Не за пивом княжьим

Удаль показали.

Выдержав в открытом море жестокий шторм, который едва не потопил их, кнорры Олава Харальдссона пристали к крошечному острову Сэла^{50}, расположенному недалеко от полуострова Стад. Сойдя на берег, Олав поскользнулся и едва удержался на ногах. Более скверной приметы накануне «спора мечей» и быть не могло, и об этом было известно каждому викингу. В «Речах Регина» содержится предупреждение:

«Я упал!» — сокрушенно пробормотал Олав. «Нет! — сказал Храни, стоявший рядом с ним. — Ты не упал, конунг, ты прочно встал на землю этой страны». Олав рассмеялся, сказав: «Пусть будет так, если это угодно Господу»[71].

Олав приплыл в Норвегию, в которой со времен Олава Трюггвасона не было своего конунга. Большей частью страны управляла семья Хакона Могучего. Его сын ярл Свейн от имени конунга Швеции правил землями, прилегающими к Осло-фьорду, а также территорией нынешней шведской провинции Бохуслен, а его молодой внук ярл Хакон от имени Кнута Могучего правил Трёндалёгом и большей частью западного побережья. Хотя оба хладирских ярла были христианами, они терпимо относились к старой вере, позволяя людям поклоняться тому богу, который им больше нравился, так что по всему Уппланду и Трандхейму «почти все были язычниками», хотя на побережье уцелели островки христианства[72].

В других областях мелкие правители (многие из которых по-прежнему держались язычества) пользовались фактической независимостью. Среди них были пять «конунгов» Уппланда, а также Эйнар Брюхотряс, который владел «большим поместьем» в южном Трёндалёге, и Эрлинг Скьяльгссон на юго-западе. Почти повсюду старые родовые вожди и богатые бонды еще имели значительную власть.

Проплыв южнее, Олав бросил якорь в проливе Саудунгссунд^{51}, недалеко от острова Атлей. Здесь ему неожиданно сообщили, что ярл Хакон, не догадываясь о присутствии Олава, собирается войти в пролив на одной-единственной ладье. Олав быстро расположил два своих кнорра по обе стороны узкого входа в пролив и велел протянуть между ними толстый канат.

Когда ярл, решивший, что кнорры принадлежат безобидным купцам, вошел в пролив и оказался на линии каната, люди Олава внезапно натянули его с помощью лебедок прямо под килем его ладьи, в результате чего та перевернулась. Пока люди ярла барахтались в море, дружинники Олава успели перебить довольно многих из них. Но самого Хакона и еще нескольких человек вытащили из воды и подняли на борт кнорра к Олаву.

И Снорри Стурлусон, и «Красивая кожа» говорят, что семнадцатилетний ярл Хакон был на диво красив. Его длинные, мягкие как шелк волосы были стянуты золотым обручем. Оба источника, написанные через 200 лет после событий, рассказывают о том, как по приказу Олава ярла привели к нему на корму. Это была первая встреча Олава с представителем рода хладирских ярлов, которые на протяжении почти целого столетия были заклятыми врагами потомков Харальда Прекрасноволосого.

«Правду говорят, что красив ваш род, — сказал Олав вместо приветствия, — но удача ваша истощилась».

«Нельзя сказать, что у нас совсем нет удачи, — ответил ярл Хакон. — Издавна так бывало между вашими и нашими родичами, что если сначала одни и оказывались побежденными, то потом они брали верх, а мне еще не так много лет. Мы не были готовы к бою и не ожидали нападения. Может быть, в следующий раз нам больше повезет, чем сейчас».

«Не кажется ли тебе, ярл, что похоже на то, что тебе уже больше не придется ни побеждать, ни терпеть поражения?» — сухо произнес Олав, напоминая Хакону о его положении.

«На этот раз, конунг, все в вашей власти», — ответил тот.

«А что ты мне обещаешь, ярл, если я отпущу тебя целым и невредимым?» — поинтересовался Олав. Когда же Хакон спросил, чего именно он желает, Олав ответил: «Ничего, кроме того, что ты должен уехать из этой страны и оставить свои владения и поклясться, что с этих пор никогда не будешь воевать против меня». Хакон дал клятву, после чего Олав отпустил его с миром вместе с теми из его людей, которым посчастливилось остаться в живых после внезапного нападения[73].

