Бен сощурился на солнце. Нацепил очки.
Новый Орлеан встречал его теплом и липнущим к коже влажным воздухом. В аэропорту Луи Армстронга было как всегда шумно, и он вздохнул свободнее, когда вышел на парковку.
В родном городе парень не был одиннадцать месяцев. Куда меньше, чем прежние десять лет, но достаточно, чтобы упасть в бухло, просрать группу после успешного альбома и побывать в рехабе.
Когда Бен возвратился домой и открыл дверь, тишина пустого дома навалилась на него сразу же. Тяжестью на его плечи рухнуло все, что произошло за последние месяцы, и он понял, что не может вынести это – его сила воли просто сломалась к чертям. Парень сполз на пол и рыдал, как тварь, около часа, пока от слез и соплей не заломило виски. Когда они со Стеллой уезжали из Эл-Эй, оба и подумать не могли, что он вернется один.
А тело Стеллы останется лежать в саду у Адама.
Полиция Нового Орлеана объявила Стеллу в розыск, только вот, знаете, трудно найти того, кто закопан глубоко под землей. И Бена мутило от лицемерия, с которым шеф полиции – пожилой негр – дежурно говорил ему, что они сделают все возможное для ее поисков, хотя знал прекрасно, что девушка мертва.
Мертва.
Нет ее больше. Нигде нет. Даже в Гинене, под крылышком у Барона и его женушки, нет.
Бен плохо помнил следующие дни. Недели. Месяцы.
Он разгромил половину дома, потому что на смену горю пришла злость на самого себя. Та злость, которую в Биг Изи успешно сдерживал адреналин и которую получалось топить в алкоголе в те дни, когда не нужно было ехать в Батон-Руж на запись. Та злость на себя, что заставила его почти сойтись с Келс в надежде, что ему полегчает, но… не сработало. Та злость, что тлела в нем, чтобы вспыхнуть при виде свадебных фото в рамках, висящих на стене около лестницы на второй этаж. Та злость, которая заставляла парня нажираться в хлам, чтобы забыть.
Но забыть не получалось.
Он просыпался ночами после кошмаров – и в них Стелла с раздавленным, окровавленным лицом садилась на кровать рядом с ним. Просыпаясь, Бен снова бухал, заливая виски или водкой всепожирающее чувство вины. Он пил перед репетициями, и парни злились на него, злились все, кроме, быть может, Майкла, который слишком хорошо знал, как может наизнанку вывернуть Новый Орлеан, да так и оставить кишками наружу. Старый добрый Майкл… Он был обычным человеком, но идиотом – никогда.
Идиотом оказался сам Бен, потому что все просрал с треском.
Он пытался репетировать, но не смог. Все до единой песни на новом альбоме были о Келс и для Келс, и с каждой строчкой парень вспоминал, как оставил ее – заплаканную и несчастную. Обрек их обоих на медленную смерть, потому что, обещая вернуться, Бен в душе не представлял, не врет ли он?
Ей. Себе. Всем.
Он чувствовал, как сила утекает сквозь его пальцы, однако не мог остановить ее, ведь Келс рядом не было. И Бен не хотел, чтобы девушка была рядом сейчас, когда он даже не мог собрать себя по частям. Бенджамин и ее этим убьет. Окончательно.
Его тошнило от самого себя и от его музыки. Бен больше не мог играть. Его дом полнился растерзанными листами с кривой лирикой, на пальцах оставались кровавые мозоли, но все было без толку. Его тошнило при виде микрофона, у него дрожали руки, он блевал от мысли, что придется выходить на сцену, и «Tiger Lily» – дело его жизни, знамя его свободы – перестали существовать, так что выпуск альбома сопровождался феерическим скандалом.
Из него будто вырвали кусок и бросили под ноги.
Он пытался что-то делать, чтобы выкарабкаться, но срывался в очередной запой, и что в итоге?
Лейбл послал его ко всем чертям.
Пластинка взлетела в конечном счете в десятку Биллборда, но единственным, что обсасывали журналисты, был распад группы и то, куда, к чертям, пропал вокалист? Ведь у них, наконец-то, вышел такой охрененный альбом! Где же они раньше-то были и почему развалились сейчас?
А вокалист бухал, как срань. Жалел себя и снова бухал. Так получалось не думать. Делать вид, что у него все под контролем – ага, да, конечно, все летело в гребаную бездну на самом деле, но принимает, значит, уже контроль. Не вспоминать. Никого не видеть. Он выбирался лишь в супермаркет неподалеку, и там в его опухшей физиономии, скрытой темными очками, никто не узнавал Бенджамина Рассела, чьими фотографиями пестрели страницы журналов типа «Rolling Stone».
