Так радуюсь я

встрече с тобою,

как рады взалкавшие

Одина соколы,

что убитых почуяли

теплое мясо

иль видят рассвет,

росою омытые…

Сразу после йоля конунг Олав со своей дружиной, которая по-прежнему насчитывала 200 человек, приготовился покинуть Русь. К ним присоединилась горстка новобранцев из Новгорода и Киева, а также Бьёрн Окольничий и «неразлучный спутник» конунга Рёгнвальд Брусасон, сын и наследник ярла Бруси Оркнейского. По словам Снорри, великий князь Ярослав и Ирина проводили Олава «с большими почестями».

В марте 1030 года, еще до окончания зимы, небольшое войско двинулось по льду широкого Волхова на север. За ним по замерзшей реке рабы тащили ладьи. А с наступлением апреля пришла весна (именно в это время на севере России вскрывается лед), и они смогли оснастить свои корабли и плыть. Достигнув побережья и дождавшись попутного ветра, Олав с дружиной вышли в море. Добравшись до Швеции, они вошли в озеро Лёг (Меларен) и пристали к берегу у Восточного Устья^{109} (на месте современной Уппсалы). Какое-то время назад территория вокруг озера ненадолго оказалась под властью Кнута, и тот даже чеканил в Сигтунах монеты со своим именем, но теперь Энунд вернул ее себе. Шведский конунг прибыл, чтобы оказать своему старому союзнику радушный прием. С ним приехала королева Астрид с домочадцами, и «для всех эта встреча была радостной», как пишет Снорри.

Но радость была омрачена неприятными новостями. «Весной Олав конунг был в Швеции и послал оттуда разведчиков на север в Норвегию, — сообщает Снорри. — Ему говорили в один голос, что туда ехать опасно»[187].

Торир Собака, имевший уши на Руси или в Швеции, был предупрежден о возвращении Олава и собрал большое ополчение из вооруженных бондов. Он объединился с Хареком с Тьотты, у которого тоже было наготове многочисленное войско, включавшее лендрманнов и состоятельных бондов. Оба предводителя объявили, что готовы сражаться насмерть, лишь бы не допустить возвращения Олава на престол. Находясь в хороших отношениях с саамами Финнмёрка^{110}, своими партнерами по торговле, Торир заказал у тамошних ведьм 12 заколдованных рубах из оленьих шкур — для себя и своих хускарлов. Каждому было известно, что такие рубахи невозможно пробить мечом, копьем, стрелой или любым другим оружием.

Тем временем Эйнар Брюхотряс, узнав о смерти ярла Хакона, незамедлительно отправился в Англию, где напомнил Кнуту, что тот назначил его вторым человеком в Норвегии после ярла. Теперь он рассчитывал, как и обещал конунг, править страной вместо Хакона. Эти притязания подкреплялись его хладирской кровью. Однако Кнут в ответ заявил, что наследником норвежских владений решил сделать своего молодого сына Свейна.

«Но я остаюсь твоим другом, — доверительно сказал он Эйнару Брюхотрясу. — Ты станешь моим лендрманном и получишь большие владения в лен, так что будешь выше других лендрманнов». Эйнар изобразил глубочайшую благодарность, однако, думая, как всегда, на перспективу, не стал торопиться с возвращением домой. Смысла сражаться с Олавом, если от этого ему не будет никакой выгоды, он не видел.

Большинство норвежских лендрманнов подобных сомнений не испытывало, и когда их разведчики в Швеции сообщили, что туда прибыл Олав, они разослали ратную стрелу. Сыновья Эрлинга Скьяльгссона из Ядара двинулись с войском на охрану восточных рубежей страны, в то время как Аслак с Финней и Эрленд из Герди вместе с другими лендрманнами стали наблюдать за севером. Все они поклялись Кнуту «убить Олава конунга, если им представится такая возможность».

Тем временем друзья Олава в Норвегии готовились присоединиться к нему. Самым примечательным и, несмотря на 15-летний возраст, потенциально самым грозным из них был его сводный брат, будущий конунг Харальд Суровый (harðráði), о котором Снорри говорит, что уже в то время он был «высок ростом и выглядел, как взрослый муж». Кроме того, от Снорри мы узнаем, что «там было много и других знатных людей». Но в Швецию через леса на соединение с конунгом двинулось всего 600 человек.

