Мне снилось: кровавый

меч извлечён

из одежды твоей, —

об этом молчать бы мне!

Мне снилось: копье

тебе в сердце ударило,

волчий вокруг

слышался вой.

Некоторые историки-ревизионисты утверждают, что битва при Стикластадире — вымысел церковнослужителей, желавших представить Олава мучеником за веру. Они отвергают рассказ Снорри как плод художественного воображения, ссылаясь на Адама Бременского, который в 1070 году якобы писал, что конунг был убит из засады. На самом деле Адам — ошибочно — сообщает, что Олав погиб от рук своих подданных, но добавляет при этом, что он «принял венец мученичества». Ради подтверждения своей теории ревизионисты искажают текст «Англосаксонской хроники», хотя её единственная запись за 1030 год ясно гласит: «Король Олав вновь прибыл в Норвегию, и люди объединились против него и сразились с ним, и там он был убит»[198].

Они также отвергают свидетельства скальдов, таких как Сигват Тордарсон, который вскоре после битвы написал в память о конунге возвышенную поэму — «Поминальную драпу об Олаве Святом». К тому же они никак не учитывают вероятность того, что Снорри использовал свидетельства очевидцев, воспоминания участников той битвы, которые передавались из уст в уста в их семьях и дошли до него.

Вопреки ревизионистской точке зрения, события реконструируются следующим образом.

* * *

Битва состоялась 29 июля 1030 года и началась далеко за полдень. Сигват, который встречался с уцелевшими участниками, говорит, что солнца не было: «Ясный день померк». Это было ошибочно истолковано как солнечное затмение, но оно произошло только через месяц. На самом деле Сигват имел в виду лишь то, что небо было необычно пасмурным, затянутым облаками[199].

Как и следовало ожидать от полководца, который участвовал в 18 крупных сражениях, Олав очень удачно выбрал позицию на холме. Спереди и слева до нее можно было добраться лишь поднявшись по крутому и скользкому от грязи склону, не имея никакого укрытия от летящих стрел, а правый фланг был защищен рекой. Как следствие, противники были вынуждены атаковать его в лоб на узком участке, что не позволяло им в полной мере воспользоваться своим численным преимуществом.

Враг подступил к подножию холма, и битва началась с обычного обмена дротиками, стрелами и «камнями» — смертоносными снарядами, пущенными из пращи. Сверху войско Олава прокричало свой боевой клич: «Вперед! Вперед! Люди Христа, люди креста, люди конунга!» Некоторым из бондов во вражеском войске по неопытности показалось, что их товарищи кричат то же самое и, стало быть, предали их, поэтому они бросились на них и успели многих убить, прежде чем, наконец, узнали друг друга. В то же время ветер отбросил назад их «вьюгу стрел»^{113}, одновременно придав силу стрелам и дротикам конунга.

Увидев возникшее среди врагов смятение, некоторые из воинов Олава в первом ряду не смогли удержаться и бросились в атаку вниз по склону. Были ли это люди без боевого опыта, которым не хватило дисциплины, или берсерки, впавшие в ярость, остается неясным, но они увлекли за собой все войско конунга, которое вышло из-за стены щитов, бросило свою неприступную позицию и позабыло о тщательно спланированной стратегии. Без сомнения, находившимся во вражеских рядах язычникам в этот момент показалось, что боги сражаются на их стороне, лишив воинов конунга разума — на старика Одина все еще можно было положиться, когда речь шла о победе в битве.

Скорее всего, конунг понял, что по вине своих людей почти наверняка проиграл битву еще до того, как она по-настоящему началась, но единственное, что он мог теперь сделать, это броситься в атаку вместе с ними. У него еще оставался шанс на победу, если удастся уничтожить трех вражеских предводителей, стоявших под стягом Кальва Арнасона. В самом начале непривычные к бою бонды, составлявшие основу их войска, дрогнули под диким натиском и начали отступать. Воины конунга прорвали их строй, и бонды были готовы обратиться в бегство, спасая свои жизни. Однако отряд Дага Хрингссона еще не подоспел, а некоторые из «лесных разбойников» Олава разбрелись в поисках добычи. Эти два фактора значительно ослабили его войско, которое и без того на короткий, но катастрофический промежуток времени утратило всякое подобие координации.

Тем временем дружины вражеских лендрманнов, в отличие от бондов, удержались на своих позициях. Когда первоначальный шок прошел, им удалось довольно быстро вернуть бондов в строй. Затем объединенными силами они окружили лучшие отряды конунга, которые сгруппировались вокруг него, и принялись атаковать их со всех сторон. Теперь начало сказываться численное преимущество противников Олава. «Те [из врагов], кто были в первых рядах, рубились мечами, — рассказывает Снорри, — те, кто стоял за ними, кололи копьями, а все, кто шли сзади, стреляли из лука, метали копья, бросали камни и другое метательное оружие». «Скоро разгорелась жесточайшая битва, — продолжает Снорри. — Многие гибли и с той и с другой стороны»[200]. В войске Олава вскоре пали такие незаменимые воины, как Арнльот Геллини, Гаука-Торир и Авра-Фасти вместе со всеми своими лесными разбойниками, но это случилось не раньше, чем каждый из них успел убить врага, а то и нескольких. Ряды конунга начали опасно редеть. Ввиду тяжких потерь хускарлы Олава, знавшие, как использовать свое оружие с максимальным уроном для врага, встали кругом и сомкнули щиты вокруг него и его боевого стяга.

