Как верному другу

полные мудрости

семь советов тебе я даю.

Хорошо их запомни,

чтоб не забыть…

Снорри Стурлусон сообщает нам, что от «Хрольва Пешехода (Göngu-Hrólf) ведут свой род все ярлы Руды (Руана), и они всегда считали себя родичами норвежских правителей, гордились этим и всегда были лучшими друзьями норвежцев, а норвежцы были в мире с ними в силу этой дружбы»[60]. Многие люди, в том числе современные жители Нормандии, склонны понимать это утверждение буквально.

Мы можем доверять Снорри, когда он говорит: «Осенью Олав конунг приплыл в Нормандию и оставался всю зиму на Сигне^{41} и соблюдал мир», но к тому времени герцогство уже перестало быть землей скандинавов, несмотря на то что его границы почти не изменились. Более того, Хрольв Пешеход и его люди прибыли не из Норвегии, а из Дании, и есть мнение, что некоторые из них могли быть датчанами, которые родились в Англии и были призваны в поход с территории Денло^{42}.

После поверхностной (в основном прибрежной) колонизации нескольких областей, таких как северный Котантен, Ко и Румуа, вожди норманнов, завладевшие поместьями французских магнатов и женившиеся на француженках, быстро ассимилировались. Менее знатные скандинавы, которые заводили крепкие хозяйства и точно так же брали в жены местных женщин, должны были офранцузиться еще раньше. Археологических свидетельств присутствия викингов совсем немного — всего одно захоронение и пара мечей. Единственными надежными доказательствами являются разрозненные топонимы в нескольких областях вблизи побережья или по берегам Сены и Орна, а также следы скандинавского права в старонормандском своде законов и отдельные вкрапления скандинавских слов во французском языке[61].

Ко времени прибытия Олава — а это было спустя целое столетие после завоевания — язык Хрольва Пешехода вымирал. Когда будущего герцога Ричарда II^{43} мальчиком отправили изучать его в Байе, где еще говорили по-скандинавски, в Руане, столице герцогства, люди уже перестали понимать его. Бывшие колонисты-викинги всех сословий теперь говорили по-французски и даже внешне выглядели как французы.

При этом нормандские герцоги и дворяне гордились своим происхождением от викингов. Пусть привнесенная толика скандинавской крови и не породила новый народ, но благодаря ей на свет появилась энергичная воинская элита, которая однажды подчинит себе Англию, Ирландию, южную Италию и Сицилию. Тем временем Нормандия постепенно становилась самым могущественным феодальным государством Франции, а ее герцоги не жалели денег на вооружение своих подданных. Они могли себе это позволить, пока их столица богатела все больше и больше благодаря речной торговле, маршрут которой проходил по Сене до самого Парижа.

В Нормандии Олава ждал радушный прием. Возможно, это говорит о том, что в нем видели ценного наемника. За время своего пребывания там он, вместо того чтобы крушить средневековую цивилизацию, смог увидеть, как она функционирует. Это была довольно необычная картина: прославленный сагами викинг мирно бродит по цветущим улицам Руана, входит в богато украшенные романские церкви, слушает гипнотический распев григорианского хорала. Может быть, ему объясняли чудо чтения и письма и показывали сверкающие золотом иллюминированные рукописи.

Летописец Гийом Жюмьежский сообщает, что «король Олаус, обретя радость в христианстве, по увещеванию архиепископа Роберта отказался от идолопоклонства, как и некоторые из его людей. Обратившись в христианскую веру, он воспринял от архиепископа очищение в купели». Это произошло зимой 1013/1014 года в Руанском соборе. Скорее всего, всю следующую неделю после крещения он, как и Хрольв Пешеход в свое время, носил белое одеяние.

Архиепископ Роберт был братом Ричарда II, поэтому вполне вероятно, что герцог, глубоко верующий человек, владевший к тому же норманнской речью, помог обратить Олава в христианство. Другой летописец, Дудо Сен-Кантенский, приписывает Ричарду темперамент, мало чем отличавший его от зрелого Олава — он обожал священнослужителей и при этом отрубал руки и ноги предводителям восставших крестьян (даже в Византии, самом «прогрессивном» европейском государстве того времени, власти редко применяли смертную казнь, предпочитая наносить увечья).

Некоторые историки сомневаются в искренности обращения Олава. По их мнению, он рассматривал христианство исключительно с политической точки зрения, видя в нем основу «системы обмена дарами», на которую мог опереться, став конунгом Норвегии. Именно поэтому, как утверждается, он выступил в роли крестного отца для тех, кто последовал его примеру и принял крещение. «Таким образом, крестное отцовство было идеальным средством укрепления отношений между вождем и его дружинниками», а в самом Олаве можно видеть «…предводителя воинов, готового использовать любые средства, включая религию, чтобы обрести еще больше сторонников и больше власти»[62].