Ярл отплыл в Англию, где его радушно принял король Кнут, единокровный брат его матери. Вскоре он помог Хакону стать правителем архипелага, который у скандинавов назывался Судрейяр («южные острова») и включал остров Мэн и Гебриды. Однако Олав еще не раз услышит о ярле, ведь через много лет тот нарушит свою клятву.

Когда Олав со своими людьми прибыл в Хрингарики, его отчим Сигурд принял их на славу. Он «через день потчевал их то мясом и пивом, то маслом и хлебом, и щедро поил молоком», сообщает «Красивая кожа»[74]. Но куда более подобающий викингу прием оказала Олаву его мать Аста, которая, судя по ее речам, оставалась последовательницей Одина. После нескольких дней пиршеств она сказала: «Я бы предпочла, чтобы ты стал конунгом над всей Норвегией, даже если бы ты прожил не больше, чем Олав сын Трюггви, чтобы ты был таким же конунгом, как Сигурд Свинья, и дожил бы до глубокой старости».

Затем Олав сообщил своему отчиму: «Я решил мечом отвоевать свою отчину и приму помощь всех моих родичей и друзей и всех тех, кто захочет мне помочь в этом деле»[75]. Сигурд ответил, что, разумеется, он окажет помощь, но только если то же самое сделают конунги Уппланда, и в этом случае он воспользуется своим влиянием на местных вождей и жителей страны, а также предоставит в распоряжение Олава все свое имущество.

«Я не могу примириться с тем, — добавил Сигурд, — что род и владения Харальда Прекрасноволосого приходят в упадок».

Вместе с Сигурдом Олав отправился к пяти уппландским конунгам, которые, как и он, вели свой род от Харальда Прекрасноволосого и были его родичами, чтобы заручиться их поддержкой. Конунг Хрёрек, один из двух братьев, правивших Хейдмёрком^{52}, напомнил, что после того, как единовластным правителем стал Олав Трюггвасон, «никто уже не мог сам решать, в какого бога ему верить». Он настоятельно советовал оставить все как есть. Но его брат, конунг Хринг, заявил, что для них будет лучше иметь в качестве конунга Норвегии родича и что, оказав помощь Олаву Харальдссону, они смогут рассчитывать на щедрую награду. Однако истинная причина, по которой братья решили поддержать его, была в другом. Они полагали, что сильный конунг укрепит их позиции в спорах с непокорными вождями и бондами, не желающими платить им подати.

После того как Олав пообещал пяти конунгам «свою полную дружбу» и заверил их, что, став конунгом, будет следовать законам страны и умножит их права, они поклялись выступить в его поддержку. Должно быть, изрядная доля имевшегося у Олава серебра поменяла тогда хозяина.

Затем он созвал тинг в Трандхейме, где поклялся изгнать иноземных правителей и оставить бондам их древние законы. Пять конунгов Уппланда один за другим высказались в его пользу, и в конце концов тинг с единодушием, которое казалось полным, провозгласил его конунгом всей Норвегии. Двинувшись на юг, Олав столкнулся с большим войском, состоявшим из вооруженных и рассерженных бондов. Он предложил им выбор: сразиться с ним или подчиниться его власти. Они выбрали второе и принесли ему клятву верности. Вероятно, серебро и на этот раз сотворило положенное чудо.

Новоявленный конунг решил провести йоль в Нидаросе. Это было символично, ведь Олав Трюггвасон в свое время заложил там город, который после его смерти пришел в упадок. Поэтому Олав Харальдссон принялся перестраивать каждое жилище там так, как было во времена Олава Трюггвасона. Людям со всей округи это дало работу, а запасы еды и питья для предстоящего праздника доставлялись по реке Нид (ныне Нидэльва). Кроме того, он завел себе скальда — молодого исландца Сигвата Тордарсона, чьи стихи настолько понравились конунгу, что он подарил ему золотое обручье.

Хладирский ярл Свейн, правивший в Норвегии от имени Кнута, внимательно наблюдал за развитием событий. В сопровождении своего зятя Эйнара Брюхотряса из Скауна в Оркадале, который, несмотря на прозвище, считался «человеком очень сильным и лучшим в Норвегии стрелком из лука», Свейн собрал двухтысячное войско и попытался захватить Олава врасплох в Нидаросе. К счастью, около полуночи конные часовые, выставленные на окраинах города, заметили приближавшееся пешее войско и, пустившись в галоп, успели предупредить конунга. Разбудив дружинников, Олав сквозь мрак и холод бросился бегом к своим кораблям, стоявшим на реке Нид, после чего они спешно направились вниз по фьорду в Оркадаль. Ярл Свейн смог утешиться тем, что захватил все праздничные угощения, а также дотла сжег наполовину восстановленный город.

