Полк разбил ты свейский

наголову. Волки

кости у Священной

реки разгрызали.

Весной 1026 года созванное Олавом ополчение, куда вошли все воины и боевые корабли Норвегии, было готово к походу. Сам он собирался плыть на борту недавно построенного «Зубра» — огромного драккара с позолоченной головой зубра на носу, по которой остальные корабли флота могли легко узнать его в бою.

Конунга огорчало, что в ополчении не было самого могущественного из его подданных, Эйнара Скьяльгссона. Вместо этого Эйнар со своими сыновьями отплыл в Англию, где присоединился к Кнуту. И он был не единственным норвежским магнатом, который так поступил. Тем не менее у Олава была превосходная армия, состоявшая из тщательно отобранных, отлично вооруженных опытных воинов (всех второсортных он распустил по домам), и даже с учетом уехавших из страны с ним оставалось большинство норвежских лендрманнов.

Снорри особо подчеркивает, что Олав и Энунд Якоб действовали заодно. Их воодушевило известие о том, что зять Кнута ярл Ульв, который в течение многих лет был его правой рукой, организовал заговор с целью перехватить власть в Дании. Ярл собирался сделать ее конунгом одного из сыновей Кнута, восьмилетнего Хёрдакнута (Хардакнута) и стать при нем регентом, что давало реальную власть. Ульва поддержали некоторые ведущие представители датской знати.

Понимая, что, даже объединив свои силы, они будут серьезно уступать противнику в численности, Олав и Энунд Якоб решили напасть первыми. Олав направился к датскому острову Съяланд^{92}, где его люди принялись грабить и жечь, убивать или уводить в рабство всех, кто не смог убежать. Энунд Якоб опустошил Сканей — в то время часть Дании, — а затем двинулся к побережью на соединение с Олавом. Когда конунги встретились, они объявили о своем намерении завоевать Данию и призвали ее жителей присоединиться к ним, рассчитывая на поддержку тех датчан, которые были вовлечены в заговор ярла Ульва. «Конунги продвигались по стране и либо подчиняли ее себе, либо разоряли», — пишет Снорри. Их целью было заставить Кнута дать бой. Они полагали, что при недостатке сил для победы в полномасштабном столкновении они смогут добиться ее с помощью грамотной тактики.

Узнав о вторжении его врагов в Данию и о заговоре ярла Ульва, Кнут собрал войско, в которое, помимо датчан, вошли англичане и небольшой отряд норвежских изгнанников под командованием ярла Хакона. У Кнута был сильный флот, в том числе несколько очень больших кораблей, а его собственный драккар был самым крупным из когда-либо построенных в Скандинавии, и на нем умещалось 60 скамей для гребцов. Корабль Хакона, хотя и меньших размеров и имевший всего 40 скамей, по-своему был ничуть не хуже. Корпуса драккаров были окрашены в яркие цвета, на парусах чередовались синие, красные и зеленые полосы, а на носу у каждого находилась золоченая резная фигура. Войско состояло из закаленных бойцов, вооруженных лучшим оружием того времени. Кнут всегда настаивал, чтобы его телохранители носили украшенные золотом секиры и мечи с богатыми рукоятями, клинки у которых, надо полагать, были выкованы из отличной стали.

Узнав о приближении Кнута, Олав и Энунд Якоб объединили свои силы в Сканей и с удвоенной энергией принялись грабить и жечь, убивая всех, кто попадался им под руку. На поддержку датчан больше рассчитывать не приходилось, поскольку при известии о скором прибытии Кнута заговор ярла Ульва растаял. Ярл поспешил заключить мир со своим страшным шурином и привел с собой корабли, чтобы усилить его флот.

Олав и Энунд Якоб вместе двинулись вдоль побережья на восток и встали на якорь в устье «реки, которую называют Хельга» (что означает «священная»). Никто не знает наверняка, где состоялась их битва с Кнутом. Снорри говорит, что она произошла «у Хельги Реки», которую «Англосаксонская хроника» называет просто «священной рекой» без каких-либо пояснений. Называется несколько мест, каждое из которых выглядит правдоподобно, но наиболее вероятным представляется устье реки Хельгео на востоке нынешней провинции Сконе, которая в то время принадлежала Дании.