Вопреки предупреждениям своих норвежских сторонников, полагавших, что путь в Норвегию через север будет особенно опасным, именно там Олав решил начать свою кампанию. Он попросил Энунда Якоба оказать ему всю посильную помощь, но швед не хотел ввязываться в полномасштабный конфликт. «Мы знаем, что с норвежцами шутки плохи, они очень воинственны, и идти на них войной опасно», — откровенно пояснил он. Тем не менее он одолжил Олаву четыре сотни отборных воинов из своей дружины. Кроме того, он дал ему разрешение проехать накануне вторжения по всей Швеции и взять в свое войско тех, кто захочет присоединиться к нему. Оставив Астрид и Ульвхильд на попечение Энунда Якоба, Олав отправился в путь.

Согласно легенде (которая была записана только в XVII веке), после расставания с Энундом Олав отправился морем на север Швеции и высадился в заливе Селонгер недалеко от Сундсвалля. Так это или нет, в любом случае после Ярнбераланда (сейчас это Даларна) на границе Хейдмёрка и Трёндалёга, ему, как сообщает «Красивая кожа», выдалась «очень трудная дорога». Он и его люди «двигались по лесам и озерам, и во многих местах несли свои корабли на плечах между озерами». Шесть сотен норвежцев вышли из лесов, желая присоединиться к конунгу[188]. Среди них был Харальд Суровый, который привел с собой отряд родичей. Но даже с ними у Олава насчитывалось не больше 1200 воинов.

Некоторые из вновь прибывших на первый взгляд не представляли особой ценности, как, например, дальний родич Олава Даг Хрингссон. Его отец, изгнанный конунг Хринг, обосновался в Швеции, но Даг надеялся вернуть себе их прежние владения в Норвегии. Снорри говорит, что он «был быстр на слово и дело, решителен и смел, но не слишком умен». Однако Олав не мог позволить себе излишней щепетильности и отправил Дагу послание, в котором обещал, что если тот явится к нему, то получит назад все родовые земли своей семьи.

Братья Гаука-Торир (Торир Кукушка) и Авра-Фасти (Фасти Пахтанье) были еще более сомнительным приобретением. Эти разбойники с большой дороги привели с собой 30 до зубов вооруженных «лесных братьев» и заявили, что им очень хочется поглядеть на настоящее сражение, хотя, скорее, их привлекала перспектива небывало разбогатеть за счет добычи. Когда их спросили о вере, Гаука-Торир сказал, что он не христианин и не язычник. В ответ Олав объявил этим «бравым ребятам», как он вежливо их назвал, что если они окрестятся, а затем присоединятся к нему, то будут вознаграждены богатыми землями и высокими должностями; в противном же случае им придется довольствоваться своим прежним ремеслом разбойников. Братья отказались принимать христианство, но при этом все равно увязались со своим отрядом за небольшим войском конунга.

Продолжая продвигаться вперед, Олав впал в странное состояние духа. Его посетил очередной вещий сон, который он позже описал. Оглядывая с горных вершин Норвегию, простиравшуюся на запад, и вспоминая, как восхитительно счастлив он был когда-то в этой стране, Олав внезапно увидел весь Трандхейм. Потом перед его глазами предстала вся Норвегия, его взор простирался все дальше и дальше, и, наконец, он увидел весь мир — и сушу, и море. Он узнавал места, где бывал раньше, и другие места, о которых ему только рассказывали, и даже те, названия которых даже не слышал[189].

Как только конунг Олав пересек норвежскую границу и начал спускаться по долине Верадаль в северный Трёндалёг, ему донесли, что в его сторону движется войско бондов. Лучше бы он пошел на юго-восток, где у него были надежные сторонники. Очевидно, что войско, о котором ему сообщили, шло с намерением найти и уничтожить его, но лазутчикам не удалось выяснить численность противника.

