Долго вспоминал я

у стены средь горных

круч, как резал тарчи

меч, броня гремела…

Но вождя утратив,

слезы гнева твердый —

много горше наша

скорбь — уронит воин.

Несмотря на сокрушительное поражение при Стикластадире и гибель множества сторонников, окончательная победа досталась Олаву Харальдссону. После смерти он стал непобедим, а Кнут и его семья всего через несколько лет оказались изгнаны им из Норвегии. Все происходило так, как если бы он восстал из мертвых.

После битвы при Стикластадире Кнут вместо утонувшего ярла Хакона назначил правителем Норвегии своего 14-летнего сына Свейна. Регентшей при нем стала его мать-англичанка Эльфгифу Нортгемптонская, которую скандинавы называли Альвива. Поскольку Свейну предстояло унаследовать страну после смерти отца, он носил титул конунга. Реальная же власть была в руках у Альвивы — бывшей супруги Кнута, которую он бросил, чтобы жениться на вдове Этельреда II. Заносчивая и неумелая правительница, она держалась только благодаря датской дружине своего сына.

Альвива сохранила свое влияние даже после того, как Свейн достиг совершеннолетия. Ее сын, как рассказывается в «Красивой коже», был «очень молодым человеком, привлекательным внешне, мягким по характеру и нечестолюбивым»[205]. Но дни ее правления были сочтены, и не только потому, что и Эйнар Брюхотряс, и Кальв Арнасон были возмущены тем, что Кнут не сделал их преемниками ярла Хакона. Сам конунг Олав вскоре заявит о себе[206].

После битвы язычники из числа врагов, с их верой в вездесущих бесов, вероятно, опасались, что покойный конунг превратился в драуга — живого мертвеца. Никто не знал, где он похоронен, а через месяц после его гибели, 31 августа, произошло солнечное затмение, которое, как казалось, подтверждало их самые худшие опасения.

Вечером 29 июля Торгильс Хальмусон, бонд из Стикластадира, которого Олав накануне сражения попросил позаботиться о том, чтобы в случае гибели его похоронили по-христиански, поспешил на поле боя, чтобы разыскать тело конунга. Услышав разговоры врагов о том, что тело, если оно найдется, нужно сжечь или утопить в море, он решил действовать быстро. Отыскав труп, Торгильс и его сын Грим сняли с него одежду, омыли от крови, завернули в льняное покрывало и спрятали за поленьями в заброшенной хижине недалеко от своей усадьбы. Как сказано в «Песни о Солнце»,

Слепой нищий, который пробрался в хижину в поисках ночлега, поскользнулся на мокром полу. Подняв слетевшую с него шапку, а затем случайно коснувшись глаз, он почувствовал, что его руки мокры от какой-то жидкости, разлитой на полу. Выйдя наружу, он увидел, что наступили сумерки и что на руках у него кровь. Тут он понял, что прозрел. Тогда нищий сразу же отправился в стикластадирскую усадьбу, где рассказал всем, что его глаза исцелились, и объяснил, как найти хижину. Опасаясь, что этот человек может привести врагов к месту, где лежит конунг, Торгильс перенес труп и спрятал его на пастбище.

Осторожность Торгильса оправдала себя. Пять дней спустя, когда с поля боя еще продолжали выносить мертвых и тяжелораненых, Торир Собака явился на поиски тела Олава и спросил Торгильса как местного землевладельца, не знает ли тот, где оно. «Говорят, что Олава конунга видели ночью у Става [название хутора], и с ним были его люди, — ответил хитрый бонд. — А если он погиб, то ваши люди, верно, спрятали его тело в пустынном месте и засыпали камнями».