Зная, что Кнут уже близко, Олав и Энунд Якоб стали держать совет, и норвежский конунг предложил способ, которым они смогут победить своего врага. Учитывая, какую изобретательную ловушку Олав устроил для ярла Хакона много лет назад, а также то, что, согласно «Истории Норвегии», он был «весьма сведущим в военном деле», несложно догадаться, что план был его детищем[154]. И именно он привел его в действие, лично руководя тщательно спланированной и кропотливой работой.

Придя со своими людьми к большому лесному озеру, из которого брала начало река Хельга, конунг перегородил ее в истоке огромной плотиной из деревьев и дерна. Одновременно он вырыл глубокий ров, по которому направил в озеро другие потоки, так что оно стало еще глубже. Он также поднял уровень Хельги, уложив в русло реки большие бревна. По его расчетам, эти бревна должны были стать снарядами, которые, если повезет, смогут разметать строй датских кораблей.

Эти работы заняли у Олава много дней. Энунд Якоб остался командовать той частью войска, которая находилась на кораблях, стоявших на якоре в устье Хельги. Он выставил дозорных, которые должны были немедленно известить его о приближении Кнута.

Узнав об ущербе, который был нанесен его родине, Кнут пришел в ярость и, как и рассчитывали его враги, двинулся на них со всем своим флотом. Ранним вечером дозорные Энунда Якоба высмотрели приближавшиеся англо-датские корабли, после чего шведский конунг велел затрубить в деревянные боевые рога. Услышав сигнал, его воины поспешно сняли шатры и поднялись на борт своих кораблей. Он также отправил гонцов к Олаву с сообщением о том, что решающий момент настает. Оставив на озере команду с указанием разрушить плотину в условленное время, Олав со своими людьми вернулся к побережью, где они присоединились к Энунду Якобу. Затем оба конунга вывели свой объединенный флот из устья и скрытно встали на якорь у берега неподалеку.

Когда Кнут прибыл на место, было уже слишком темно, чтобы начинать битву. Видя, что враги оказали ему любезность, покинув устье, он с частью своего флота встал на якорь в этой, казалось бы, безопасной гавани. Следующим утром на рассвете многие из его воинов сошли на берег, чтобы дружески поболтать с командами других кораблей. Но ночью в указанное Олавом время плотина выше по течению была разрушена. Река Хельга внезапно обрушилась на них «огромной лавиной», заливая окрестные поля и смывая всех на своем пути.

Множество людей погибло в устье, где немалая часть флота была потоплена огромными бревнами, которые Олав уложил выше по течению. Они мчались вниз с потоком и, как тараны, врезались в датские корабли, пробивая их борты ниже ватерлинии. Некоторые рулевые, благодаря быстроте реакции, сумели спастись, обрубив якорные канаты. Эти суда уцелели, но их разметало по морю. «Со стороны короля Кнута погибло очень много народа, как датчан, так и англичан», — лаконично сообщает «Англосаксонская хроника»[155].

Большой драккар Кнута, потеряв управление, был подхвачен волной и отнесен прямо к кораблям Олава и Энунда Якоба. Норвежцы и шведы попытались взять его на абордаж с обеих сторон, но благодаря своим высоким бортам «он был как крепость», и взобраться на него было нелегко, а датские лучники, оправившись от первоначального потрясения, принялись обстреливать их сверху. Между тем бо́льшая часть огромного флота Кнута, которая не поместилась на якорной стоянке в устье реки, уцелела, и ярл Ульв вскоре подоспел, чтобы спасти своего конунга.

Оставшиеся невредимыми корабли Кнута довольно быстро смогли собраться вновь. Понимая, что «той победы, которая им была суждена на этот раз, они уже добились», Олав и Энунд Якоб приказали своим ладьям отцепиться от драккара Кнута и отступить. Их противник, все еще ошеломленный, не пытался их преследовать и был больше озабочен приведением в порядок своего собственного потрепанного флота.

