои губы своими.

От прикосновения к его коже я вздрогнула, и у меня из головы мигом вылетели все мысли. Мурха поцеловал меня вновь, и на сей раз я ответила на его поцелуй. Когда он отстранился, я могла лишь взирать на него, лишившись дара речи.

– Нет, я правда хочу на тебе жениться, – прошептал он. – Ведь я так давно тебя люблю.

Рядом с нами на стену дуна приземлилась птица, впиваясь когтями в твердую древесину. Вздрогнув от внезапного звука, я вырвала руку из ладони Мурхи и повернулась к Шенне.

…И обнаружила там отнюдь не желтоглазого ворона, а сипуху, которая прилетела на поиски мышей. А если бы это действительно был Шенна? Если бы он увидел наш поцелуй?

Я шагнула назад:

– Нет, Мурха, нам нельзя жениться. Это неправильно.

– Да, это необычно, но мой отец не станет…

– Нет. Я не об этом. Я не могу выйти за тебя замуж.

Его уверенность дала трещину, а улыбка потухла.

– Не можешь? Или не хочешь?

– Да, не хочу, – подтвердила я, стараясь звучать уверенно и жестко. – Я тебя не люблю.

Недавний поцелуй выдавал мою ложь с головой, и он знал об этом не хуже меня. Как же заставить его поверить и положить всему этому конец? Если он попытается снова заговорить со мной о любви, а рядом окажется Шенна, катастрофы не избежать.

– Ты был прав, когда спрашивал меня, скучаю ли я по Лонону, – прошептала я. Мне приходилось выдавливать из пересохшего горла каждое слово. – Я действительно по нему скучаю. Я любила его и уже не смогу полюбить другого.

Тишина.

Я проводила уходящего Мурху взглядом. Хотела бы я последовать за ним… поцеловать его и признаться ему в своих чувствах, но делать этого было нельзя.

Внезапно поднялся сильный ветер. Мощный порыв подхватил листву у меня из-под ног и смел ее в реку. Что же я слышала: голоса на ветру или пение реки? Среди Потомков ходило предание, что Туата Де Дананн способны услышать песню реки, когда они умирают или когда разбивается их сердце. Я убедилась в этом, услышав ее после смерти Ифы.

Я слышала песнь реки и сейчас.

ЛЕС К ЮГУ ОТ КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

– Гормлат.

Он улыбнулся и чуть склонил голову. Его бледно-голубые глаза смотрели на меня столь же пристально и безжалостно, что и всегда.

– Ну что, начала пользоваться своим умом?

Подойдя ближе, он постучал пальцем по моему виску. Он казался крупнее, чем во время нашей последней встречи, словно стал еще выше ростом. И холоднее. А когда пелена спала с моих глаз, я увидела на его руках и лице кровавые пятна.

– Стараюсь, Олаф.

Услышав это, он кивнул и обхватил пальцами мой подбородок, чтобы взглянуть мне в глаза.

– Старайся сильнее.

– Зачем? Чтобы погибнуть, как ты?

Олаф расхохотался – точь-в-точь как в тот раз, когда он купил у пастуха волкодава, а я назвала его дурнем.

– Но я же попытался, верно? И чуть было не заполучил все, чего желал.

Он зашагал прочь. Не желая расставаться, я протянула к нему руку.

– Не нужно тебе было покидать Дублин. Ты ведь хотел меня. Я же это видела.

Олаф медленно обернулся:

– Да, хотел. Но власти я хотел больше. Из всех людей, что я знаю, лишь ты одна способна это понять. Поменяйся мы местами, ты бы ведь тоже меня оставила, правда?

– Не задумываясь.

Я распахнула глаза, и образ Олафа – улыбка на устах и предельно серьезный взгляд – растворился в небытии вместе со сном, который его породил. Я даже рассмеялась от осознания того, что в час нужды мне явился именно он. Отчего же не мать или один из моих предков? Нет, меня посетило видение человека, который бросил нас с сыном на растерзание волкам. Человека, который не любил никого. Человека, который всегда цеплялся за жизнь… пока не встретил соперника, оказавшегося ему не по зубам.