Устроив смотр своему войску, Олав обнаружил, что из 3000 его людей 900 — язычники. Он потребовал от них креститься. «Нам нельзя рассчитывать на то, что у нас больше войска, мы должны возложить все наши надежды на Бога, ибо его сила и милосердие должны принести нам победу, — заявил он, — и я не хочу, чтобы язычники сражались вместе с моими людьми»[190]. В конце концов, 400 человек согласились принять крещение, а остальные отправились по домам. Но его пожелание едва ли было исполнено со всей строгостью, ведь язычники должны были быть и среди шведских хускарлов, а сам он, похоже, оставил при себе берсерков, которые поклонялись исключительно Одину.

«Я все равно буду сражаться в этой битве, если не на стороне конунга, то против него, и мне все равно, на чьей стороне быть», — признался разбойник Авра-Фасти своему брату.

«Если я буду сражаться в этой битве, то я буду на стороне конунга, потому что он больше нуждается в помощи, — ответил Гаука-Торир. — А если мне для этого нужно поверить в какого-то бога, то чем Белый Христос хуже любого другого бога?» В итоге оба разбойника крестились, а затем получили благословение от епископа. Конунг Олав тут же взял их к себе в дружину, пообещав, что они будут сражаться под его личным знаменем. Правда, Сигват Тордарсон, вероятно, не до конца верил в их искренность и какое-то время спустя сообщил: «Был раскол средь рати, коль не всяк чтил Бога».

Сигват, который всей душой был предан конунгу, горько сожалел о том, что не находился с ним рядом, но как раз в то время он с паломниками направлялся в Рим. Позднее в свое оправдание он писал:

Понимая, что решающая битва не за горами, Олав обратился к своим воинам с речью. В пересказе Снорри она очень похожа на речь какого-нибудь римского полководца, но тактический замысел Олава был довольно здравым. «В середине я хочу поставить свой стяг. Вокруг него будут мои дружинники и гости [подручные], а также войско, которое пришло к нам из Уппланда, и те, кто присоединились к нам в Трандхейме, — сказал Олав. — По правую руку от стяга будет стоять Даг Хрингссон со всеми людьми, которых он привел. У него будет другой стяг. По левую руку от меня под третьим стягом будет стоять войско, которое дал нам конунг шведов».

Друзья и родичи должны были держаться группами и сражаться бок о бок, чтобы узнавать друг друга в пылу боя. Кроме того, все должны были нарисовать на своих щитах и шлемах белый крест, чтобы отличать своих от чужих. В бою все должны были выкрикивать только один боевой клич: Fram! Fram! Kristmenn, krossmenn, konungsmenn! — «Вперед! Вперед! Люди Христа, люди креста, люди конунга!» Чтобы не дать врагам обойти себя с флангов, они должны были выстроиться в очень длинную боевую линию — всего в две шеренги глубиной, так как у них было меньше людей, чем у противника. До битвы никто не должен был расставаться с оружием ни днем, ни ночью, чтобы враги не застали их врасплох.

Затем Олав провел совет с предводителями отрядов. Люди, которых отправили собирать бондов в войско конунга, с тревогой сообщали о неуспехе — все способные держать оружие либо ушли во вражеское войско, либо остались дома. Финн Арнасон предложил сжечь их дома, чтобы дым и языки пламени заставили бондов беспокоиться о судьбе их жен и детей. Собравшиеся приветствовали это предложение, полагая, что это убедит многих врагов дезертировать. Затем со своего места поднялся Тормод Скальд Чернобровый (Kolbrúnarskáld) — крупный, мрачного вида исландец и приятным голосом пропел:

В совете Финна был здравый смысл, но Олав категорически отверг его. Он сказал, что в прошлом уже пускал в ход против бондов огонь и меч, но делал это потому, что они продолжали приносить жертвы старым богам. Измена конунгу была меньшим преступлением, а добыча, особенно рогатая, стала бы обузой. Он велел не проливать ничью кровь, не разрушать деревень и не угонять домашний скот. Отказ от устрашения бондов, возможно, стоил ему победы в битве. Другие его приказы были менее спорными. Во время спуска по длинной долине Верадаль отряд Дага Хрингссона должен был двигаться по ее северной стороне, обнаруживая возможные засады, а остальному войску предстояло идти по главной дороге. Всех вражеских лазутчиков следовало убивать. Вечером каждого дня оба отряда должны были соединяться и вместе разбивать лагерь.