Тем не менее есть все основания полагать, что Олав был искренен. Жизнь средневекового человека была настолько суровой, что массы не могли существовать без опоры на религию, а старая вера скандинавов не сильно обнадёживала. Самому Одину предстояло погибнуть во время Рагнарёка, после чего всю поверхность земли затопило бы море. «Прорицание вёльвы» (провидицы) — поэма, датируемая X веком, — предсказывает:

Христианство тоже предвидело ужасный конец мироздания, но оно, по крайней мере, оставляло надежду.

Конечно, маловероятно, что на столь раннем этапе жизни Олав до конца понимал свою новую веру. Можно предположить, что ему преподали начальные основы христианства с молитвами «Отче наш», «Аве Мария» и Символом Веры, наскоро переведенными на древненорвежский. Но он не мог самостоятельно читать Библию (ее пришлось бы переводить с латыни и читать ему вслух) и не владел необходимым понятийным аппаратом, чтобы усвоить такие отвлеченные представления, как Троица, или разобраться в том, что происходит во время мессы. Несомненно, со временем он стал все глубже проникать в смысл христианства.

Находясь в Руане, Олав на всю жизнь проникся преклонением перед Карлом Великим — Sanctus Karolus Magnus — легендарным христианским императором и миссионером, который, по словам скальда Сигвата Тордарсона, сказанным Олаву, когда тот уже сидел на престоле, «был лучшим человеком на всем белом свете». Олав не забыл рассказы, прочитанные ему из таких хроник, как Vita Karoli Magni («Жизнь Карла Великого») Эйнхарда и повествующие о подвигах этого короля, о том, как 200 лет назад он создал великую империю и попытался восстановить римскую цивилизацию во всем ее блеске.

Рассказывали Олаву и о том, как Карл Великий силой оружия крестил язычников-саксов, вселив в них такой страх, что, по словам Эйнхарда, они «пообещали обратиться к христианской религии и оставить обычай поклонения демонам». Ему запомнилось постановление императора: «Кто из племени саксонского будет впредь уклоняться от крещения, не явится для совершения над ним этого таинства, желая оставаться в языческой вере, — будет казнен смертью». По приказу Карла только за один день было обезглавлено четыре с половиной тысячи саксов, поднявших восстание против новой веры.

Когда Олав стал конунгом, его сына окрестили Магнусом в честь великого императора, а свой самый мощный драккар он назвал Карлхёвди («Голова Карла») и украсил его деревянным изображением Карла Великого, которое сам вырезал. Не забыл он и о методах императора по обращению в веру, когда сам приступил к миссионерской деятельности.

Некоторое представление о том, что могло происходить у Олава в голове после того, как он сменил веру, дает исландская поэма «Песнь о Солнце» (Solarljóð), которая, по общепринятой датировке, была написана не ранее 1200 года. Впрочем, некоторые датируют ее более ранним временем, а автором называют исландца Сэмунда Мудрого, умершего в 1133 году, человека весьма необычных познаний: несмотря на то что он был христианином, современники подозревали его в изучении колдовства. Представляя собой едва ли не скандинавский аналог «Путешествия пилигрима»^{44}, поэма состоит из наставлений, которые отец дает сыну из загробного мира, основываясь на собственном опыте духовного странствия. «Семь советов» из процитированной в эпиграфе к этой главе строфы — это семь церковных таинств, однако сопровождающие их поэтические образы нередко восходят к скандинавским языческим мифам. В них содержатся отсылки к дисам (сверхъестественным женским существам, покровительствующим каждой семье), к во́ронам Хель и к самому Одину. Поздняя дата сочинения поэмы служит свидетельством того, как долго сохранялись языческие представления.

Недели, проведенной в белой крестильной одежде, оказалось недостаточно, чтобы поведение Олава полностью изменилось под влиянием новой веры. Покинув в 1014 году Нормандию, он сразу же отправился в новый викингский поход, на этот раз в Испанию. Это произошло не до крещения Олава, как утверждает Снорри, а после него. По словам Сигвата, кое-где ему пришлось участвовать в жестоких боях:

Переместившись южнее, Олав разбил лагерь в устье реки Миньо, откуда принялся огнем и мечом опустошать христианскую Галисию, грабя и угоняя в рабство ее жителей. Он напал на Корунью, а затем на Туй и сжег его дотла. В документе, датированном следующим годом, приведено заявление человека, продававшего там землю: викинги захватили трех его дочерей и довели до нищеты, поскольку он был вынужден заплатить большую сумму серебром, чтобы спасти их от рабства. Многих других викинги обратили-таки в рабов или удерживали с целью получения выкупа. В их числе был епископ города Туй и верхушка местного клира — всем им пришлось заплатить за свое освобождение золотом[65].