«А вот мне это удалось, – подумала я. – Потомки были сильнее фоморов, а я все равно сумела их обокрасть».

Прижавшись спиной к дереву, я обхватила себя руками. Я решила ненадолго спрятаться здесь, когда меня обуял ужас при мысли о том, что монах и ведьма сумеют меня отыскать. Какое-то время я прислушивалась к лесным звукам… а потом умудрилась уснуть. Теперь я не могла вспомнить, ни сколько бежала по лесу, ни сколько провела во сне. Несколько мгновений? Час? День? Кинжал Потомков с застывшей на лезвии кровью по-прежнему скрывался под подкладкой моего плаща. Раз Потомки до сих пор меня не настигли, у меня все еще оставался шанс уйти незамеченной. Дрожа всем телом, я встала с земли и заковыляла вперед, с трудом переставляя покрытые мозолями ноги. Вокруг не было видно ни зги, но я не позволила себе убояться тьмы. Нужно было выбираться из этой чащи.

Я брела по лесу, пока совершенно не выдохлась. У меня ломило ноги и руки, голова раскалывалась от боли, а в горле пересохло настолько, что я не могла и сглотнуть. И это была отнюдь не обычная усталость. Я вновь чувствовала боль, которую впервые испытала у стоячих камней – в тот миг, когда мое волшебное пламя поглотило силу той ведьмы и принесло ее мне. Иногда боль накрывала меня с головой, и я не чувствовала ничего, кроме нее. Я споткнулась, соступила с тропы и покатилась вниз по насыпи. Грязь облепила мои ноги и руки, забралась мне под ногти и за шиворот. Ударившая мне в ноздри волглая холодная вонь была совершенно невыносимой, но у меня и так крутило живот от подступавшей тошноты.

Я собралась с силами и попыталась подняться на ноги, но мои колени подкосились, а перед глазами все поплыло. Куда бы я ни взглянула, я наблюдала один и тот же пейзаж. Где же я очутилась? Я понятия не имела, куда брела: прочь от Томаса или ему навстречу. Инстинкт подсказывал мне, что неподвижно лежать на земле было куда безопаснее, но что-то внутри подстегивало меня встать и идти дальше. Не позволять же этому Потомку застать меня в таком виде: словно дрожащий несмышленый теленок, которому не хватало мозгов сбежать от хозяйского клинка. Нет, я продолжала бежать, спотыкаться, падать и вставать вновь, пока наконец не услышала звук бегущей воды.

Обжигающая сухость песчаной бурей раздирала мое горло. Вода. Я нуждалась в воде. Только так я смогу собраться с мыслями. Я побрела на звук реки, но мои подошвы застряли в липкой грязи, и я вновь упала. На этот раз у меня уже не оставалось сил подниматься на ноги, и я поползла вперед на четвереньках, царапая руки в кровь о прутья и камни. Я так хотела сделать глоток воды. Мои внутренности горели, но не фоморским огнем, а чем-то совершенно иным. Я никогда еще не испытывала подобной агонии: она поглощала каждую крупицу моего бытия.

И винить я могла лишь саму себя.

Причиной всему была белая дымка, которую поглотило мое волшебное пламя. Яд – иначе и быть не могло. Я принадлежала к роду фоморов, а предками той ведьмы были Туата Де Дананн. Пусть сама она и погибла, ее чародейская сущность по-прежнему желала меня уничтожить.

Шум реки становился все ближе, и лишь поэтому я не позволяла себе жаловаться на судьбу и беспомощно дожидаться последнего вздоха. Я нуждалась в воде. Меня искушали даже грязные лужицы, в которые я наступала коленями, – я была готова утолить жажду чем угодно… Впрочем, запах грязи и гнилой листвы отвратил меня от этой мысли. Если уж мне и суждено было умереть, то уж точно не в луже собственного дерьма.