На следующее утро к конунгу в лагерь пришли несколько бондов и попросили позволить им сражаться за него. Они подтвердили сообщения о том, что у лендрманнов большое войско и что они готовятся к битве. Одному из бондов Олав вручил большую сумму серебром с повелением отдать эти деньги священникам, чтобы они молились за тех, кто погибнет, сражаясь на стороне его врагов. Бонд спросил, не лучше ли будет потратить эти деньги на отпевание его собственных павших воинов, но конунг ответил, что в этом нет нужды — любой, кто падет, сражаясь за него, и так непременно спасет свою душу.

Продолжая двигаться вниз по долине Верадаль, конунг Олав не останавливался, пока не достиг вершины холма в нижней части долины, примерно в 50 милях от Трандхейма. Отсюда он посмотрел вниз на Стикластадир — современный Стиклестад, который в те дни был даже не деревней, а просто крупным хутором. Невдалеке находилось несколько хуторов поменьше. На равнине чуть ниже видно было вражеское войско, рассеявшееся по полям вокруг большого хутора. В него продолжали стекаться новобранцы — целые толпы прибывали со всех сторон.

Затем люди Олава наткнулись на разведывательный отряд противника, состоявший из 30 человек. Те как раз возвращались из вылазки, а предводителем их был Хрут из Вигга, которого конунг сразу же узнал. «Мне говорили, что у вас в обычае давать своим работникам зарезать себе овцу, — сказал он группе стоявших рядом с ним исландцев, обыгрывая имя Хрута^{112}. — Так вот я хочу дать вам зарезать себе барана». Поняв это как приказ, они немедленно погнались за Хрутом и, настигнув, убили его вместе со всеми его людьми.

Спешившись, Олав велел всем верховым последовать его примеру. Затем он отдал приказ своему знаменосцу Торду Фоласону поднять стяг, а войску приготовиться к битве. Торд, прослуживший у конунга много лет, был известен тем, что ни разу не дрогнул в бою, хотя нести знамя было крайне опасным делом, из-за чего на нем всегда были дополнительные доспехи. Так как отряд Дага Хрингссона еще не догнал войско конунга, тот велел уппландцам до его прибытия встать на его место на правом крыле. Олав тщетно пытался удержать своего брата Харальда Сурового от участия в предстоящем сражении, поскольку тот был еще ребенком. «Если я еще недостаточно силен, чтобы удержать меч, я знаю, что надо сделать: я привяжу рукоять меча к руке», — заявил Харальд.

Торгильс Хальмусон, владелец большого хутора в Стикластадире, пришел в лагерь Олава и спросил, может ли он сражаться за конунга. «Я не хочу, чтобы ты, бонд, участвовал в битве», — сказал Олав после того, как поблагодарил его. Вместо этого он попросил Торгильса позаботиться о раненых и проследить, чтобы убитые были должным образом похоронены. «И если случится так, бонд, что и я погибну в бою, убери мое тело, как полагается, если тебе никто не помешает». Этим он надеялся обеспечить себе отпевание в церкви и похороны по христианскому обряду. Торгильс пообещал конунгу, что выполнит его просьбу.

Еще один новобранец, прибывший в последний момент, оказался такого высокого роста, что остальные люди были ему разве что по плечо. Он был красив лицом и хорошо вооружен: в красивом шлеме и дорогой кольчуге, с превосходным мечом на поясе, а древко позолоченного копья, которое он нес, было таким толстым, что обычный человек едва мог за него ухватиться. Это был Арнльот Геллини из лесного Ямталанда. Он был разбойником, но однажды спас слуг конунга от троллихи, которая собиралась их сожрать. Когда Олав спросил, крещен ли Арнльот в христианскую веру, тот ответил, что привык верить в свою мощь и силу. «Этой веры мне до сих пор хватало. А теперь я хочу верить в тебя, конунг».

«Если ты хочешь верить в меня, то должен поверить и в то, чему я тебя научу, — сказал ему Олав. — Ты должен поверить, что Иисус Христос создал небо и землю и всех людей и что к нему идут после смерти все добрые и праведные люди».

Арнльот ответил так: «Я слышал о Белом Христе, но ничего не знаю о его делах и о том, где он правит. А сейчас я поверю всему, что ты говоришь, и хочу полностью довериться тебе».