Хотя, звездеж.
Один раз кассирша, как раз листавшая журнал со статьей, посвященной последней чертовой лебединой песне «Tiger Lily», удивленно уставилась на него и, пробивая ему три бутылки виски, спросила:
– Простите, пожалуйста… но это случаем не вы?
На снимке Бен выглядел другим. Не таким опухшим. Со свежепокрашенными в платину волосами. В чистом шмотье. Один вид собственной довольной физиономии бил наотмашь так, что хотелось блевануть на фотку.
Он покачал головой:
– Не-а. Какой там… Сколько с меня?
Теперь-то Бен выглядел по-другому, и не только бухло было тому виной. В его начавших отрастать темных волосах он видел проблески седины, а у глаз появились морщины. Парень здорово похудел, хотя жрал только пиццу, только вот рецепт похудения никому бы не посоветовал.
Рвота и всякая алкогольная срань. Вам не зайдет.
Лейблу они заплатили дохрена денег за раннее расторжение контракта. Парни – Бен был в этом уверен – очень хотели плюнуть ему в лицо или с размаху ему расквасить морду, если бы он им вообще дверь открыл. Но Рассел не открывал никому, и в итоге его перестали осаждать даже журналюги.
Через месяц его телефон почти перестал звонить. Лишь Майкл упорствовал, пытаясь заставить друга прийти в себя. Майкл и Билли, которому Бен упрямо врал, что с ним все в порядке. Нужно просто прийти в себя. Все будет о’кей.
Вряд ли Билли ему верил, но что он мог сделать, если сам Бен ни хрена не мог?
Через полтора он вообще выдрал шнур из розетки. Майкл пытался до него достучаться. Бен не открывал ему дверь, и в итоге Майкл отстал. Как ему показалось.
Через три месяца журналы переключились на другие новости, оставив «Tiger Lily» позади.
Бенджамин пил, и пил, и пил, блевал с похмелья, раз за разом смывая свои мечты в унитаз вместе со рвотой. Его дом зарастал пылью и коробками от пиццы. Он хотел разобраться в себе? Так он, кажется, сказал малышке Келс? Черта с два, он просто хотел забыть, кто он такой и что он наделал!
Но он помнил. В своих кошмарах.
И так продолжалось, пока однажды – месяцев через пять – Майкла все не задолбало. Бен в душе не представлял, как его друг еще терпел так долго, однако однажды он все же явился к нему домой. Бен ждал жратву с доставкой, поэтому открыл.
– Собирай вещи, придурок, – Майкл не позволил захлопнуть дверь у него перед носом. – И я отвезу тебя в рехаб. Ты выглядишь, как говно, а я и так слишком дохрена ждал, что ты очухаешься сам.
– Иди ты на хрен! – зло и устало послал его Бен.
Но друг никуда не пошел.
В тот вечер они даже подрались. Майкл вылил в унитаз весь запас его бухла и за шкирку вытащил в клинику.
Бен сопротивлялся.
Он порывался уйти, однако сбежать с рехаба, как когда-то Никки Сикс смотался в одних штанах, у него не вышло, а, может, парень и не хотел этого по-настоящему. Может, он хотел помощи. Поэтому приходилось терпеть и окружающих, и самого себя, постепенно приучаясь к трезвой жизни. Майкл навещал его каждый день, но по ночам Бен оставался наедине с собой. Без бухла мысли приходили одна за другой, кошмары снова стали частью его жизни, и только через три месяца отчаянных попыток отыскать себя в том дерьме, в которое он себя превратил, Бен нащупал что-то…
…кого-то…
…кто помог ему выбраться.
Келс.
Он не забывал про нее все это время, но чувство вины, глодавшее его, не позволяло ни позвонить ей, ни написать, ни хотя передать весточку через Билли или Синди. Когда бухло и прочее дерьмо ушли из его жизни, Бен стал думать про малышку Келли иначе.
Он думал: малышка спасла его задницу, а он отплатил ей вот так.
Он думал: Келли тает так же, как и он? Ей так же хреново?
Он думал: он все просрал. И ее – тоже.
Он почти не чувствовал душевной боли, – слишком свыкся с этой тварью, преследующей его с самой Нолы, – но тянуще тосковал по Келс теперь. В рехабе можно было позвонить раз в сутки кому-то из близких, и, набирая номер Билли, он порой слышал ее голос. Тогда Бен бросал трубку.
А что он мог ей сказать?
Ни одному психологу в рехабе парень бы не решился поведать, отчего утопил себя в бухле, но они здорово купились на историю о пропавшей жене и чувстве стыда из-за влюбленности в другую девчонку. Почти не соврал, ведь так?