Мои локти и колени уже вовсю дрожали от напряжения, но в конце концов я сумела протянуть руку и опустить ее в реку. Набрав воды в ладонь, я поднесла ее к губам. Я глотала и глотала холодную сладкую жидкость, пока боль в горле не утихла.

Утолив жажду, я выбралась на открытое пространство у берега, где луна светила особенно ярко. Я чувствовала себя кем угодно, но не самой собой. Пощипывания в губах напоминали о крапивных ожогах, а веки отяжелели настолько, что мне стоило огромных усилий их не сомкнуть. Что же со мной случилось? Я должна была это увидеть. Когда я дотронулась до оледеневшей кожи лица, то не почувствовала совершенно ничего. Не превратилась ли я в ужасное чудовище? В дикого зверя?

Я осторожно наклонилась к реке и набрала воздуха в грудь, прежде чем взглянуть на собственное отражение через поднесенные к лицу пальцы.

Оказалось, что моя внешность ничуть не изменилась.

Меня накрыло волной невероятного облегчения. Собственную красоту я всегда считала чем-то само собой разумеющимся – а подчас и сущим проклятием. Это из-за нее мне пришлось выйти за Бриана и покинуть Дублин, поддавшись на уговоры Ситрика и Малморды. И все же… Меня не могла не мучить мысль о том, что я лишилась ее навсегда.

Нет, я оставалась все той же Гормлат, даже несмотря на эту мучительную боль. Длинные черные кудри, золотые глаза, высокие скулы и ямочки на щеках – никаких изменений. Никуда не делись даже три густые лошадиные пряди, вплетенные в мою шевелюру, вот только теперь эта уловка сразу бросалась мне в глаза.

Какой же жалкой получилась моя попытка состариться! В речном отражении я увидела молодую женщину – само воплощение юности. Некоторые наверняка не дали бы мне и двадцати. Настоящая красавица, готовая пленять мужские сердца, а все пытается сойти за старуху. И почему никто не начал задавать мне вопросы? Никакие седые волосы не помогли бы испортить мою внешность. Для этого требовались морщины, обвисшая кожа и тяжелые веки. Зажмурившись, я вообразила, какое лицо было бы сейчас у смертной Гормлат. Ее красота бы уже давно начала увядать.

Когда я вновь открыла глаза, мое отражение изменилось. Вместо лица, которое я наблюдала мгновением ранее, теперь я видела образ, только что мелькнувший у меня в голове. Я поднесла к лицу застывшие от холода пальцы и провела по морщинам вокруг глаз, по впалым щекам и по мягкой обвисшей коже под подбородком.

Мое сердце забилось как бешеное. Как же у меня это получилось? Неужели белая дымка содержала в себе волшебную силу Эйлиш? Ведь Томас сказал, что кинжал сделает ее смертной… Получается, то был ее дар? А значит, теперь он жил внутри меня. Я оставалась фоморкой… но вдобавок стала еще и ведьмой.

Вновь устремив взгляд на свое отражение, я сосредоточилась на образе своего лица – настоящего лица, молодого, красивого и властного. Речная гладь преобразилась. Морщины разгладились, а кожа под челюстью вновь сделалась упругой. Я вновь стала самой собой.

Я медленно отползла от берега, мучительно гадая, как такое вообще возможно… Затем я вынула кинжал из-под плаща. Я забрала его с собой на тот случай, если мне придется защищаться от настигшего меня Томаса, но ведь это было не обычное оружие. В нем таилась некая сила. С его помощью… я смогла бы похитить и другие дары Туата Де Дананн.