Пройдя еще дальше на юг, Олав, как рассказывает сага, напал на город Кадис, находившийся под властью мавров, хотя никаких подробностей этого события до нас не дошло. Снорри говорит, что Олав планировал пересечь Гибралтарский пролив и плыть «в Йорсалахейм»^{46}, но увидел сон, в котором ему явился «статный и видный, но внушающий ужас муж» и велел отказаться от жизни викинга. «Возвратись в свою отчину, — сказал он, — потому что навеки будешь конунгом Норвегии»[66]. Олав проснулся в твердой уверенности, что этим человеком был его покойный родич Олав Трюггвасон, смысл слов которого состоял в том, что ему, Олаву Харальдссону, суждено стать конунгом всей Норвегии, а его потомки на многие века унаследуют корону.

Если он собирался стать конунгом, ему требовалось больше денег, и он знал, где их раздобыть. В 1013 году в Англию вернулся Свейн Вилобородый, приведя с собой большое войско и своего младшего сына Кнута, которому было 19 лет. Вознамерившись во что бы то ни стало стать королем англичан, Свейн разбил укрепленный лагерь неподалеку от Гейнсборо в Линдси (графство Линкольншир). Это был скандинавоязычный город, где северяне жили уже давно. Скандинавские поселенцы Пяти бургов^{47}, составлявшие большинство в Восточном Мидлендсе, и те, кто жил в остальных частях Денло, приняли его правление.

Вскоре все англичане, даже в Уэссексе — коронных землях династии Кердикингов, — признали Свейна своим королем. Этельред II сумел укрыться на кораблях английского флота, которые, к счастью для него, как раз в это время стояли на якоре в Темзе, после чего вместе со своей королевой-нормандкой леди Эльфгифу (или Эммой), сестрой герцога Нормандского, бежал на ее родину. С большой неохотой Лондон подчинился Свейну, дав заложников как гарантию того, что его граждане не будут протестовать. «В то время ничто не могло помочь этому народу», — сетовала «Англосаксонская хроника»[67].

14 февраля 1014 года, процарствовав всего пять недель, король Свейн Вилобородый неожиданно скончался, по-видимому, от инсульта. По словам Снорри, англичане решили, что его убил Эадмунд Святой, точно так же, как Меркурий Кесарийский, посланный Девой Марией, убил императора Юлиана Отступника. Эадмунд, считавшийся небесным покровителем англичан (пройдут столетия, прежде чем его сменит св. Георгий), был королем Восточной Англии, принявшим мученическую смерть от рук викингов: те привязали его к дереву в качестве жертвы Одину и расстреляли из луков. Хотя Свейн и принял христианство, винить он мог только самого себя, ведь ранее он грозился разрушить гробницу Эадмунда в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс.

Жители Денло провозгласили королем Кнута Свейнссона, но у английских магнатов на этот счет было другое мнение. Они пригласили Этельреда Неразумного вернуться на родину и заявили, что любой король-датчанин будет вне закона. Приехав, Этельред был встречен с ликованием, несмотря на весьма удручающий список его заслуг.

Рассказывая о том, как Олав предложил изгнать датчан из Англии в обмен на Нортумбрию, Снорри допускает вопиющую ошибку. При этом не исключено, что он прав, утверждая, что Олав отправил Храни через Ла-Манш с целью разведать обстановку. Если это так, то по возвращении Храни должен был сообщить Олаву, что некоторые английские магнаты поддерживают Кнута, полагая, что викинг обязательно победит, но гораздо большее их число не испытывает ни малейшего восторга от перспективы иметь правителем датчанина.

Прежде чем Этельред II Неразумный и его несгибаемая нормандская супруга отправились в Лондон, Олав встретился с ними в Руане. Выделяясь ростом и благородством манер, король, если верить Иоанну Вустерскому, производил более яркое впечатление, чем можно заключить из его прозвища (в «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» Этельред-Адальрад предстает на удивление симпатичной личностью: он рассказывает Гуннлаугу, как победить в поединке со знаменитым берсерком, и вручает ему особенный меч)[68]. Вероятно, заранее договорившись о солидной оплате, в начале 1015 года Олав в сопровождении своих опытных воинов отправился вслед за Этельредом в Англию. Это казалось выгодным предприятием. Еще раньше на сторону короля перешел Торкель Высокий, а сын и наследник Этельреда — этелинг^{48} Эдмунд — был блестящим воином, получившим прозвище Железнобокий.