Пройдя по снегу на юг через Гудбрандсдалир^{53}, конунг Олав провел остаток зимы, разъезжая «по кормлениям» в Хейдмёрке. Это означало, что он со своей дружиной останавливался на постой в усадьбах состоятельных землевладельцев^{54}. Когда наступила весна, Олав собрал еще больше воинов и отправился в Вик^{55}, где к нему присоединилось много других лендрманнов со своими вооруженными сторонниками. Даже Сигурд Свинья, обычно старавшийся избегать рискованных предприятий, привел большой отряд, сформированный им и его друзьями.

Собрав флот боевых кораблей, конунг приготовился к битве, которая, как он понимал, станет решающей.

Хотя ярлу Свейну было уже за сорок, что в те времена означало порог старости, он по-прежнему находился в расцвете сил. Это был опытный предводитель, абсолютно уверенный в том, что у него хватит сил справиться с Олавом Харальдссоном. Его безоговорочно поддерживали многие представители высшей норвежской знати, в том числе Эйнар Брюхотряс и Эрлинг Скьяльгссон — богатые и могущественные магнаты, имевшие в подчинении множество хускарлов. Оба они воспринимали любую попытку восстановления порядков Харальда Прекрасноволосого как угрозу своей независимости.

Пока ладьи оснащались для битвы, Свейн успел собрать в свое войско всех опытных воинов Трёндалёга, которых только смог найти. Он опирался на помощь крупных лендрманнов, которые одновременно были старшими в его дружине (не далее как прошлым летом некоторые из этих людей, а также немалое количество бондов торжественно клялись в верности Олаву на трандхеймском тинге). Теперь, с наступлением весны, Свейн со своим флотом отправился в Осло-фьорд на поиски противника.

Утром 25 марта 1016 года, в Вербное воскресенье, Олав велел отслужить молебен, после чего приказал всем хорошо поесть, чтобы быть готовыми к предстоящему сражению («Легендарная сага» сообщает, что из-за святости наступавшего праздника он попросил Свейна о перемирии до окончания Пасхи, но тот отказался). Затем Олав поднялся на борт своего большого драккара Карлхёвди («Голова Карла») и сам встал у руля. Снорри рассказывает, что с ним на борту было сто бойцов, каждый облачен в доспехи, более-менее непроницаемые для оружия — «льдяную сталь кольчуг», — и прочные заморские шлемы.

Еще он сообщает, что у большинства людей Олава были белые щиты с крестами золотого, красного или синего цвета и что кресты были начертаны также на их шлемах. Белое знамя конунга выглядело не столь назидательно, поскольку на нем был изображен не крест, а змей — возможно, в подражание старому боевому стягу Харальда Прекрасноволосого.

Приказав затрубить в луры — огромные боевые трубы, сделанные из дерева, — он отправился на поиски флота ярла Свейна и наткнулся на него, когда тот стоял на якоре у мысов Несьяр в заливе Гренмар (в той его части, которая сегодня известна как Фриер-фьорд). Связав корабли друг с другом и сняв мачты, оба флота вступили в бой. Корабли сходились нос к носу, и, по сути, это было сухопутное сражение на море, в ходе которого бойцы каждой из сторон пытались прорубить себе путь на борт вражеского судна и очистить его от противника. Снорри говорит, что у Свейна людей было больше, но на стороне Олава сражалась отборная дружина, чьи оружие и доспехи были лучше.

Снорри также сообщает, что по замыслу конунга его корабли держались в максимально плотном строю и позволили противнику атаковать первым, дожидаясь, пока у него закончатся стрелы, метательные копья и камни для пращей. Затем Олав сам двинулся прямо на ярла Свейна и сцепил его корабль со своим абордажными крючьями. В столь тесной рукопашной схватке обе стороны, как и следовало ожидать, несли тяжелые потери. Море стало красным от крови и, словно ковром, покрылось телами раненых со страшными увечьями и убитых. Трупы качались на волнах — кто вверх брюхом, кто вниз лицом. Это были слишком самоуверенные викинги, те, кто пошел в первых рядах, чтобы доказать всем свою храбрость.