Меня охватила странная горячка – всепоглощающий, необычайный восторг, которым я желала поделиться со всем миром и в то же время сохранить в тайне глубоко внутри. Малморда с ума сойдет от зависти, когда об этом узнает. А мать… в кои-то веки мать осознала бы, что и я на что-то гожусь.

Впрочем, Малморда был далеко, а мать уже сошла в могилу. У меня хватало и собственных игр, в которых я желала одержать победу. Впрочем, чтобы чего-то добиться, сначала необходимо было выбраться из этого леса и узнать, на что я теперь способна. Важнее же всего было скрыться от Томаса и второй ведьмы. Я нутром чуяла, что с этой Гобнет шутки были плохи. Если она найдет меня здесь с кинжалом в руке, то убьет без малейших колебаний. Куда же податься?

«Да, ты не любила ни Амлафа, ни отца, но они защищали нас. Потомки Племен богини Дану держатся в стороне от королевских дворов, а в особенности – от викингов».

Мне на ум пришли давние слова матери, и теперь я признала ее правоту. Я нуждалась в могущественном покровителе, чтобы спокойно выучиться новому волшебству. Томас меня так и не заметил – в этом я не сомневалась. Но вот ведьма… Ей наверняка было под силу меня выследить, и кто знает, скольких воителей она приведет с собой?

Кого же выбрать? Кто способен защитить меня от их нападения? И Малморда, и Ситрик уже доказали, что на них никакой надежды нет. Что ж… Признавать это было очень неприятно, но во всей Ирландии был лишь один достаточно могущественный человек. Лишь он один способен помешать Потомкам убить или похитить меня… Мой муж. Он уже упоминал, что не позволит викингам похитить меня из Ирландии, а значит, он не позволит и Томасу войти в Киллало, чтобы убить меня.

Но захочет ли Бриан принять меня обратно? И что я скажу, когда вернусь вся в грязи и со страхом в глазах? Какое оправдание я подыщу для своего бегства?

Быть может, меня напугал пожар? У меня закружилась голова из-за дыма, и я убежала в лес… а потом заблудилась? Поверит ли этому Бриан? Вероятно, нет. Вероятно, он предположит, что я захотела сбежать, а чуть позже пожалела о своем решении. Что ж, пусть и так. Я поплачу и раскаюсь, как и подобает в таких случаях. Опущенный взгляд, покорный вид… и благодарность, сквозящая в голосе. Ему нужен был этот союз. Фальк рассказал, что Бриан попросил Ситрика построить для него корабли викингов. Если это действительно так, избавиться от меня прямо сейчас он никак не мог.

Я вновь бросила взгляд на свое отражение в реке. Пристыженная Гормлат никак не могла оставаться красавицей. Ей подобало выглядеть более… отчаявшейся, и уж тем более не на двадцать лет моложе своего возраста. Я пристально глядела на отражение, пока прядь волос с правой стороны моего лица не поседела. В уголках моих глаз проступили едва заметные тонкие морщинки, еще одна исказила мой лоб, а еще две складки появились вокруг рта. Что ж, этого достаточно. Напоследок я отрезала клинком Потомков белые пряди из лошадиного хвоста. Больше они мне не понадобятся.

Поднявшись на ноги, я протерла нож и спрятала его в уплотненный шов плаща, где его никто не заметит. Затем я заковыляла вниз по тропе вдоль реки, борясь с нахлынувшей усталостью. Новые чары высосали из меня все силы. Решимость, с которой я вознамерилась добраться до Бриана и безопасных стен его дуна, куда-то исчезла, и у меня подкосились ноги. Тучи над моей головой чуть рассеялись, и на небе проступили бесчисленные звезды, но и они вскоре растворились в абсолютной пустоте.

Когда я открыла глаза в следующий раз, небо исчезло: мой взгляд нашел знакомые деревянные балки и буро-желто-серую соломенную крышу. Я услышала чье-то дыхание и тут же поняла, что за мной наблюдают.