С некоторой долей уверенности можно предположить, что Олав со своими людьми высадился на юго-западе Англии, возможно, в Чармуте (графство Дорсет), гавань которого в течение многих лет использовалась викингами в качестве плацдарма для вторжений. Оттуда на север вела хорошая дорога. Где бы они ни высадились, они форсированным маршем прошли до Линкольншира, где соединились с Этельредом, который стоял во главе исключительно многочисленного и хорошо вооруженного фирда. Короля сопровождал Торкель Высокий со своими йомсборгцами.

Застав Кнута врасплох и не дав ему времени собрать силы, воины Этельреда принялись «грабить, жечь и убивать всех, до кого могли дотянуться» в Линдси (вероятно, речь идет о скандинавских поселенцах, которые поддерживали Кнута). Столкнувшись с численно превосходящим противником, Кнут отступил к своим кораблям и отплыл назад в Данию за подкреплением, но перед этим отрубил руки и отрезал носы и уши тем лондонцам, которых отдали его отцу в качестве заложников. Оттар Черный в «Выкупе головы» так говорит об Олаве:

Выполнив условия сделки с королем Этельредом и получив от него мзду, Олав расплатился со своими воинами и попрощался с большей их частью.

Он крайне своевременно выбрался из этой истории. Очень скоро Торкель Высокий и его люди, которые по большей части были датчанами, вновь поменяли нанимателя и перешли на сторону Кнута, вернувшегося с достаточным войском. А в апреле 1016 года в почтенном 50-летнем возрасте Этельред II умер. Борьба за английский престол только начиналась.

Этельреду наследовал его сын — король Эдмунд Железнобокий, один из великих героев англосаксонской Англии, который почти за четыре месяца провел четыре жесточайших сражения. В одном из них ему едва не удалось убить своего соперника в личном поединке. Но в октябре 1016 года Эдмунд был наголову разбит Кнутом в битве при Ассандуне (вероятно, это Эшингдон в графстве Эссекс), где обе стороны понесли тяжелые потери. «Англосаксонская хроника» скорбно сообщает, что там расстался с жизнью «весь цвет английской нации»[69].

Изнурив друг друга сражениями, оба короля встретились на острове Олни, где разделили между собой Англию и договорились, что если один из них умрет, то оставшийся в живых унаследует его долю. Кнут забрал себе Мерсию и север, а Эдмунду достался Уэссекс. Эдмунд умер в ноябре, и многие думали, что он был убит по наущению Кнута зятем короля Эдриком Стреоной, элдорменом Мерсии, который за полученные от датчан деньги не раз умышленно сеял панику в войсках Эдмунда (Стреона буквально означает «хапуга»). Но Кнут, хоть и прибегал к подкупу, предателей не жаловал. Год спустя в Лондоне во время празднования Рождества он велел Эдрику явиться, а затем поручил другому элдормену «воздать этому человеку все, что мы ему задолжали». В данном случае это означало отрубить ему голову секирой. Тело Эдрика перебросили через городскую стену и оставили гнить в канаве.

Отныне тот, кого позже назовут Кнутом Великим, был неоспоримым правителем всей Англии, но то, что он потратил столько времени на борьбу с королем Эдмундом, а затем на укрепление своей власти, стало для Олава настоящим подарком судьбы. Таким же подарком было и присутствие рядом с Кнутом сына ярла Эйрика, грозного воина. Не будь эти двое заняты происходящим в Англии, они никогда не потерпели бы норвежских притязаний Олава.

Сказочно разбогатев за счет накопленной за несколько лет добычи, прославившись в битвах как непобедимый предводитель, теперь Олав готовился побороться за трон Норвегии. В конце лета 1015 года он отправился в путь из не названного в источниках порта (возможно, из населенного скандинавами Гримсби), взяв с собой дружину из 260 закаленных в боях воинов, каждый из которых был облачен в дорогую кольчугу, еще более дорогой стальной шлем и вооружен самым лучшим оружием, которое только можно было достать. Кроме того, Олав вез с собой английского епископа по имени Гримкель (или Гримкетель), а с ним еще троих епископов и целую команду священников.

Они отплыли на двух кноррах. Эти толстобокие, непритязательные торговые суда должны были привлекать меньше любопытных глаз, чем длинные боевые ладьи, а в трюмах было достаточно места для груд «рубленого серебра» и серебряных монет, составлявших огромное личное состояние Олава. Каждый пенни из этих денег понадобится, когда придет время перекупать врагов и оплачивать союзников.