Скальд Сигват говорит, что Олав не захотел оставаться внутри ограды щитов и вышел вперед, чтобы схватиться с врагами. Многие из бондов в ужасе отпрянули, потому что он выглядел поистине устрашающе, сверкая своим змеиным взором, — «грозен им казался Олав»[201]. Он со всей силой рубанул мечом по лицу Торгейра из Квистстадира. Удар был смертельным: меч конунга рассек наносник шлема лендрманна и расколол ему череп почти пополам, так что у того едва не выпали глаза. Конунг воскликнул: «Разве не правду я сказал, Торгейр, что ты не одержишь верх в бою со мной?»

Войско Олава продолжало терять людей. Был убит его знаменосец Торд Фоласон, хотя стяг конунга по-прежнему дерзко развевался над полем боя — перед самой гибелью Торд крепко воткнул его позолоченное древко в землю. Пали два исландских скальда, стоявшие рядом с конунгом, — Торфинн Рот и Гицур Золотые Ресницы. На Гицура напали сразу двое; он зарубил одного, а второго лишь ранил, после чего сам получил смертельную рану. Другой скальд, Ховгарда-Рэв, позднее воспел Гицура за то, что в бою тот стоял твердо как «ясень битвы, дерзкий в ливне стали».

Когда к месту сражения, наконец, прибыл Даг Хрингссон, он по какой-то причине — Снорри говорит, что это была темнота — не мог разобраться, кого атаковать. К этому времени войско конунга представляло собой не длинную стену щитов, а осажденное со всех сторон кольцо, которое из-за потерь сжималось все теснее, и поначалу Даг не мог отличить своих от чужих. Однако, сориентировавшись, он со своим отрядом бросился на врага и сразил многих.

Тогда Кальв Арнасон и Торир Собака, с которыми были их дружинники, двинулись прямо на Олава. Увидев Торира, конунг примерился и со всей силы нанес удар по плечу старого злыдня, но его меч — как если бы его притупил сам Один — был словно отражен волшебной оленьей рубахой, купленной Ториром у саамов, и лишь выбил из нее облако пыли. Олаву удалось лишь слегка ранить противника в кисть руки.

«Прибей собаку, раз его не берет железо!» — крикнул конунг Бьёрну Окольничему. Тот перевернул свою секиру и тыльной ее стороной нанес Ториру такой сильный удар по плечу, что тот пошатнулся. Одновременно с этим конунг убил одного из родичей Кальва. Между тем Торир Собака сумел устоять на ногах и пронзил Бьёрна копьем, крикнув при этом: «Так мы бьем медведей!» (Бьёрн означает «медведь»).

Тут корабельщик Торстейн взмахнул секирой и ударил Олава выше левого колена, нанеся глубокую рану. Финн Арнасон тут же зарубил Торстейна, но спасти конунга не успел. Секира перерезала мышцы и сухожилия ноги, и к тому же, вероятно, раздробила бедренную кость, а наружу из раны хлынули потоки крови. Олав пошатнулся и, опершись о валун, отбросил меч, вверяя душу Богу. Такое поведение перед лицом смерти было типично для христианина, но не для викинга. Затем Кальв Арнасон или один из его родичей секирой или мечом нанес Олаву смертельную рану. На этот раз удар пришелся с левой стороны шеи, перерезав горло. Наконец, Торир Собака оказал истекающему кровью конунгу «последнюю милость», пронзив его копьем, которым был убит Асбьёрн Тюленебойца. Копье прошло ниже кольчуги и попало в живот.

Больше всего современников Олава должно было поразить то, как именно он встретил свою смерть. Это было нечто прямо противоположное тому, как сделал это его предок Рагнар Лодброк, который пел гадюкам в нортумбрийском змеином рву: «С улыбкой умру я». Вместо того чтобы дерзко огрызаться в лицо своим убийцам, Олав отбросил меч и стал молиться Белому Христу. Те из участников битвы, которые оставались явными или тайными язычниками, должны были испытать от этого настоящее потрясение.

Не зная о гибели конунга, Даг Хрингссон (о котором Снорри ранее отзывался довольно пренебрежительно) продолжал свой натиск и бился с таким ожесточением, что уцелевшие запомнили этот момент битвы как «натиск Дага». Он и его люди сразили троих лендрманнов и перебили многих бондов, срубив стяг, под которым те сражались. Прочие бонды в большом количестве обратились в бегство.

Однако вскоре с других участков сражения туда подоспели Кальв, Харек и Торир, и в конце концов, уступая превосходящему числом противнику, Даг и его люди отошли вверх по долине. Там они принялись жечь и грабить, произведя такое опустошение, что через несколько дней после битвы в ответ на отчаянные просьбы местных бондов Торир Собака с отрядом в 600 человек отправился в погоню за ними. Но к тому времени люди Дага успели скрыться высоко в горах или глубоко в лесу, куда Торир поленился соваться.