Повернув голову, я увидела Бриана. Он стоял возле двери со сложенными на груди руками, прислонившись спиной к косяку, и не сводил с меня холодного взгляда. Его лицо выглядело спокойным и невозмутимым. Я тотчас осознала, что притворство и ложь здесь не сработают. Состраданию и жалости было не под силу оставить и трещинку на этой каменной маске опытного воина и короля. Его холодный нрав чем-то напоминал мне Олафа, вот только норвежец относился одинаково холодно ко всем окружающим, а Бриан приберегал тепло для своих детей. Олаф был холоден по самой своей природе, а Бриан намеренно носил эту маску. На мгновение я осознала, что под ней скрывалось. В его глазах стояла ненависть, и подобной ненависти я не замечала, даже когда он говорил о моем сыне и короле Шехналле. У меня внутри все закипело от чувства несправедливости, но, возможно, в том-то и заключалась моя ошибка. Грехи, которые легко прощались мужчинам, казались вдвойне тяжелее, если их совершала женщина. Ему не нужна была жена-воительница: он желал совсем другую супругу. Чтобы выжить в Киллало и заручиться его покровительством, мне нужно было показать ему именно такую Гормлат. Никакого притворства – только искреннее раскаяние.

– Как ты себя чувствуешь? – Бриан подошел ко мне и протянул кружку с водой, а затем присел на стул возле моей кровати.

– Лучше, ведь теперь я дома.

– Мы все за тебя переживали. Что случилось? – Он произнес это размеренно и осторожно – никаких обвиняющих ноток, если не считать того, как многозначительно он склонил голову набок.

– Я собиралась рассказать, что меня напугал пожар и я сбежала от него в лес.

Бриан откинулся на спинку стула.

– Если пожелаешь, можешь рассказать это всем остальным. Кто-то тебе поверит. Кому-то и вовсе не будет дела до того, что тобою двигало.

Я не ожидала от него подобной прямоты и опустила глаза, точь-в-точь как Орла.

– Я знаю, что ты здесь несчастна.

– Нет, я…

– Прошу тебя. Мы же не дети малые. Друг с другом мы можем говорить откровенно.

Я кивнула:

– Да, я здесь несчастна.

– Гормлат, наш брак – это договор. Через год или два я бы отпустил тебя в Дублин, если бы ты этого пожелала. – Увидев, что я утолила жажду, он забрал у меня кружку. – Ты же знаешь, что бывает, когда королям надоедают их королевы. Я думал, у тебя хватит терпения немного подождать.

– Обычно старых королев отправляют в женские монастыри.

– Это так, – кивнул он. – Но твой сын – король Дублина, а твой брат правит Ленстером. Мы оба знаем, что ты всегда можешь вернуться к ним. Что ты замышляла, когда бежала из дуна? Последовать за Фальком и попросить его доставить тебя в Дублин?

– Нет. Мы с Фальком пошли в разные стороны.

– Тогда кого же ты искала?

– Никого. – Я моргнула и сделала тяжелый глубокий вздох. – Я почти сразу же пожалела, что ушла из Киллало, но заблудилась и потеряла сознание у реки. Мне жаль, что я доставила вам столько хлопот.

– Ты бы предпочла жить с Ситриком или Малмордой?

– Нет. – Я покачала головой, опустив взгляд.

– Тогда куда же ты собиралась? – Обвиняющие нотки в его голосе проступили куда более явно.

– Неужели ты думаешь, что за мной явился кто-то из викингов? – спросила я, приподняв бровь, и заметила, как Бриан тут же умолк. Значит, он действительно подозревал именно это. – Нет, Бриан. Я не такая ценная, как ты думаешь. Они не придут меня выручать, если я не смогу им ничего предложить взамен. Раньше они знали, что с моей помощью можно приблизиться к королю Дублина, но теперь у меня нет и этого.

Бриан выдохнул так, словно выпускал наружу все свое недоверие.