Торир, который лично нанес конунгу последний смертельный удар, прекрасно знал, что тот мертв, но, как это уже было с Олавом Трюггвасоном после битвы у Свельда, многие продолжали верить, что конунг жив. Распространялись слухи, что Олаву удалось спастись и что вскоре он вернется с большим войском. Разумеется, были и сторонники той теории, по которой он стал драугом и вот-вот вылезет наружу из какого-нибудь неведомого кургана, чтобы свершить страшную месть.

После того как Торир с последними бондами из войска отправился домой, Торгильс с сыном сделали два гроба. В один они положили камни и солому, так что он стал весить столько же, сколько гроб с телом человека, и сказали соседям, что везут его в Нидарос для захоронения. Никто не знал, что другой гроб, в котором было настоящее тело, спрятан под палубой их корабля.

Епископу Сигурду уже донесли, что один бонд из Стикластадира везет тело Олава. Узнав о приезде Торгильса в Нидарос, он послал к причалу своих хускарлов с требованием передать им гроб. Торгильс отдал им гроб с камнями, и те, действуя по прямому приказу епископа, сразу же отплыли далеко в море, где сбросили его за борт.

В ту же ночь Торгильс с сыном отвезли другой гроб в уединенное место за городом, чуть выше по течению. Там, на берегу реки Нид, они закопали его на песчаной отмели, надеясь, что рано или поздно настанет время, когда они смогут организовать конунгу достойные похороны.

Тем временем по всей Норвегии, и даже в Трёндалёге, настроения людей с поразительной скоростью менялись. Затмение 31 августа было истолковано как знак осуждения, ниспосланный свыше, будь то от старых богов или от Белого Христа, а когда за этим последовал на редкость плохой урожай — еще один явный признак недовольства высших сил, — многие из тех, кто был врагами Олава, начали сомневаться в том, правильно ли они поступили. Все больше и больше людей приходило к мысли, что Олав был вовсе не воплощением зла, а, напротив, добрым человеком и мучеником за веру. Их все меньше впечатляли напыщенные разглагольствования епископа Сигурда.

Потихоньку норвежцы начали молиться конунгу, прося его благословить их перед опасным путешествием или исцелить от серьезного недуга. Похоже, что некоторые из этих молитв достигали цели, поэтому со временем Олава стали считать чудотворцем. Насколько всеобщей была эта перемена, видно на примере Эйнара Брюхотряса, который, вернувшись в конце концов в Норвегию, публично объявил, что Олав еще при жизни был святым. Мнение Эйнара, этого самого могущественного человека в стране, весило очень много, к тому же все знали, что его не было при Стикластадире. Люди начали проклинать тех, кто участвовал в свержении Олава. Особенно громко они проклинали крикливого епископа Сигурда, который настолько встревожился, что ближе к концу 1031 года спешно покинул Норвегию.

Сразу же после бегства епископа Сигурда трёнды, когда-то бывшие злейшими врагами конунга Олава, отправили гонцов к епископу Гримкелю, который после возвращения с Руси жил в Уппланде. Они попросили его переехать в Нидарос и занять место Сигурда. Если кто и знал Олава по-настоящему хорошо, так это Гримкель, который более 10 лет сопровождал его в качестве ближайшего доверенного лица и советника.

Приехав, Гримкель встретился с Эйнаром Брюхотрясом. «Они беседовали о многом» и, как сообщает Снорри, «во всем пришли к согласию». Насколько нам известно, епископ действительно верил в то, что Олав был мучеником и святым, в то время как Эйнар, будучи тонким политиком, не возражал, даже если сам не был в этом уверен, — ему было гораздо важнее заручиться помощью покойника в предстоящем изгнании датчан. Гримкель сказал Эйнару, что, по его твердому мнению, чудеса были ниспосланы свыше и что они должны происходить в месте захоронения конунга. Многие подозревали Торгильса в том, что он знает, где находится гроб, и Гримкель, услышав об этом, тотчас послал за ним. Торгильс с сыном приехали и рассказали все, что знали.