Конунг велел крестить Арнльота Геллини и за несколько свободных минут попытался научить его основам новой веры. Затем он поставил Арнльота в первые ряды войска перед своим стягом, а по бокам от него встали Гаука-Торир и Авра-Фасти с лесными разбойниками.

Олав сел и уснул, положив голову на колено Финну Арнасону. Вскоре Финн разбудил его, чтобы сообщить, что на них с развевающимися знаменами движутся бонды.

«Зачем ты меня разбудил, Финн, и не дал досмотреть сон? — проворчал Олав. — Они еще не так близко, и лучше бы я еще поспал». Финн попросил конунга рассказать, что ему снилось. Олав ответил, что видел высокую лестницу, по которой он поднимался вверх — так высоко, что, казалось, перед ним открылись небеса. «Когда ты меня разбудил, я поднялся до самой верхней ступеньки».

Финну подумалось, что это плохой сон. «Боюсь, что он предвещает твою смерть, если это только не было пустое сновиденье».

Тормода Скальда Чернобрового будут долго помнить как одного из двух героев «Саги о названных братьях» (Fóstbrœdra saga). Другим ее героем был маньяк-душегуб, который совершил свое первое убийство, когда ему было всего 15 лет. Позднее он сам стал жертвой вендетты, и за него кроваво отомстил Тормод, этот грозный воин и скальд. Тормод предпочитал сражаться боевой секирой, орудуя обеими руками и не прикрываясь щитом. Оставаясь на протяжении многих лет верным другом конунга, он спал рядом с ним.

Большую часть ночи Олав провел в молитвах и уснул только перед рассветом. Когда он открыл глаза, был прекрасный солнечный день. Он попросил Тормода спеть ему что-нибудь. Громким голосом, который разбудил все войско, Тормод затянул старую песню — «Древние речи Бьярки» — так, как ее пели в Исландии:

Странно было петь эту песнь в такой момент, ведь в ней рассказывалось об обреченном отряде дружинников, которые в стародавние времена сражались и пали за своего конунга. Могло показаться, что это не лучший способ поднять боевой дух перед битвой. Тем не менее воины были настолько воодушевлены песней Тормода, что назвали ее «Призыв к бою».

Олав снял с руки увесистое золотое обручье и отдал его скальду. Тот поблагодарил его и сказал: «Хороший у нас конунг, но трудно сказать, долгая ли ему суждена жизнь. Я хочу просить тебя, конунг, вот о чем: пусть мы будем вместе до самой смерти». Олав ответил: «Мы все будем вместе, пока это в моей власти, раз вы не хотите со мной разлучаться»[194].

Затем Тормод запел о том, как все ждут приезда скальда, которому принадлежит чудесный меч с золотой рукоятью, подаренный ему конунгом. «Только скоро ль он придет?» — задавался он вопросом, прекрасно зная, что Сигвата Тордарсона сейчас нет среди них потому, что он отправился в паломничество. В отличие от Сигвата, на Тормода Верного Скальда можно было положиться. Он никогда не покажет страха, суждено ли ему «насытить жадного ворона» или самому лечь с мертвыми на поле брани. Завидуя Сигвату и оставаясь тайным язычником, он не видел никакого смысла в паломничествах.

Желая увековечить память об этой битве, еще один скальд, Гицур Золотые Ресницы (gullbrá), пропел:

Виса третьего скальда, Торфинна Рта (Munnr), была такова:

Под конец Тормод Скальд Чернобровый произнес:

По словам Снорри, войско Олава быстро выучило эти висы наизусть. А конунгу они так понравились, что он позвал всех трех исландцев встать рядом с ним в стене щитов.

Олав вооружился к бою. На нем был позолоченный шлем и стальная кольчуга, а на поясе висел меч с обвитой золотом рукоятью. Это был Хнейтир («Разящий»), чье лезвие с синим отблеском было еще острее, чем у старого Бэсинга. В правой руке конунг держал копье, а в левой — белый щит с крестом, выложенным золотом. Повинуясь его приказу, все его люди нарисовали на своих щитах белый крест.