Впрочем, Майкл своего добился. Через три месяца в рехабе Бена мутило от алкоголя.
Жаль, чудесного исцеления его жизни так и не случилось. Группа не возродилась из пепла. Газеты о нем забыли, чему он был безмерно рад. Бен продал свой вылизанный от его прежней жизни дом и переехал в небольшую квартирку в Санта-Монике. Легче как-то не стало.
Келс оказалась права. Его жизнь без силы превратилась в черно-белую пленку, и теперь, когда у него не было ни группы, ни жены, ни бухла, чтобы отвлечься, он чувствовал, что даже гитару в руки взять не может. В его мозгу, там, где прежде толкались, роились и рвались наружу песни, было так тихо, что аж звенело.
Эта тишина его убивала.
Невозможность писать музыку его убивала.
Сила, которой больше не было, его убивала.
И тогда он решил вернуться в Луизиану. А чего ему было терять?
– Такси, сэр? – К нему подвалил один из таксистов, которых здесь было множество. Немолодой негр в защитного цвета футболке, седой и полноватый, он ждал ответа.
– Да, пожалуй, – Бен подхватил сумку с вещами, – во Французский квартал, адрес назову ближе к делу.
Новый Орлеан встречал его солнцем. Добравшись до магазинчика Билли, Бен попросил остановиться в паре кварталов от него, заплатил наличкой и накинул сверху на чай – у мужика в такси работал кондиционер, негромко играло радио, а сам водитель оказался не болтливым.
– А вы хорошо знаете город, – заметил он, запихивая деньги в поясную сумку.
– Я здесь родился.
Бен замер на углу, глядя на до боли знакомую дверь. Почему-то ноги абсолютно не желали его слушаться. Не прошло даже года, но он уже чувствовал себя разбитым, никому не нужным и старым, пока не приехал домой.
– Вали уже туда, – сказал ему Майкл, когда Бен поделился с ним своими планами. – Я, может, тоже скоро приеду. Попробуем все сначала, а? Там тоже есть клубы и бары.
Ему тридцать один. В зеркале с утра он разглядывал свои синяки под глазами, морщины у глаз и белеющую тут и там раннюю седину. Отросшие блондинистые пряди парень давно состриг.
Бен глубоко вдохнул родной воздух. Расправил плечи. Новый Орлеан, ворча, медленно возвращал ему потерянную силу. Возвращал ему себя самого.
Быть может, все еще не было так уж потеряно?
«Бен Рассел, ты был идиотом, если думал, что Калифорния поможет тебе разобраться в себе. Здесь твое место. С ней. И ты всегда это знал».
Сейчас, пока он смотрел, как очередной покупатель выходит из магазинчика его приемной семьи, Бен впервые подумал, что да – он это знал. Просто не желал признавать.
Теперь он дома.
В магазинчике было почти пусто. Пара туристов разглядывала стенд с картами Таро, за прилавком суетилась Эмили. Видимо, Билли и Синди отправились на ланч или возились с товарами в подсобке. Увидев Бена, малышка Эмс ахнула и открыла было рот, чтобы позвать родителей или даже Келли, но парень приложил палец к губам.
– Сюрприз, – прошептал он и подмигнул ей.
Эмили расплылась в широкой улыбке.
– Келс у себя, – так же тихо сдала сестру она. – Только она не гадает больше, так что просто возится с книгами, которые нам привозят. Свечи варит иногда. Все такое.
Сердце у Бена сжалось.
Малышка теряла свою силу из-за него. А ведь ей это было так важно… Идиот. Гребаный идиот! И вот как вымаливать у малой прощение?..
«Ты знаешь, как».
Бен все еще не знал, любил ли он ее. Любовь – это не вспышка желания, не хороший трах и не страсть. Любовь – теперь он знал это – это растение, о котором нужно заботиться, чтобы оно из семечка превратилось в цветок. Ну, или в кактус, тут уж как повезет.
Бен не знал, полюбит ли он Келли? Да она и сама вряд ли любила его. Но он знал, что готов попытаться. Как попытались когда-то Адам и Морин.
Ведь Келс верила в него. Верила, что он не повторит судьбу отца. Наверное, одна она в него и верила.
Толкнув дверь в ее каморку, Бен вошел внутрь. Келли сидела в углу в окружении книг, и в ее темных волосах он тоже заметил седую прядь. Чувство вины царапнуло его за душу острыми зубами.
– Эмс, я занята, – недовольно произнесла Келс, даже не подняв голову. – Чего тебе?
«Моя Лея».
Ее тайное имя застряло у Бена в глотке. Он глубоко вздохнул, набираясь духу, и произнес:
– Привет… Лея.