Так пел молодой Сигват Тордарсон в своих «Висах о битве у Несьяра», которые он сочинил следующим летом, сам будучи очевидцем и участником битвы со стороны Олава. «Кочет сечи» — это ворон валькирий[76].

Описание битвы у Снорри, который в значительной степени основывался на висах Сигвата, в целом довольно убедительно. Он сообщает, что люди Олава постепенно стали брать верх и одолевать войско Свейна. Решив, что битва проиграна и нужно как можно скорее уносить ноги, ярл приказал своей команде рубить канаты, связывавшие его ладью с другими кораблями флота. Но не успели они это сделать, как люди Олава подошли еще ближе и забросили железные крючья на фигуру дракона, которая стояла на носу ладьи ярла. В отчаянной попытке вырваться Свейн приказал срубить дракона, но спасти его смог только Эйнар Брюхотряс, который забросил якорь к нему на корабль и вытянул его из боя. Им удалось выскользнуть из фьорда и не попасть в руки преследователей. Остальные корабли Свейна бежали кто куда.

Сигурд Свинья, обычно очень миролюбивый и совсем невоинственный, уговаривал Олава догнать ярла Свейна и покончить с ним. Однако Олав, понимая, что его враг потерпел жестокое поражение, оставался возле Несьяра еще несколько дней, вознаграждая своих воинов добычей. Скальд Сигват говорит, что хорошеньким трандхеймским девушкам было от чего плакать, видя, как их парни возвращаются домой опозоренными. Эрлинг Скьяльгссон настоятельно советовал Свейну плыть на север, где он мог бы пополнить свое войско, а затем вновь сразиться с Олавом, но ярл предпочел отправиться в Швецию.

Олав во главе большого флота плыл вдоль побережья, делая остановку в каждом крупном регионе и собирая там тинг, на котором разбирал поданные жалобы и велел зачитывать собравшимся христианские законы. Он также заезжал во внутренние районы страны, где делал то же самое. Тысячи людей стекались к нему, желая продемонстрировать свою преданность. Вик и Агдир^{56} признали его конунгом. Так же поступили и трёнды — даже те из них, кто жил во Внутреннем Трёндалёге, — а также жители Халогаланда на крайнем севере страны. Ведь после его решительной победы над ярлом Свейном у Несьяра каждому в Норвегии было очевидно, что хамингья Олава, его врожденная удача, делала саму мысль о сопротивлении безумной. По утверждению Снорри, «за него был весь народ, и никто даже слышать не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме Олава, был конунгом всей Норвегии». Ему был 21 год.

Зять покойного Олава Трюггвасона Эрлинг Скьяльгссон, который умело и храбро сражался за ярла Свейна у Несьяра, на фоне всеобщего ликования являл собой исключение. Правя своими обширными землями более или менее независимо, Эрлинг был последним магнатом в Норвегии, имевшим силы выступить против Олава, поскольку Эйнар Брюхотряс остался в добровольном изгнании в Швеции. Если бы Эрлинг решил сражаться, он оказался бы далеко не легким противником.

Однако после ожесточенного спора под каменным крестом на острове Хвитингсей^{57} Эрлинг заключил с новым конунгом соглашение. Он оставался самым могущественным лендрманном (крупным землевладельцем) Норвегии, но Олав отказался удовлетворить все его требования, так что в итоге у Эрлинга оказалось меньше власти, чем было при ярле Свейне, не говоря уже о временах Олава Трюггвасона. Ни один из этих двоих не доверял другому, а это значило, что стоило ждать неприятностей. Но под давлением друзей, на мудрость которых он мог рассчитывать, Эрлинг скрепя сердце признал Олава конунгом и оставил ему своего сына Скьяльга в качестве заложника.

Теперь, став единовластным конунгом Норвегии, Олав разослал всем своим новым подданным заверения в дружбе. Вкупе с их молчаливым признанием это было ближайшим аналогом церемониальной коронации, которая сама по себе была бы бессмысленной, поскольку никто из норвежцев не понял бы, что она означает. Но несомненно, епископ Гримкель дал ему некое благословение. Епископу было за что благодарить Олава. Поддержка конунга имела решающее значение для создания в стране христианской церкви и — разумеется — для искоренения язычества.