Датчане и их английские союзники понесли очень тяжелые потери в кораблях и людях, но тем не менее, несмотря на очевидное тактическое поражение, Кнут «оставил поле боя за собой». В стратегическом плане он был явным победителем. У него по-прежнему было достаточно кораблей, чтобы блокировать пролив Эйрарсунд^{93} между Сканей и материковой частью Дании и помешать флоту Олава вернуться в Норвегию.

У Олава и Энунда Якоба убитых было мало, но оба конунга понимали, что их объединенного флота недостаточно, чтобы разгромить Кнута в прямом столкновении. Не имея возможности с боем прорваться через Эйрарсунд, они направились в Швецию. Там многие шведы бросили службу в войске и разошлись по домам. А затем конунг Энунд Якоб созвал домашний тинг.

«Мы вместе отправились в Данию и много там воевали. Мы взяли большую добычу, но не захватили никаких земель, — сказал он Олаву. — У меня летом было три с половиной сотни кораблей, а теперь осталось не больше сотни… Я хочу предложить вам, зять, поехать со мной и провести у меня зиму, — продолжал он. — Там вы можете взять себе из моих владений, сколько понадобится, чтобы ни вам, ни вашему войску ни в чем не было недостатка. А когда наступит весна, мы решим, как нам действовать дальше»[156].

Поблагодарив его, Олав согласился, что разумно будет держать их силы вместе. У него в Норвегии тоже было три с половиной сотни кораблей, но он отсеял всех менее боеспособных из ополчения, оставив самых лучших, которых хватило на то, чтобы обеспечить командами 60 кораблей. Только эти корабли он и привел с собой, поэтому их по-прежнему 60. Если бы Энунд Якоб поступил так же, он бы тоже сохранил все свои корабли. Тем не менее с конунгом шведов остались лучшие воины и предводители дружин, которые ни в чем не уступают норвежцам. «У нас еще большое войско и много хороших кораблей, и мы всю зиму можем оставаться на кораблях, как это раньше делали конунги».

По мнению Олава, Кнуту было трудно продолжать натиск. Если он решит их преследовать, они смогут легко уйти, а их народы сплотятся вокруг них, если же Кнут останется в гавани, его люди начнут разбегаться по домам. После того как шведы и норвежцы разорили Сканей и Съяланд, тамошние бонды дважды подумают, прежде чем решить, оставаться ли им и дальше под властью Кнута, и тот прекрасно об этом знает. Его войско разбредется в разные стороны так, что никто не сможет назвать будущего победителя.

Участники домашнего тинга с восторгом приняли речь Олава и единогласно решили последовать его совету. Выслали разведчиков, чтобы те проникли в войско Кнута и сообщали обо всех его передвижениях. Олав и Энунд Якоб со своими войсками провели первые месяцы зимы, не двигаясь с места. Но их оптимизм был чрезмерен.

Можно догадаться, что сложившееся положение вовсе не устраивало конунга Кнута, который оставался со своим флотом в Сканей до сбора урожая. Устроенное Олавом цунами заставило его всерьез обеспокоиться. Не исключено, что он объяснял произошедшее действием сейда — старого доброго языческого колдовства, а может быть, и вмешательством Одина, невзирая на репутацию Олава как христианина.

Нервы у Кнута были на пределе, и это хорошо видно по той свирепости, с которой он расправился с ярлом Ульвом. Хотя Ульв и спас его на реке Хельга, Кнут, несмотря на кажущееся примирение с ярлом, не забыл о неудавшемся заговоре. Ближе к концу года датский конунг в сопровождении свиты отправился в Хроискельду^{94}, и ярл, который по понятным причинам стремился его умилостивить, приготовил для них великолепное угощение на йольские праздники.