Затем Гримкель и Эйнар отправились к конунгу Свейну и его матери-соправительнице и попросили разрешить им забрать тело Олава. Свейн сказал, что они могут поступать так, как им заблагорассудится. Добравшись до песчаной отмели у реки, они обнаружили, что гроб сам по себе вышел из земли на поверхность и выглядит так, как будто его только что изготовили. Все согласились, что его следует перезахоронить в деревянной церкви Св. Климента, любимом храме Олава.

3 июля 1031 года, накануне перезахоронения, Гримкель велел открыть гроб. Тело не только издавало благоухание вместо трупного смрада, но и выглядело так, будто конунг только что уснул. У него были румяные щеки, а волосы и ногти сильно отросли, как если бы он был по-прежнему жив. Позднее скальд Сигват писал:

В «Песни о Тиши на Море» ему вторил Торарин Славослов (loftunga), который лично присутствовал при эксгумации:

На Альвиву это не произвело впечатления, и она бестактно заметила: «Удивительно долго не разлагаются трупы в песке». Епископ подстриг Олаву бороду и волосы и сказал конунгу Свейну и его матери: «Вот теперь волосы и борода у него такие, какие были, когда он скончался».

Альвива ответила: «Я поверю, что эти волосы — святые мощи, только если они не сгорят в огне. Мы ведь часто видели, как хорошо сохраняются волосы у людей, которые пролежали в земле и дольше, чем этот человек». Исполняя ее желание, Гримкель положил несколько волос в кадило с ладаном, но огонь их не тронул.

После этого Альвива попросила епископа сжечь волосы на «неосвященном» огне, то есть без ладана. Эйнар велел ей замолчать, упрекая ее в недостатке веры. «В огонь можно положить что-то другое, более подходящее. Например, тебя», — добавил он.

«У тебя широкая шея, Эйнар, — в гневе ответила Альвива. — Но я видела, как большие рыбы вроде тебя попадают в сеть».

Тот без тени смущения возразил: «Не такая уж широкая у меня шея, но если слишком много таких, как я, попадется в сеть, сеть может порваться». На этот раз она ничего не ответила[210].

Затем епископ Гримкель объявил, что конунг Олав Харальдссон, вне всякого сомнения, святой, и это убедительно доказывается нетленностью его останков и растущим числом совершенных им чудесных исцелений. Еще одним поводом для канонизации, хотя он не сказал об этом прямо, было то, что Олав, наконец, сделал Норвегию христианской страной и претерпел за это мученическую смерть. Не стал епископ говорить и о том, что даже те, кто оспаривал мученичество конунга, должны были признать, что смерть его была по-настоящему христианской.

Альвиве пришлось скрывать свой скептицизм, когда до нее дошло, что большинство подданных ее сына верят в святость покойного конунга. Как указывает Тимоти Болтон, позднее она и Свейн пытались поставить его культ на службу своим политическим интересам[211]. Они назначили Гримкеля придворным епископом взамен бежавшего Сигурда и поместили тело Олава рядом с главным алтарем в церкви Св. Климента, где оно лежало под золотым балдахином молчаливым упреком их владычеству. Исходящая от него угроза была тем сильней, что норвежцы были убеждены: убийство конунга стало причиной неурожаев в стране.

Культ Олава постепенно набирал силу, подогреваемый все новыми сообщениями о чудесах. Из-под песчаного холма на отмели, где было похоронено его тело, внезапно забил источник. Говорили, что его вода избавляет от многих болезней и немощей, особенно помогая калекам и прокаженным. Вскоре рядом с источником возвели деревянную часовню.

«Песнь о Тиши на Море» Торарина Славослова — яркое свидетельство очевидца, подтверждающее резкий рост популярности Олава как целителя:

Торарин был скальдом Кнута и сопровождал его во время завоевания Норвегии. Он также присутствовал на церемонии провозглашения Свейна конунгом и оставался при его дворе до 1032 года (он называет Свейна «кольцедробителем»^{114}). То, что он смог написать столь восторженную хвалу чудесам Святого Олава, показывает стремление датских владык поставить его культ себе на службу. В ином случае Торарин никогда не отважился бы навлечь на себя гнев Альвивы.