Затем он произнес последнюю речь перед войском, в котором к тому времени насчитывалось четыре с половиной тысячи человек. «У нас хорошее и большое войско, и хотя у бондов войско немного больше нашего, судьба решит, кому достанется победа, — сказал он им. — Но я должен объявить вам, что в этом бою я не отступлю. Я либо одержу победу над бондами, либо погибну в бою». Он еще раз объяснил свою стратегию. Врагов, ввиду их превосходящей численности, нужно атаковать и изрубить на куски сразу же, как только они, выбившись из сил, доберутся до вершины холма. В ином случае войску конунга придется нелегко, так как, в отличие от противника, резервов у него нет. Но если натиск его воинов будет достаточно силен, первые ряды бондов дрогнут и побегут, сминая и обращая в бегство тех, кто стоит сзади. Таков был путь к победе.

* * *

По словам Снорри, такого большого войска, какое было у вражеских магнатов, в Норвегии никогда прежде не видели. Его численность по разным оценкам составляла от 7000 до 14 000 человек, но наиболее вероятная цифра — чуть более 8000; таким образом, у противников конунга было почти двукратное превосходство. Если учесть, что позднее Олава объявят святым мучеником, становится ясно, что в войске бондов, в основном состоявшем из уроженцев Трёндалёга и Халогаланда, почти наверняка присутствовала большая доля язычников. Вне всякого сомнения, эти люди пришли сражаться за Одина и Тора. Было немало и таких, которые, не являясь приверженцами ни старой, ни новой веры (как, например, люди с западного побережья), были недовольны запретом на блуд и употребление в пищу конины, а также постными днями, рыбными днями, предпасхальным воздержанием и назойливостью священников.

Однако до закаленных в боях викингов им было далеко. Большинство из тех, кого Снорри называет «войском бондов», составляли кое-как вооруженные селяне, которые прежде ни разу не участвовали в сражениях. Были ли они язычниками, жаждали ли мести за своих родичей, ставших жертвами миссионерских безумств Олава, или хранили верность хладирским ярлам — их предводители прекрасно понимали, что если ветераны конунга и его наемники-шведы одолеют сравнительно немногих опытных бойцов первой линии, остальные бросятся бежать.

Датчанин Сигурд, сменивший Гримкеля в качестве придворного епископа (его не нужно путать с его английским тезкой, помощником Гримкеля), изо всех сил пытался поднять боевой дух противников конунга. Незадолго до того, как их войско подошло к Стикластадиру, этот глашатай свергнувших Олава магнатов произнес речь, в которой обрушился на Олава за то, что тот принес в Норвегию распри и войну, добавив, что «с молодости он привык грабить и убивать»[196]. Вероятно, в этом была доля правды, но с не меньшей справедливостью подобный упрек можно было адресовать и таким людям, как Харек или Торир Собака.

Затем Сигурд озвучил причины недовольства своих высоких покровителей. Олав изгнал ярла Свейна и ярла Хакона из их вотчин. Точно так же он поступил со своими родичами, конунгами Уппланда, покалечив некоторых из них и присвоив их владения, так что «в стране совсем не осталось конунгов». Он убил достойных лендрманнов, а многих других заставил отправиться в изгнание, и разъезжал повсюду с шайкой разбойников, сжигая и грабя селения, убивая людей. Теперь он снова явился в Норвегию, а его войском были «лесные люди, грабители и разбойники».

Каждый должен встать на защиту свободы, которую принёс норвежцам конунг Кнут. «Надо пойти против этой шайки и перебить их всех и сделать их добычей орлов и волков», — разглагольствовал епископ. Их трупы нужно оставить гнить там, где их настигнет смерть, и пусть никто не смеет нести их в церковь, «ведь все они викинги и злодеи».

Поскольку Эрлинг Скьяльгссон был мертв, а Эйнар Брюхотряс находился в Англии, трем главным предводителям вражеского войска оказалось нелегко выбрать того, кто будет командовать ими в бою. Кальв Арнасон сказал, что это должен быть Харек с Тьотты, который, помимо кровного родства с Харальдом Прекрасноволосым, был убийцей Гранкеля и в случае победы Олава должен был понести самое суровое наказание. Харек поспешил отказаться от этой чести на том основании, что он стар, дряхл и «не годится в полководцы». Он выдвинул кандидатуру Торира Собаки, которого изгнали из его собственных владений как последнего преступника. Торир обещал и Кнуту, и своей семье отомстить за убийство Асбьёрна Тюленебойцы и других родичей, и ему вряд ли представится лучшая возможность сделать это.

