Келли не находила себе места.
Да, они все выжили. Да, им повезло, и, как сказала Эмма, шефу полиции даже удалось спустить на тормозах, что Итан принес в жертву сторожа, чтобы не убивать ее. Да, Новый Орлеан даже не почувствовал, на краю какой бездны он находился.
Но в Бене что-то сломалось и, сколько бы ее отец не пытался до него достучаться, сколько бы сама Келли не пыталась увидеть его, он заперся в доме, который делил со Стеллой, и почти никуда не выходил.
Кажется, парень все-таки встретил свою банду в аэропорту и отвез на студию к Шайе в Батон-Руж.
Кажется, они за пару дней записали весь вокал.
Кажется, папа что-то об этом говорил, но до самого Бена было ни дозвониться, ни достучаться. Он просто не открывал и не отвечал на звонки.
Келли плакала по ночам, а днем упорно приходила к Бену и звонила в дверь, нарезала круги вокруг дома и снова звонила. Бен даже в окно не смотрел. Она понимала: если ей каким-то образом удастся зайти, то увидит там кучу пустых бутылок и его – пьяного, валяющегося на диване или вовсе на полу.
Девушка уперто пыталась дозваться его.
Звонила.
Приходила снова и снова.
И так по кругу.
– Милая, – однажды, заметив на кухне плачущую Келли, мама подсела к ней, – если Бен не хочет говорить с тобой, может быть, ты оставишь его в покое?
– Но, мам, – всхлипнула Келли. В носу отчаянно свербило. – Мам, у нас все шло на лад, я это чувствовала… Мам, я… я…
– Тш-ш-ш. – Мама обняла ее, позволив уткнуться носом в свое плечо. – Бен пережил вместе с тобой тот опыт, который, возможно, не хотел бы пережить никогда и ни с кем. Он справился, но не каждому дано после такого подняться, отряхнуться и продолжить жить дальше. Дай ему время.
Келли заплакала еще сильнее.
Девушка никогда не понимала маму. Не понимала, как она может быть такой же, как вода – просто течь, заполняя собой все, омывать камни, неизменно возникающие в жизни, в своем ритме, и все-все-все принимать? Впрочем, сила мамы была в умении управлять водой, быть может, поэтому ей так легко удавалось смириться с тем, с чем у Келли мириться никак не выходило?
Келли всегда хотела получить все и сразу. И сейчас она хотела понять, какого черта Бен игнорирует не только ее, но и всю семью?
– Я не была в восторге от вашего предназначения. – Мама поднялась, включила плиту и поставила чайник на конфорку. – Однако, в конце концов, кто мы такие, чтобы спорить с Богиней?
Келли шмыгнула носом. От мамы эти слова были сродни признанию, что Бен может войти в их семью не только как приемный родственник, и слабость накатила на нее вперемешку с облегчением и страхом:
Что, если Бен этого не оценит?
Что, если он все еще не хочет быть с ней?
Будто прочитав ее мысли, мама повернулась, прислонилась к раковине поясницей.
– Милая, – она вздохнула, – Бен всегда жаждал свободы. Сейчас он потерял все, ради чего боролся. Не нужно торопить его. У каждого свой путь к предназначению.
– Что, если он не захочет быть со мной? – брякнула Келли. Этот вопрос вертелся у нее в голове бессонными ночами и не покидал даже днем, всегда оставаясь где-то на периферии сознания. – Что, если он решит, что обессилеть, иссохнуть и умереть для нас будет лучше? Такое ведь бывало среди колдунов, правда?
Этот страх нарывал в ней, как загноившаяся рана, и теперь вырвался наружу, но облегчения она не испытала. Мама пожевала нижнюю губу.
– Мне хочется верить, что этого не произойдет, – произнесла она наконец. – Принять предназначение бывает сложно. А понять, что ты не предаешь этим свои убеждения – еще сложнее. Дай Бену время. Хотя бы пережить смерть жены.
Время, время, время.
Еще никогда прежде Келли не чувствовала, как долго оно может тянуться и как быстро лететь. Когда она стояла под дверью Бена, снова и снова нажимая на звонок и ощущая себя полной дурой, время текло медленно и мучительно и ей казалось, что в ее темных волосах проступает седина. Когда она лежала ночью, глядя в потолок, а слезы стекали с уголков ее глаз прямо в уши, время издевательски останавливалось. Так куда же делись все те дни, что прошли с ночи, когда Новый Орлеан едва не погиб?