Большинство бондов в войске лендрманнов было слишком измотано, чтобы что-либо предпринимать. Сил у них едва хватало на то, чтобы бродить по полю битвы в поисках выживших родичей и друзей. Снорри говорит, что тела павших с обеих сторон лежали грудами, а многие из тех, кому удалось уцелеть, были настолько обессилены, что ни на что не годились. Победители потеряли более 4000 человек, то есть около половины своих сил, и примерно такими же были потери в войске Олава, что составляло добрых две трети от его общей численности.

Тяжелораненых развозили по усадьбам или относили в походные шатры, где их пытались лечить. Кроме того, в большом сарае на главном хуторе Стикластадира разместилось некое подобие полевого перевязочного пункта.

Многих людей из войска Олава, которым удалось спастись с поля боя, выследили и перебили, но немалая часть из них уцелела. В числе последних были Финн Арнасон, Тормод Скальд Чернобровый и молодой сводный брат погибшего конунга Харальд Суровый. После битвы Финн и Торберг Арнасоны рухнули на землю, но не от ран, а от крайнего изнеможения. Когда их брат Кальв нашел их, Финн метнул в него кинжал, выкрикивая при этом, что Кальв — человек, нарушивший свое слово, и предатель. Пропустив оскорбления мимо ушей, Кальв велел отнести обоих братьев на свой корабль, который доставил их в безопасное место.

Скальд Тормод, получив тяжелую рану стрелой в бок, выпустил из рук свою секиру, но продолжил сражаться мечом, обломив древко стрелы. После боя он, пошатываясь, направился к сараю, который служил перевязочным пунктом. Оттуда вышел бонд по имени Кимби и с презрительной усмешкой произнес: «Что-то ужасное здесь творится, все плачут и стонут. Стыдно, что взрослые мужи так плохо выносят боль». Он имел в виду сторонников Олава.

Затем Кимби внимательно рассмотрел Тормода. «Ты, верно, человек конунга, — сказал он. — Дай мне это обручье, и я тебя спрячу. Ведь бонды убьют тебя, если ты попадешься им».

Тормод ответил: «Возьми обручье, если сможешь. Я потерял большее» (имея в виду конунга Олава). Когда Кимби потянулся за обручьем, Тормод неожиданно взмахнул мечом и отрубил ему руку. Весьма позабавленный этим эпизодом, Снорри сухо добавляет: «Говорят, что Кимби терпел боль не лучше, чем те, кого он только что поносил».

Войдя в сарай, Тормод наткнулся на женщину, которая грела воду для промывания ран. Она осмотрела его рану, но сперва не могла обнаружить наконечник стрелы. Затем она заставила его выпить отвар из лука, чеснока и других трав и по запаху поняла, что железо застряло у него в груди. После неудачной попытки извлечь его клещами (которые должны были быть раскалены докрасна, чтобы предотвратить инфицирование и остановить кровь), Тормод сам взял инструмент и, подцепив наконечник, вытащил его из раны. На наконечнике были видны зацепившиеся волокна сердечной мышцы, частью белые, частью красные. «Хорошо кормил нас конунг! Жир у меня даже в сердце», — заметил он. Затем, как подобало язычнику, которым он и являлся, Тормод с вызовом спел свою последнюю песню, после чего упал мертвый[202].

Пятнадцатилетний Харальд Суровый, с которого в бою сбили шлем, тоже был тяжело ранен. К счастью для него, в ночь после сражения один из дружинников его брата Рёгнвальд Брусасон, будущий ярл Оркнейских островов, нашел мальчика, прятавшегося недалеко от поля боя. Позднее Харальд сложит несколько поэтических строк, в которых расскажет, как им двоим удалось незаметно прокрасться в ближний лес, пока вражеские бонды были заняты добиванием своих раненых товарищей, беспомощно лежавших на поле битвы:

Рёгнвальд привел мальчика к бонду, хранившему добрую память о конунге Олаве. Тот перевязал Харальду рану и держал его при себе, пока тот не поправился настолько, что готов был проделать долгий и полный опасностей путь. Затем сын бонда, не зная, кого он сопровождает, провел Харальда по тайным тропам через глухие, безлюдные леса и забытые всеми болота в безопасное убежище в Швеции. Там он вновь встретился с Рёгнвальдом Брусасоном и многими другими из числа сторонников Олава.

Те, кто придерживался старой веры, а таких в Норвегии было немало, скорее всего, были убеждены, что Олаву не будут рады ни в Вальхалле, ни в Фолькванге у Фрейи. Они полагали, что Хель по праву заберет к себе человека, который умер, молясь Белому Христу, вместо того чтобы бороться до последнего вздоха. Вероятно, им грезилось, что исход битвы при Стикластадире вызовет ликование среди богов: О́дин довольно усмехнется, Тор потянется к своему молоту, а Фрейя, перестав лить «красное золото слез», примется расчесывать длинные золотистые пряди, любуясь своим отражением в бронзовом зеркале. Их самый опасный враг был ниспровержен.

Или все же не был?