С самого первого дня конунг был молчалив и угрюм, несмотря на то что Ульв изо всех сил старался быть любезным. Однако в канун Рождества Кнут оттаял, согласившись на партию в шахматы. Вскоре он сделал неверный ход, и ярл взял у него коня. Кнут не признал потерю фигуры и вернул ее на шахматную доску. В ответ на это ярл Ульв, который был известен своей вспыльчивостью, сбросил доску на пол и решительно зашагал по направлению к дверям. Когда он выходил, Кнут крикнул вслед: «Ты бежишь, трусливый Ульв?» Ярл повернулся и рыкнул: «Это ты бежал бы у Хельги Реки, если бы мог! Ты не называл меня трусливым Ульвом, когда я со своими кораблями пришел к тебе на помощь. Шведы избивали вас там, как собак!»[157]

Проснувшись рано утром на Рождество, конунг позвал своего слугу, который был не датчанином, а норвежцем, и приказал ему немедленно убить ярла Ульва. Ульв в этот момент находился в церкви (на ее месте сейчас стоит Роскилльский собор) и слушал заутреню. Когда человек Кнута вернулся и показал конунгу свой окровавленный меч, тот задал несколько излишний вопрос: «Убил ты ярла?»

«Да, убил», — прозвучало в ответ.

«И хорошо сделал», — сказал конунг.

Возможно, битва на Священной реке и правда ошеломила Кнута сильнее, чем ему хотелось признать, заставив увидеть в Олаве Харальдссоне противника нового, незнакомого ему прежде типа. Но вскоре он вновь обрел уверенность в своих силах. В конце концов, Олава ведь удалось прогнать с моря. Несмотря на самонадеянные слова, произнесенные Олавом на домашнем тинге, его корабли были заперты в Швеции на все время, пока у Кнута хватало сил на блокаду Эйрарсунда во всю его немалую ширину. Олав понимал, что у его людей недостаточно еды, чтобы пережить зиму. Им грозил голод.

Вероятно, догадывался Олав и о более серьезном обстоятельстве. Датскому конунгу удалось нащупать его самое слабое место. Это была враждебность норвежских лендрманнов, особенно в Трёндалёге, который заполонили ненавистные им арманны. Но возмущение установленными Олавом порядками не ограничивалось одним Трёндалёгом. Лендрманны в Уппланде и на западном побережье никогда до конца не принимали Олава. В «Красивой коже» сообщается, что посланные Кнутом агенты возвращались с рассказами о том, как «многие могущественные люди дали клятвы, что примут Кнута конунгом Норвегии, если он прибудет в страну»[158]. Олав делал все возможное, чтобы добиться примирения с ними, но тщетно. Здесь как нельзя более уместны слова из «Песни о Солнце»:

Объясняя, каким образом Кнуту удалось взять верх над героическим королем Эдмундом Железнобоким в отчаянной борьбе за английский престол, Тимоти Болтон говорит, что поединок между ними был схваткой «расчетливого хитреца и прямолинейного воина, причем Кнут, предпочитавший закулисные методы, смог заручиться поддержкой основной массы английских коллаборационистов, чем склонил чашу весов в свою пользу»[160]. Те же методы датчанин пустил в ход и в Норвегии, и вскоре Олав обнаружил, что дела у него идут все хуже и хуже.

Должно быть, Олав надеялся, что битва в устье реки так или иначе решит исход дела, как это было у Свельда или у Несьяра. Но она ничего не решила. На самом деле она лишь ухудшила положение Олава, и не только потому, что его люди остались без добычи, которая досталась бы им в случае разгрома врага. После сражения на реке Хельга норвежские магнаты поняли, что окончательная победа будет за Кнутом. Его тень нависала над всей Норвегией. Как говорил Сигват Тордарсон,

Все чаще люди проявляли открытое недовольство. Это были, несомненно, зловещие и тревожные знаки. Теперь Олав понимал, что у него слишком много врагов и среди знати, и среди простых бондов. Имена некоторых из них были ему известны. Тайно наведываясь к Кнуту или отправляя к нему посланников, они обещали помочь в установлении его власти, как только он вторгнется в Норвегию.

К счастью для Олава, конунг Кнут дал ему еще одну передышку. Он отправился в паломничество в Рим — пешком с посохом в руке и мешком за плечами, если верить автору «Красивой кожи». В марте 1027 года он присутствовал на коронации императора Священной Римской империи Конрада II папой Иоанном XIX в соборе Святого Петра[162]. В Святой город Кнут явился с целью добиться у папы предоставления привилегий Церкви на датской границе и в Англии, что ему удалось. Но при этом он ни на мгновение не забывал о Норвегии, поручив своим агентам и дальше вести подрывную деятельность против Олава.