– Что, если он предпочтет умереть? Что тогда будет с ним? И со мной?
Мама выключила засвистевший чайник. Достала из шкафчика один из успокаивающих сборов тетушки Беа, насыпала в чашку и залила кипятком. Терпко запахло смесью валерианы, душицы и тимьяна. Протянула Келли чашку.
– Держи, милая. Это поможет уснуть.
– Мам… – Келли не могла сделать и глотка. Задав вопрос, который волновал и гноил на ее сердце, она хотела знать ответ. – Что с нами будет тогда? Что будет с ним?
Мама вздохнула. Ей очень не хотелось говорить.
– Вы умрете. – Она отвела взгляд. – Это не будет быстро. Вы будете терять силы и высыхать, и, если никто из вас не решится принять вашу связь, это вас убьет. Вы состаритесь за несколько лет, потеряете силы и умрете. – Она сморгнула выступившие слезы. – Я не хочу для вас такого. Поэтому я надеюсь… Я надеюсь, что Бен сможет пережить свое горе и признать предназначение, как бы сильно в нем не было его стремление к свободе. И я надеюсь, он поймет, что предназначение – это не клетка.
«Ох, мама… – подумала Келли, глядя в заваривающийся в чашке отвар тетушки Беа. – Сейчас это именно смертельная клетка…»
Прошло еще несколько дней, и за завтраком отец, дожевывая тост с арахисовым маслом – Jif[28], его любимое, – обмолвился, что Бен собирается улетать обратно в Лос-Анджелес вместе со своей группой. Келли вскинула голову. Нож, которым она намазывала на тост масло, упал со звоном в тарелку.
– Как… уезжает? – выдохнула девушка, пряча под скатерть дрожащие руки. Кровь застучала в висках.
Отец, впрочем, все равно заметил ее волнение. Сжав переносицу двумя пальцами, он зажмурился на мгновение, подбирая слова.
С тех пор, как они узнали про истинную связь Келли с Беном, вся семья вела себя с девушкой так, будто она была стеклянной. Будто любое лишнее слово могло разбить ее на кусочки, как хрустальную вазочку. И никто не понимал, что быстрее и больнее, чем ее разбивал Бен – или она сама – никто не мог этого сделать.
– Они закончили запись, – наконец, папа все же ответил. – Бен позвонил мне и сказал, что хочет вернуться в Калифорнию. Я отговаривал его, но парень уперся, как мул. Я думал, как сказать тебе еще вчера, и…
– И ляпнул за завтраком. – Мама забрала у него пустую тарелку, смахнув крошки в раковину. – Отличное решение, милый.
Папа охнул, осознав, что именно сказал так буднично, протянул руку и успокаивающе сжал плечо Келли. У него никогда не получалось утешать, однако он старался.
– Детка, прости, я…
Она не слушала. Все их слова доносились до нее, как через вакуум – глухо, едва разборчиво.
Бен уезжал.
Он уезжал.
Он решил, что их связь ничего не значит.
Отодвинув стул, Келли поднялась. Как сомнамбула, пошла в коридор, не обращая внимания на что-то кричащую ей вслед изумленную Эмс, на родителей, пытавшихся ее то ли остановить, то ли просто окликнуть. Влезла в ботинки, набросила короткое легкое пальто.
Утренняя прохлада – по ощущениям, градусов пятьдесят по Фаренгейту, не больше, – забралась за воротник, пока Келли спешила к дому Бена, маневрируя между спешащими на работу во Французском квартале местными и туристами – ранними пташками. Отец не успел сказать, когда именно у Бена рейс, да она и не услышала бы: слишком шумело в голове. И теперь девушка почти бежала.
Лишь бы не опоздать.
Лишь бы он не успел свалить из города.
Келли спешила. От быстрой ходьбы в боку закололо, а дыхание перехватывало из-за холода и злости. Он уезжает. Он уезжает. Он бросает ее. Это и есть то самое время, которое ему необходимо?! Про которое говорила мама?!
«Какой же придурок! – У нее сдавило горло. Руки, спрятанные в карманы пальто, все еще подрагивали. – Хотел смотаться, не попрощавшись? Или он так и знал, что папа все расскажет? Придурок!»
Хотелось ударить его, как только увидит. Просто со всей силы врезать по лицу.