В Стикластадире на месте гибели Олава построили деревянную церковь, а валун, на который он опирался в последние минуты своей жизни, торжественно поместили внутрь алтаря. Валун по-прежнему находится там, под алтарем каменной церкви, которая в XII веке пришла на смену деревянной. Стяг конунга, который Торд Фоласон воткнул в землю незадолго до гибели, после битвы остался стоять, и сотни лет жители округи следили за тем, чтобы он развевался и дальше. Начиная с 1954 года неподалеку под открытым небом ежегодно разыгрывается театрализованная «Пьеса о Святом Олаве», во время которой ее участники в форме сюжетно-ролевой игры воспроизводят события Slaget på Stiklestad — битвы при Стикластадире.

О конунге Свейне Снорри рассказывает, что по возрасту и по уму тот был еще ребенок. Альвива же, по его словам, была женщиной исключительной глупости, которую «жители страны очень не любили и тогда и позже», и она отвечала им взаимностью. Автор «Красивой кожи» выражается еще более неодобрительно, сообщая, что «она решала большинство вопросов за конунга, и все говорили, что каждый раз она делает только хуже». Ее даже сравнивали с королевой-ведьмой Гуннхильд[213].

Новые суровые законы вполне могли навести норвежцев на мысль, что она их ненавидит. Ни один корабль не мог покинуть Норвегию без разрешения властей — если владелец или шкипер все же нарушал этот запрет, его земли и добро переходили в собственность конунга. Лишение имущества и земель также грозили тому, кто совершил убийство, тогда как прежде за это просто выплачивали виру. В суде свидетельство одного датчанина значило больше, чем свидетельства десяти норвежцев. Находясь в Норвегии, датчане (то есть датские хускарлы конунга Свейна) пользовались преимуществом перед норвежцами и вели себя как завоеватели.

Недовольство еще больше усилилось после введения новых налогов и трудовых повинностей. На йоль каждый бонд в стране должен был отдать в пользу конунга 15 литров солода, окорок трехгодовалого бычка и бочонок масла, а каждая домохозяйка — толстый моток шерсти или льна. Все вышедшие в море на рыбную ловлю по возвращении были обязаны передать людям конунга пять хороших рыбин. Каждый, кто отправлялся в Исландию, был обязан заплатить пошлину.

Все домохозяйства должны были за свой счет вооружать и снаряжать мужчин для военной службы. По первому требованию конунга бонды были обязаны строить дома в его усадьбах. Возникла ситуация, при которой «почти никто не мог быть уверен в неприкосновенности своей собственности из-за платежей и пошлин»[214]. Тимоти Болтон говорит, что эти поборы следует рассматривать в контексте гигантского налога, собранного королем Кнутом в 1018 году в Англии, то есть как единовременный «сбор, взимаемый завоевателем или новым правителем в начале своего царствования»[215]. Но норвежцы воспринимали это по-другому.

Череда неурожаев, неизбежным следствием которых должна была стать высокая смертность зимой, только усугубила ситуацию. Оглядываясь назад, Сигват говорил, что годы правления Альвивы надолго запомнились юношам, чьи семьи вынуждены были питаться кормом для скота, пока их козы ощипывали кору с деревьев, но что во времена Олава все было совсем иначе, и амбары ломились от зерна. Другой источник прямо писал о «гнете датчан»[216]. Несмотря на это, большинство современников полагало, что Кнут сможет гарантировать сохранение власти в руках Свейна.