Проведя последние месяцы 1026 года на кораблях вместе со своими людьми, которым не хватало еды, а для укрытия от холода была только парусина с наваленным сверху валежником, в самом начале нового года Олав отправился через горы домой в Норвегию. Свой флот с отощавшими до состояния скелетов командами он оставил на попечение шведского конунга. Путь его пролегал через Смаленд^{95} и Западный Гаутланд. Чтобы быстрее передвигаться по снегу, воины Олава погрузили весь свой багаж, за исключением оружия, на вьючных лошадей. Еду они, скорее всего, несли в заплечных мешках, но, даже если они были закутаны в меха и обеспечены лыжами или снегоступами, многим предстояло лишиться конечностей или погибнуть от обморожения.

Добравшись до своего Сарпсборга, остаток зимы Олав провел в комфортных условиях королевской резиденции. А как только погода улучшилась, он распустил своих выживших воинов по домам. При себе он оставил дружину и надежных лендрманнов с их хускарлами. Олава воодушевило, что в Сарпсборг приехал его бывший скальд Сигват Тордарсон. Успев побывать в Англии и послужить скальдом у Кнута, Сигват решил, что как наниматель Олав нравится ему гораздо больше, что он и объяснил в весьма льстивой песни. Это явно утешило самолюбие Олава: конунг позволил Сигвату занять его старое место в королевском чертоге. Очень скоро он вновь был в чести у Олава и вернул себе чин окольничего.

Во время йоля скальд был одним из немногих придворных, сопровождавших конунга, когда он пошел в дом, где хранились его сокровища, чтобы выбрать подарки друзьям. Там было много отделанных золотом, сверкавших синевой лезвий мечей, и Сигват с надеждой сказал:

Конунг Олав ответил тем, что вручил ему особенно красивый меч.

* * *

Тем временем Кнут прилагал все усилия, чтобы подорвать власть Олава изнутри. Зная, что многие в Трёндалёге с ностальгией вспоминают хладирских ярлов, датчанин публично пообещал восстановить изгнанного Хакона в качестве своего наместника в Норвегии. Кроме того, зная об их недовольстве Олавом, он раздавал ценные подарки лендрманнам и богатым бондам и заверял их, что, когда он станет конунгом Норвегии, они вновь обретут независимость.

Олав и те, кто был искренне ему предан, понимали, что ситуация ухудшается с каждым днем. Ходили горькие разговоры о том, что ярл Хакон собирается нарушить свою торжественную клятву никогда не поднимать оружие против конунга. Похоже, скрытая, но при этом неуклонно нарастающая внутренняя угроза довела Олава почти до паранойи, что отражено в строках Оттара Черного, процитированных в начале этой главы. Конунг стал беспокойно подозрительным, видя вокруг себя тайных врагов — и не без причины.

Торир Эльвиссон из Эгга во Внутреннем Трандхейме, чей отец Эльвир был казнен Олавом как закоренелый язычник, был типичным примером «продажных лиходеев», о которых пел Сигват. Этот молодой 18-летний бонд был высок, хорош собой и пользовался всеобщей любовью. Обладая деньгами и хорошими связями, недавно он увеличил свое состояние, женившись на богатой наследнице из Хейдмёрка. Кроме того, он славился гостеприимством. Однажды он пригласил Олава с дружиной приехать к нему в усадьбу и дал в их честь пир, на котором, по словам Снорри, «все было устроено наилучшим образом». Конунг и его люди «не могли решить, что им больше всего нравится: его усадьба, убранство, угощение, питье или сам хозяин».

Однако Олав не до конца доверял Ториру Эльвиссону, помня о том, что отца юноши убили по его приказу. Или, может быть, он вспомнил совет Одина, прозвучавший в «Речах Высокого»:

Вскоре после первого пира в доме Торира конунг Олав вышел прогуляться в компании Дага Раудссона, которого знал как очень честного и к тому же хорошо осведомленного человека. Он попросил его рассказать ему с глазу на глаз, что известно о Торире. Свой ответ Даг начал с того, что, по его личному мнению, Торир слишком любит деньги.

«Что ж он, вор или разбойник?»[165] — поинтересовался конунг.