– Что ж, если ты этого желаешь, я разведусь с тобой сейчас же. Уже в следующем году ты сможешь покинуть Киллало… Впрочем, когда я сообщу тебе свежие известия, ты, быть может, и не захочешь этого делать.

У меня екнуло сердце.

– Что-то случилось с Ситриком?

– Нет-нет. – Бриан успокаивающе взмахнул рукой. – Когда мы нашли тебя, ты лежала без сознания, а потом проспала шесть дней кряду. Я попросил монахинь из Россманахера поухаживать за тобой, и чуть позже они сообщили мне… что ты беременна.

Мои руки тут же метнулись к животу: все такому же плоскому, что и раньше. Мы с Брианом делили ложе всего однажды.

– Монахини говорят, что позади всего два лунных цикла, поэтому ничего и не заметно. Они утверждают, что мы зачали его в брачную ночь.

– Да, конечно. Я бы не… Я ведь не сплю с…

– Знаю. Я узнавал об этом перед нашей свадьбой. Этот ребенок мой.

Я лишилась дара речи и могла лишь слушать, о чем говорит муж.

– Решать тебе. Мой ребенок навсегда останется со мной – таковы наши законы. Мать моего ребенка тоже может остаться здесь, по-прежнему быть моей женой и получать все, что приличествует ее положению. Выгонять тебя из дуна я не собираюсь. И тем не менее если ты пожелаешь, то можешь вернуться в Дублин или Ленстер после родов.

Я покачала головой. Беременна? Быть того не может. Монахини наверняка ошиблись. Я бы…

– Я подозревал, что ты ответишь именно так, – заметил Бриан. – Все рассказывают мне, как сильно ты любишь Ситрика. Я догадывался, что ты не захочешь покинуть своего ребенка.

Я насилу выдавила из себя улыбку и уняла дрожь в теле. Как хорошо, что он сам пришел к этому выводу. Мне необходимо было остаться в Киллало, но я не желала выпрашивать его разрешения, ползая на коленях. А вот вынашивать сейчас еще одного ребенка… Если за мной явится Томас, есть вероятность, что мне придется спасаться бегством. Непросто будет с растущим животом или младенцем в руках.

Бриан счел мое молчание знаком согласия.

– Я рад, что ты очнулась ото сна. Отдыхай. Тебе лучше оставаться в доме, пока ты не пойдешь на поправку.

Пусть он и сопроводил эти слова улыбкой, в его глазах по-прежнему стояло холодное презрение.

– Где моя одежда?

– Лукреция почистила твой плащ, – ответил он, указывая на меховую накидку, лежащую на сундуке с одеждой. – А вот платье, увы, спасти не удалось.

И Бриан направился к двери, наверняка уже размышляя о чем-то другом.

Меня не волновало, что он меня ненавидит. Я оставалась его женой, и он должен был меня защитить, а больше ничего мне от него не требовалось. Впрочем, я предпочла бы обойтись без этой ненависти. Она служила ему щитом, а щиты обычно закрывают самые важные и уязвимые части тела.

– Спасибо, что дал мне еще один шанс. Мне очень стыдно. Правда.

Какое-то время Бриан изучал меня, стоя на пороге, а затем едва заметно кивнул и вышел наружу.

Едва он закрыл дверь, как я встала с кровати и подошла к сундуку. Схватив накидку, я принялась ощупывать ее в поисках кинжала, спрятанного среди металлических грузов в ее нижней части. Когда мои пальцы скользнули по знакомой спиралевидной гравировке на рукояти, я выдохнула с облегчением.

Пока все шло куда лучше, чем я надеялась. Бриан нуждался во мне. Я вынашивала его ребенка, и он обязан был меня защитить – по крайней мере до родов.

Впрочем, это облегчение бесследно исчезло, как только я провела рукой по своему плоскому животу. Я зарыдала. За свою безопасность мне предстояло заплатить высокую цену.

Слишком высокую.