«Он ничего тебе не обещал, – пропел ее внутренний голос. – Бен не говорил, что любит и не обещал остаться. У него только что погибла жена, и он винит в этом себя. То, что Бен целовал тебя, утешал тебя, то, что он успокаивался рядом с тобой… Всего этого мало, чтобы решить остаться, не так ли? Ты это знаешь»
«Заткнись! – ей хотелось заорать это вслух. – Просто заткнись!»
«Он ничем тебе не обязан. Он тебе ничего не обещал».
Келли знала, что так и было. Но, Богиня, как же больно! Как же ей было больно! Взлетев на крыльцо, она несколько раз нажала на звонок.
На этот раз Бен открыл дверь сразу.
В коридоре, за его спиной, виднелся чемодан и чехол с гитарой.
– Знал, что Билли проговорится, – произнес он.
– А ты, значит, побоялся сказать сам? – Келли оттолкнула его, влетев внутрь. Дверь хлопнула за ее спиной. – Какого черта, Бен?!
У нее руки чесались влепить ему пощечину, однако девушка сдержалась. Она чувствовала, что Бен молчит не просто так, и хотела сначала выслушать, что он скажет.
– Келс… – начал он тихо. – Как ты думаешь, как я ощущаю себя после того, как своими руками угробил собственную жену? – Келли открыла рот, чтобы сказать, что его вины здесь не было, однако Бен мотнул головой: – Хотела, значит, слушай. Я притащил ее сюда, чтобы познакомить с теми, кто всегда был важен для меня. С моей семьей, черт возьми. Откуда мне было знать, что я встречу тебя?! Что не смогу справиться с этой связью, что она день за днем будет разрушать меня и убьет Стеллу?! Откуда я мог знать, что моя жена едва не станет той сраной бабочкой, которая могла бы разрушить мой родной город?! Из-за которой не стало бы тебя, Билли, Синд и Эмс?! Откуда я должен был все это знать?! Я… – Он сглотнул и, стиснув зубы, втянул носом воздух. – Я, черт возьми, не могу оставаться здесь, пока вижу Стеллу на каждом углу… Я постоянно вижу, какой она была и какой она стала. Я не могу… И я не хочу мучить тебя.
– То есть, ты думаешь, нам обоим лучше сдохнуть?! – Келли шагнула к нему совсем близко. Бен отступил, уперся поясницей в тумбочку, где лежали ключи от дома. – Ты думаешь, я тут буду кайф ловить от того, что тебя нет рядом? Ты, черт тебя подери, думаешь, что наша связь позволит нам вообще выжить вдали друг от друга?!
Тишина, повисшая в доме, казалась звенящей. Бен смотрел Келли в глаза и молчал. Она видела, как он борется с собой, как впивается пальцами в край тумбочки, как гуляют желваки у него на щеках.
Ей хотелось ударить его, да посильнее, чтобы очухался. Чтобы дошло, наконец, что куда бы парень ни бежал, он будет брать с собой себя, а их связь будет тянуться следом, тащить из него силы, тащить из нее силы. Чтобы осознал уже, наконец, придурок ее любимый, козлина феерический, им никуда друг от друга не деться, иначе они умрут. По-настоящему, не как в историях. Высохнут. Растают.
Ей хотелось поцеловать его. Как тогда, под омелой в доме у дяди Адама, когда никаким апокалипсисом еще не пахло, а Бен отвечал на ее поцелуй так, что у нее подгибались коленки и сердце ухало куда-то в пятки.
– Давай. – Келли ткнула его пальцем в грудь. Бен даже не пошевелился, продолжая скользить взглядом по ее лицу, то и дело замирая на ее губах. – Давай, придурок, скажи, что ты не любишь меня! Что я тебе не нужна! Что тебя не тянет ко мне! И тогда можешь валить, – у нее сжималось горло, но она не могла не сказать этого.
Пусть знает: она отпустит его, если он совсем-совсем, ни капельки ее не любит.
Она смирится.
Она постарается прожить оставшиеся недолгие годы так, чтобы не о чем было жалеть. Но знала, что все равно будет жалеть, если не попытается остановить его сейчас.
– Келс, – выдохнул Бен, – ты же знаешь, что я не могу этого сказать.
– Тогда не уезжай!
– Не могу! – Он сжал губы. – Я не могу оставаться здесь, Келс. И не могу забрать тебя с собой.
– Почему?! – Келли снова заплакала. Она стояла напротив Бена и ревела, как идиотка. – Почему, Бен?!
Тэм.
Ее Тэм.