«Нет, совсем не то», — ответил Даг.

«Так что же тогда?»

«Он взял деньги за измену своему конунгу, — напрямую ответил Даг. — Он взял их у Кнута Могучего за твою голову».

«А чем ты это докажешь?» — задал вопрос конунг.

«На правой руке у него повыше локтя толстое золотое обручье, которое ему дал Кнут конунг. Он его никому не показывает», — ответил Даг. Больше он ничего не сказал, но и этого оказалось достаточно, чтобы привести конунга в бешенство.

Олав вернулся в дом. Тем же вечером во время пира Торир обходил гостей, желая убедиться, что всем хватает угощений и веселья. Когда он подошёл к столу, за которым сидел конунг, тот спросил его, сколько ему лет. «Мне восемнадцать», — ответил Торир.

«Для своих лет ты очень рослый. К тому же ты знатного рода», — сказал конунг. Затем он взял Торира за правую руку и пощупал её у локтя.

«Осторожней, — произнёс Торир, — у меня на этой руке нарыв».

«Разве ты не знаешь, что я врач? — ответил Олав (что, в общем-то, было правдой). — Дай-ка мне взглянуть на твой нарыв».

Понимая, что скрываться больше нет смысла, Торир снял обручье и положил его на стол. Затем конунг спросил, не является ли обручье подарком Кнута. Юноша ответил, что не может этого отрицать, и Олав тут же приказал заковать его в кандалы.

Кальв Арнасон, который после женитьбы на вдове Эльвира был его отчимом, а также многие другие из присутствовавших на пиру многократно умоляли Олава проявить милосердие и предлагали выкуп за жизнь Торира. Однако конунг был настолько разгневан, что никого не желал слушать. Он заявил, что Торира ожидает та же участь, какую тот готовил ему, и отдал приказ казнить юношу немедленно.

Когда весть о смерти Торира дошла до его старшего брата Грьотгарда Эльвиссона, жившего неподалеку, тот принялся нападать на близлежащие владения конунга и убивать всех его людей, которые ему попадались. Между набегами он прятался в чаще леса или в домах у друзей. В конце концов, узнав, что Грьотгард скрывается на одиноком хуторе, Олав со своей дружиной нагрянул туда ночью и окружил дом. Проснувшись и поняв, что снаружи его поджидает конунг с вооруженными людьми, Грьотгард схватил меч, поднял щит над головой и вышел из дома. «Я не собираюсь просить о пощаде!» — с вызовом крикнул он.

Но рассвет только разгорался, и в сумерках ему было плохо видно. Он нанес удар мечом, целясь в Олава, но дружинник по имени Арнбьёрн Арнасон (брат Кальва) встал на пути и принял на себя удар, предназначавшийся конунгу. Меч вонзился ему в живот, под кольчугу, рана оказалась смертельной. Остальные дружинники, придя в себя от неожиданности и сомкнув ряды, убили Грьотгарда и большинство его сторонников.

Вся эта резня сильно навредила конунгу Олаву. И Торир, и Грьотгард были племянниками изгнанного Торира Собаки, который и без того жаждал мести за своего родича Асбьёрна Тюленебойцу. Хуже того, Кальв Арнасон, который когда-то был одним из самых доверенных приближенных Олава, обязанный ему своим поместьем в Эгге, званием лендрманна и даже своей богатой женой, не смог простить Олаву злодейского, по его мнению, убийства своего любимого пасынка. Казнь Торира Эльвиссона превратила Кальва из преданного друга конунга в заклятого, хотя и тайного до поры, врага. Многих других такая суровость тоже оттолкнула.

В Норвегии знали, что любой человек, решивший выступить против Олава, всегда найдет неограниченную поддержку у Кнута, и это начало подтачивать авторитет конунга. Рано или поздно его власть должна была рухнуть. То, как Кнут тайно раздувал пламя недовольства, можно увидеть на примере Харека с Тьотты.

У побережья Халогаланда лежал остров размером ненамного больше скалы, но при этом довольно ценный, потому что там можно было ловить рыбу, охотиться на тюленей и птиц, а также собирать птичьи яйца. В течение многих лет он принадлежал семье Асмунда Гранкельссона — того самого, который убил Асбьёрна Тюленебойцу. Однако с некоторых пор на него заявил притязания один местный магнат.