Но Торир выказал ничуть не больше рвения. Этот старый язычник согласился, что на нем лежит священный долг отомстить за родичей, но при этом заметил, что горделивые трёнды, составлявшие большинство в их войске, ни за что не станут подчиняться уроженцу Халогаланда. Не будучи предводителем, он сможет лучше сражаться, ведь он уже отобрал 11 самых смелых своих хускарлов, чтобы с их помощью убить Олава. Все они наденут на себя волшебные рубахи из оленьих шкур, которые он купил у саамов, и поэтому их нельзя будет одолеть в бою.

Затем выступил Кальв Арнасон. Он заявил, что пусть войско у Олава и меньше, но во главе него опытный воин, который не знает, что такое страх, и за которого его люди пойдут на смерть. «А если мы сейчас колеблемся, а ведь именно мы должны быть предводителями нашего войска, и не сможем воодушевить его и повести за собой, то у многих наших людей пропадает мужество и каждый будет заботиться только о себе». Поэтому он предложил, чтобы все трое — Кальв, Харек и «мой родич Торир» — совместно возглавили войско и встали под один стяг. Если они поступят так, бонды проявят достаточное усердие, сражаясь за них. Двое других благоразумно согласились с предложением Кальва.

Тем не менее в роли настоящего предводителя оказался Кальв. Вокруг него собрались самые крепкие бойцы в их войске. Одним из них был Торстейн Корабельный Мастер (knarrarsmiðr), известный как человек горячего нрава, очень воинственный. Он питал особую неприязнь к Олаву за то, что когда-то тот отобрал у него новый корабль в качестве виры за убийство. Теперь он сказал Ториру: «Если мы встретимся с Олавом, я хочу быть первым, кто нанесет ему удар».

Северяне из Трандхейма и Халогаланда разместились в центре. Слева от них встали люди с запада Норвегии — из Рогаланда, Хёрдаланда, Согна и фьордов. Оставшиеся образовали правое крыло. Каждому было велено держаться на своем месте и сохранять строй, который представлял собой простую линию в несколько рядов. В бой они должны были идти с криком: Fram, fram, búandmenn! — «Вперед, вперед, войско бондов!»

Кальв обратился к ним с речью. Он призвал всех, кто хочет лично отомстить Олаву, встать вместе с теми, кто будет наступать прямо на конунгов стяг. Он предупредил их, что сражаться нужно изо всех сил. Ведь на другой стороне те, «кто виноват в ваших бедах, и они не пощадят вас, если им удастся одержать верх».

Со времен Олава местность вокруг Стикластадира сильно изменилась из-за землетрясений, но мы знаем, что его войско было выстроено на холме, возвышавшемся примерно на 18 метров над равниной, которую занимал противник. Обе стороны сошлись так близко, что воины могли видеть лица друг друга, узнавая своих бывших товарищей или старинных врагов. «А ты почему здесь, Кальв? Ведь мы расстались добрыми друзьями в Мёре, — прокричал сверху Олав. — Не подобает тебе сражаться против нас».

«Многое теперь не так, как должно бы быть! — отвечал Кальв. — Ты так покинул нас, что нам ничего не оставалось, кроме того, чтобы помириться с теми, кто остался. А теперь каждый должен оставаться там, где он есть. Но мы могли бы еще помириться, если бы это зависело от меня». Услышав это, Финн, его брат, предостерег Олава: «Это похоже на Кальва: если он говорит хорошие слова, то, значит, собирается на злое дело».

«Может быть, Кальв, ты и хочешь помириться со мной, — крикнул в ответ конунг, — но мне не кажется, что вы, бонды, хотите мира».

Тут их прервал другой лендрманн, Торгейр из Квистстадира. Он закричал Олаву: «Вы сейчас получите от нас такой мир, который раньше многие получали от вас, и теперь вам придется расплачиваться за это!»

«Тебе-то не следует так рваться в бой, — отвечал ему конунг, — так как сегодня тебе не суждено взять над нами верх. Ведь это я сделал тебя из ничтожного могущественным».

На этом разговоры прекратились, и началась битва. Было 29 июля 1030 года.