В 1033 году Свейн столкнулся с серьезным вызовом со стороны претендента по имени Трюггви, который назвался сыном Олава Трюггвасона и заявил о своем праве на престол. Некоторые, правда, говорили, что он был незаконнорожденным сыном какого-то священника, но так или иначе, это был сильный и мужественный человек. Он поражал своих людей тем, что, как и его предполагаемый отец, мог метать копья обеими руками сразу. Заручившись массовой поддержкой, он собрал довольно значительные силы и большой флот. То же сделал и конунг Свейн, и оба войска встретились в морской битве у острова Бокн — там, где в свое время Олав Харальдссон устроил засаду на Эрлинга Скьяльгссона.

Удивительно, но молодому датскому конунгу удалось сохранить трон. Его люди одержали победу, а Трюггви со множеством своих сторонников пал в битве. На короткое время в Норвегии воцарился шаткий мир. Но показательным было то, что ни Эйнар Брюхотряс, ни Кальв Арнасон не пришли на помощь Свейну в борьбе с Трюггви, при этом Кальв зловеще заявил: «Я и так уже больше чем довольно сражался против жителей нашей страны на стороне Кнютлингов^{115}».

Это был недвусмысленный сигнал. Самые могущественные представители норвежской знати, такие как Эйнар и Кальв, а также подавляющее большинство бондов не желали и дальше мириться с властью датских монархов. Свергая Олава, они рассчитывали вернуть себе ту ограниченную независимость, которая была у них во времена хладирских ярлов. Но теперь у них было меньше свободы, чем когда-либо прежде, и вдобавок им приходилось платить неслыханные подати.

Через какое-то время Свейн созвал тинг в Нидаросе, где потребовал еще увеличить подати. В присутствии конунга и его матери Эйнар Брюхотряс сказал собравшимся бондам: «Я не был другом Олаву конунгу, но трёнды сильно прогадали, променяв своего конунга на кобылу с жеребенком». А потом встал вновь и заявил, что тинг — пустая трата времени, и лучше бондам отправиться домой. Наконец, перед тем как уйти, он добавил, что это им в наказание за то, что они свергли Олава, совершив «позорнейший поступок»[217].

Единственной возможностью для норвежцев освободиться от датского правления было посадить на трон десятилетнего Магнуса, сына Олава, даже если это означало навлечь на себя гнев конунга Кнута. Весной 1034 года Кальв Арнасон и Эйнар Брюхотряс с большой дружиной бондов из Трёндалёга двинулись через леса в Швецию. Там они раздобыли корабли, которые доставили их на Ладогу. Оттуда они отправили гонцов к великому князю Ярославу, чтобы сообщить, что они приехали за Магнусом, потому что хотят сделать его конунгом Норвегии. Ярослав пригласил их в Новгород, где каждый из приехавших норвежцев присягнул на верность Магнусу. Взамен тот пообещал им «полный мир» и стал приемным сыном Кальва.

Весной 1035 года трёнды отбыли обратно в Швецию. С ними был и Магнус, который по приезде, наконец, вновь встретился со своей матерью Альвхильд. Молодой исландский поэт-пастух Арнор Скальд Ярлов (jarlaskáld) писал о мальчике:

В Ханграре, недалеко от Сигтуны, состоялся тинг, на котором мачеха Магнуса и вдова Олава королева Астрид пообещала, что не пожалеет своих драгоценностей и заплатит каждому, кто поможет ее пасынку вернуть трон отца. Она произнесла такую воодушевляющую речь, что, по словам Арнора Скальда Ярлов, толпы шведов с «красными тарчами» стали отовсюду стекаться в его войско. Астрид сказала им: «Если кто-либо потерял своего сородича в походе конунга Олава Святого или сам получил рану, то ему должно хватить мужества для того, чтобы отправиться теперь в Норвегию и отомстить за это». Сигват Тордарсон, который, вероятно, слышал ее речь, заметил, что мало кто из мачех мог бы лучше помочь своему пасынку[219].