Этим магнатом был Харек с Тьотты, владелец гораздо более крупного острова неподалеку, откуда он выселил всех мелких бондов. Ведя свой род от Харальда Прекрасноволосого, Харек принадлежал к старой аристократии, но, несмотря на это, начал свою жизнь бедняком. Разбогатеть ему удалось, снискав расположение Олава, который сделал его своим представителем и поручил ведение очень прибыльной торговли с Лапландией^{96}, а также сбор ежегодной дани, которую саамы выплачивали мехами, моржовой костью и соколами. Ко времени описываемых событий Харек, уже в летах, был одним из самых уважаемых людей в Халогаланде.

Тем не менее Асмунд и его отец Гранкель считали, что у них имеются неплохие шансы отстоять маленький остров, учитывая положение Асмунда как наместника конунга в Халогаланде и его заслуги на государевой службе. Однако Харек предупредил его, что при всей благосклонности Олава, позволившей Асмунду убить нескольких знатных людей, не платя за них виры, в этом вопросе ему следует вести себя осторожно. «…Вы нам по рождению не ровня»[166], — прорычал он, ясно давая понять, что презирает своего противника как выскочку.

«Многие знают, Харек, что ты знатного рода и могуществен и что из-за тебя пострадало немало людей, — отвечал ему Асмунд. — Но сейчас, Харек, похоже на то, что тебе придется искать другое место, где бы ты мог проявить свое могущество и творить беззаконие, как ты сейчас это делаешь». Асмунд намекал на то, что конунг Олав на его стороне.

В качестве ответного шага Харек отправил к острову лодку с дюжиной своих слуг, чтобы те забрали все, что смогут найти там стоящего. Но когда они уже собирались плыть назад, на них набросились люди Гранкеля, которые избили слуг Харека дубинами, а затем бросили в море, отобрав всю их добычу. «Это что-то новое. Раньше не бывало, чтобы моих людей избивали», — сказал старый Харек, выслушав их рассказ.

На следующий год он лично отправился с жалобой к конунгу. Но Асмунд представил свидетелей, которые поклялись, что законным владельцем скалы всегда был Гранкель, и Олав без колебаний вынес решение в пользу последнего. Его вердикт был крайне односторонним, ведь на Гранкеля не было наложено никакого выкупа за избиение слуг Харека с Тьотты. Харек, никак не показывая своего огорчения, сделал вид, что смирился с проигрышем, и заявил, что нет ничего постыдного в том, чтобы подчиниться решению конунга.

В дни похода, закончившегося битвой на реке Хельга, а затем и в Швеции Харек был рядом с Олавом. Готовясь к обратному пути в Норвегию, конунг звал его присоединиться к пешему войску и бросить свой корабль. Харек решительно воспротивился. «Я человек старый и грузный и не привык ходить пешком», — заявил он.

«Если ты не сможешь идти, мы тебя понесем», — пообещал Олав.

Но Харек все равно отказался, добавив: «Да и со своим кораблем мне трудно расстаться. Я потратил так много времени и сил, чтобы построить этот корабль и снарядить его, и мне будет тяжело узнать, что его захватили мои недруги».

Дождавшись попутного ветра, Харек отплыл и направился к своему дому на острове Тьотта. Он замаскировал свой корабль под ветхое торговое судно, накрыв его серой просмоленной парусиной, под которой спрятались его люди, сняв парус и положившись на весла. Таким образом он смог беспрепятственно пройти мимо кораблей Кнута, державших пролив в плотной блокаде. После этого он на виду у всех поднял парус — белоснежный с красными и синими полосами — и вновь установил на верхушку мачты позолоченный флюгер. Как ни странно, датчане не предприняли никаких попыток догнать и ограбить столь роскошно выглядевшее судно.

Позже стало известно, что Харек успел по-дружески договориться с Кнутом. Однако в то время мало кто об этом догадывался. Такие попутчики, как Харек с Тьотты, были гораздо опаснее, чем неопытный Торир Эльвиссон или даже тот кровожадный старый викинг — Торир Собака.