Она могла сейчас произнести его имя, и он не сумел бы уехать. Губы пекло от желания позвать его, однако Келли не могла и не хотела заставлять его. Привязывать его к себе, раз уж Бен того не хотел.
Тэм.
– Почему?
Висевшее между ними напряжение можно было резать ножом. Оно искрило, покалывая кончики пальцев, заставляя волосы у корней приподниматься, как под воздействием электричества. И Келли так и не поняла, кто сделал первый шаг, но в какое-то мгновение, до того наполненное звенящей тишиной и надрывом, они уже целовались – отчаянно, жарко, смакуя этот поцелуй, как последний.
Келли накрывало, и Бена, кажется, тоже, потому что она так и не поняла, как его футболка оказалась на полу – она просто целовала его губы, шею, ключицы, скользила приоткрытым ртом по черно-белым контурам татуировок, ногтями впиваясь в его предплечья.
Тэм. Тэм. Тэм.
Его истинное имя билось у нее в висках, замирало на кончике языка. Келли зарылась пальцами в его волосы на затылке. Прикосновения его губ опаляли. Голову вело, и Келли уже не понимала, где она, не думала, что будет дальше. Задыхаясь, она льнула к нему, постанывая и скуля от желания, скапливающегося в низу живота, расцветающего там огненным цветком.
Мысли перепутались, как всполошившиеся птицы. Прислонившись лбом к ее лбу, Бен смотрел прямо ей в лицо. Смотрел жадно, словно стремился запомнить каждую ее черточку. Келли уже ничего не понимала, а он продолжал обнимать ее и молчал. Он молчал.
А потом выпрямился. Так, словно ничего и не было. Натянул футболку.
– Я все равно уеду, малая. – Он провел ладонью по ее щеке. – Я должен уехать.
Его слова камнем упали между ними. Келли моргнула, не понимая: он, что… это серьезно?!
До нее не доходило, что Бен все равно уедет, пока парень натягивал куртку. Пока вытаскивал ручку чемодана. Пока надевал кеды.
Он не мог уехать. Не сейчас. Он просто… не мог.
Но Бен сваливал. Как трус, сматывал удочки, чтобы не разбираться с тем, что натворил за эти полтора месяца в Новом Орлеане. Просто сбегал.
Ноги едва держали ее, но она все равно шагнула к Бенджамину и влепила ему со всей дури пощечину. Хотелось заорать ему прямо в лицо, что он придурок. Высказать все. Расплакаться хотелось, но почему-то не получалось.
Бен вновь сгреб ее в охапку, прижал к себе, наплевав на сопротивление, зарылся лицом в ее волосы.
– Я не могу остаться с тобой, не разобравшись, кто я, малая, – шептал он. – Я не могу остаться, пока не переживу смерть Стеллы. Я не могу заставить тебя смотреть, как лечу носом в дерьмо, а это обязательно произойдет, если я останусь. Я хочу понять, как мне жить дальше. Здесь слишком много всего случилось, малая, и мне хочется осознать, кем я после всего этого стал. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня такого и думала, что ты виновата в этом. Ты ни в чем не виновата, Келс… малая… маленькая моя…
Он впервые назвал ее «маленькой».
Он впервые назвал ее «своей».
И собирался свалить, подписывая приговор им обоим.
Келли разрыдалась ему в плечо. Она колотила кулачками по его плечам, спине, царапала ногтями кожу его куртки, билась в его объятиях, пока Бен прижимал ее к себе и шептал что-то успокаивающее, целовал ее в ухо, в висок, в шею, и это не имело ничего общего с его поцелуями вот только что.
– Ты не вернешься, – рыдала Келли, чувствуя себя полной дурой. Почему она вообще думала, что может его остановить?! – Ты просто сваливаешь!
Никаких подтверждений ей было не нужно.
Бен взял ее зареванное лицо в ладони, носом провел по щеке.
– Я не знаю, – честно ответил он. – Но я не могу остаться. Не сейчас.
Когда за ним закрылась дверь, Келли сползла на пол. Обняла себя за плечи. Голова пухла и болела от слез, рыдания пробирали до кишок, из носа вот-вот могло потечь. Она знала, что ведет себя, как чертова эгоистка, только вот по-другому не получалось.
Келли чувствовала на себе дыхание близкой смерти. Своей и Бена.
– Тэм… – шепнула она в пустоту. – Тэм…
Но ей никто не ответил.