Летом большое шведское войско, с которым был и Магнус, пересекло «киль земли»^{117} и вступило в пределы Норвегии. Затем они спустились в Трёндалёг, где встретили всеобщий восторженный прием. Немногочисленные сторонники Свейна разбежались и попрятались. Тинг единодушно провозгласил Магнуса конунгом «над всею страной, какою владел прежде Олав конунг, его отец». Затем его советники назначили новых лендрманнов, а также новых исполнителей на все службы и должности королевства.

Конунг Свейн находился в южном Хёрдаланде, когда до него дошли вести о прибытии Магнуса. Он разослал ратную стрелу, чтобы собрать ополчение, но это мало что дало. Затем он собрал тинг Хёрдаланда, где призвал местных бондов присоединиться к нему во всеоружии, чтобы изгнать Магнуса. Его датские хускарлы тоже произнесли «длинные и красивые речи». В ответ горстка хёрдаландских бондов без особого энтузиазма согласилась последовать за Свейном на войну, но большинство отказалось, а некоторые промолчали или открыто заявили о своем намерении примкнуть к Магнусу[220]. Поняв, что его почти никто не поддерживает, Свейн Альвивусон отказался от борьбы и вместе с матерью и дружиной отплыл обратно в Данию. Он грозился, что вернется в Норвегию с датским войском, но в октябре 1035 года неожиданно умер.

Мы можем не сомневаться в том, что Кнут так или иначе планировал отвоевать королевство, которое считал своим по праву. Но 12 ноября 1035 года, всего через месяц после смерти сына, он умер в Шафтсбери в Дорсете от обширного инсульта — столь же внезапно, как и его отец, Свейн Вилобородый. Наследники Кнута оказались не способны сохранить единство его Североморской империи, и она быстро распалась. Все произошло именно так, как некогда предсказывал Олав, хотя в то время ему мало кто верил.

Тем временем Магнус «подобрал себе свиту и с великим множеством людей обосновался в Нидаросе, окруженный всевозможными радостями и весельем», как сообщает «Гнилая кожа»[221]. Он умер, когда ему было всего 23 года, но к этому возрасту успел стать одним из героических правителей средневековой Норвегии. Благодаря странному повороту судьбы, по приглашению датской знати Магнус получил еще и корону Дании. Некоторые говорили, что его следует называть «Добрым», потому что он простил врагов Олава, но искренность этого прощения вызывает сомнения.

Однажды в Нидарос приехал Харек с Тьотты. Когда он сходил с корабля, его увидел сын убитого им Гранкеля Асмунд, который стоял на галерее рядом с конунгом. Асмунд сказал Магнусу, что хочет убить Харека, и достал свой топорик. Вместо того, чтобы удержать Асмунда, молодой конунг одолжил ему секиру, увесистую как дубина, сказав при этом: «Кости у этого мужика крепкие». Разыскав Харека на одной из улиц Нидароса, Асмунд рассек ему череп, так что мозги разлетелись по земле. Позднее Магнус пожаловал Асмунда богатым леном в Халогаланде.

Торир Собака покинул Норвегию вскоре после битвы при Стикластадире. И «Легендарная сага», и Снорри сообщают, что он отправился в Иерусалим замаливать грехи. «Легендарная сага» добавляет, что Бог открыл Ториру глаза, и он узрел ангелов, сопровождавших душу Олава, «облаченную в царский пурпур», когда она в ослепительно-ярком свете возносилась на небеса. Тот же источник рассказывает, что, по словам Торира, во время битвы пальцы на его руке были почти отрублены, но после того, как их коснулась капля крови конунга, они сразу же исцелились, «будто их обвили шелковой нитью».

Снорри замечает лишь, что, по рассказам многих людей, Торир так и не вернулся. Куда бы он ни отправился, он стал невидим для историка. Не исключено даже, что он мирно умер дома в своей постели. Однако описанная перемена в его сердце могла быть правдой, поскольку его сыновьям позволили унаследовать его усадьбу на острове Бьяркей. Не изменись Торир, они вряд ли смогли бы это сделать в новой Норвегии, которой правил конунг Магнус, и в этом мы еще убедимся.

* * *

Кальв Арнасон не видел причин опасаться Магнуса, который до этого согласился стать его приемным сыном и наделил его большой властью в королевстве. Но Кальв сильно ошибался. Однажды конунг принимал в Нидаросе людей и выслушивал их жалобы. Он был слишком занят и не обратил внимания на ходатайство одного бонда из Суля в Верадале. Тогда этот человек воскликнул:

Далее он продолжил:

Магнус подозвал его, выслушал, решил дело в его пользу и «обещал ему свою дружбу».

Вскоре после этого состоялся пир, посреди которого конунг внезапно велел Кальву ехать с ним в Стикластадир и провести его по полю, где произошла битва. Поняв, что его жизнь в опасности, Кальв нашептал указания своему посыльному. Тот должен был срочно отправиться в его большую усадьбу в Эгге, который находился неподалеку на берегу Трандхеймского фьорда, и передать слугам, чтобы «до заката» они приготовили его корабль к долгому плаванию. Им нужно было перенести на борт всю его казну и ценности.

Прибыв в Стикластадир, Магнус спросил Кальва: «Где то место, на котором пал конунг?»

В ответ Кальв сказал, указывая копьем: «Здесь он лежал, когда упал».

«А ты где был, Кальв?» — задал вопрос Магнус.

«Здесь, где я стою теперь», — ответил тот.

«В таком случае твоя секира могла его достать», — сказал Магнус, чье лицо густо налилось кровью.

«Моя секира не достала его», — отвечал Кальв и, прежде чем люди конунга успели схватить его, вскочил на коня и галопом поскакал в Эгг.

Добравшись туда поздно вечером, Кальв ночью отплыл вниз по фьорду. Он нашел пристанище у своего свояка^{118} на Оркнейских островах и в течение нескольких лет вел жизнь викинга, совершая набеги на Ирландию, Шотландию и Гебриды, а после смерти Магнуса вернулся в Норвегию, но это оказалось не самым разумным решением. В 1051 году, во время похода в Данию, конунг Харальд Суровый отправил Кальва в заведомо безнадежную вылазку, во время которой тот попал в засаду и погиб[223].

После бегства Кальва Арнасона Магнус завладел Эггом вместе со всеми ценностями, которые Кальв не успел забрать. Кроме того, он конфисковал земли покойного Хрута из Вигга и Торгейра из Квистстадира, а также владения нескольких зажиточных бондов, которые погибли, сражаясь против его отца. Другие участники битвы на стороне противников Олава были подвергнуты разорительным выплатам или изгнаны из Норвегии. В конце концов оставшиеся пригрозили, что поднимут против конунга восстание и поступят с ним так же, как с его отцом, если он продолжит искать мести. После этого он оставил их в покое.

Тем не менее победы Магнуса во множестве войн, которые он вел, принесли ему уважение даже самых непокорных бондов. Особенно ярко запомнился 1043 год, когда он истребил викингов Йомсборга, разрушив их твердыню в Волине, а затем по пути домой разбил огромное войско вторгнувшихся язычников-вендов. Сбросив кольчугу, словно берсерк, и оставшись в одной красной шелковой рубахе, размахивая Хель — секирой своего отца, он повел войско в атаку, и завязалась битва, в которой погибло «пятнадцать тысяч» вендов. Накануне ночью ему приснился отец, который сказал: «Как только ты заслышишь мою трубу, иди в бой против вендов». Те из воинов Магнуса, которые бывали в Нидаросе, утверждали, что перед битвой им слышался звон колокола Олава в церкви Св. Климента. Это и была труба.

Три года спустя, готовясь к завоевательному походу в Англию, конунг Магнус умер от загадочной болезни.