Пока я жив, я буду защищать Норвегию
с оружием в руках.
«Кнут, король всей Англии, Дании, Норвегии и части шведов», как он гордо именовал себя в официальных документах, всегда был более могущественным правителем, чем Олав. Хотя в процессе завоевания Англии он пролил немало крови, последующие годы его правления англичане запомнили как период удивительного мира и процветания. Во многом потому, что он заставил их соблюдать их собственные традиционные законы и сам поступал так же — когда ему это было выгодно.
По словам Тимоти Болтона, автора недавно вышедшей биографии Кнута, он был «умным и прагматичным дипломатом, энергичным и деятельным правителем, искусным и находчивым военачальником, а также, очевидно, набожным христианином»[143]. Это восторженное описание требует уточнений. Один историк Викторианской эпохи говорил о Кнуте так: «Его коварство с избытком доказывается интригами, которые он плел в Норвегии, а присущие его характеру врожденная жестокость и склонность к насилию и вовсе не нуждаются в особых доказательствах»[144]. Это был самый грозный противник из тех, с кем доводилось сталкиваться Олаву.
Зная стремление Кнута и дальше расширять границы своей «северной империи», несложно было догадаться, что рано или поздно он захочет захватить Норвегию. В любом случае, это был «муж алчный до чужого»[145]. Кроме того, он верил, что Норвегия принадлежит ему по праву, поскольку его дед Харальд Синезубый некогда был ее сюзереном. Им же был и его отец Свейн после свержения Олава Трюггвасона. Изгнанный в 1016 году ярл Хакон приходился ему племянником, сыном сестры, и если бы Кнут не был занят завоеванием Англии, Олав Харальдссон никогда не стал бы конунгом.
С тех самых пор, как Кнут упрочил свое положение в Англии, и особенно после того, как он унаследовал от брата Данию, его не переставали тайно навещать норвежские магнаты, с ностальгией вспоминавшие дни датского владычества, когда каждый из них был мелким конунгом в своих землях. Они приезжали, чтобы пожаловаться на деспотичную власть на родине, намекая на то, что не прочь вернуться к правлению хладирских ярлов под владычеством датского монарха. У Кнута их принимали с лестным радушием. Будучи правителем двух самых богатых стран Северной Европы, он мог позволить себе делать гостям богатые подарки, так что они редко покидали его двор с пустыми руками: знатные из их числа получали золотые обручья или мечи тонкой работы, менее именитые — мешочки с серебряными монетами. Король Англии без обиняков давал им понять, что он, Кнут Свейнссон, собирается предложить себя в качестве альтернативы Олаву.
Летом 1025 года Кнут отправил к конунгу Олаву послов, и, едва узнав, что они в пути, тот заметно встревожился. Они прибыли, великолепно одетые и вооруженные, и сообщили Олаву: «Кнут конунг просил их передать, что вся Норвегия по праву принадлежит ему и что до него этой страной владели его предки. Но так как Кнут конунг хочет, чтобы во всех странах был мир, он не пойдет войной на Норвегию, если найдется другой выход. Если конунг Олав сын Харальда хочет остаться конунгом Норвегии, он должен отправиться к Кнуту конунгу и получить эту страну от него в лен, стать его человеком и платить ему подати, как раньше платили [хладирские] ярлы»[146].
Ответ Олава послам был столь же прямолинеен. Он заявил: «Как я слышал, в старых преданиях говорится, что Горм конунг датчан был могущественным конунгом, хотя он правил только Данией. Тем конунгам датчан, которые правили после него, этого показалось недостаточно. А теперь дошло до того, что Кнут, который правит Данией и Англией и, кроме того, захватил ещё и бо́льшую часть Шотландии, требует от меня то, что мне досталось по наследству. Ему следовало бы, наконец, умерить свою жадность. Может быть, он хочет один править всеми Северными Странами? Может быть, он думает один съесть всю капусту в Англии? Что ж, это ему скорее удастся, чем заставить меня склонить перед ним голову и подчиниться. Передайте ему такие мои слова: пока я жив, я буду защищать Норвегию с оружием в руках и никому не стану платить податей с моих владений».
Когда послы донесли ответ Олава до Кнута, датчанин заметил: «Олав-конунг ошибается, предполагая, что я один хочу съесть всю капусту в Англии. Я бы хотел, чтобы он понял, что у меня под рёбрами не только капуста и что отныне под каждым ребром у меня сидит ненависть к нему»[147].
Вскоре после отъезда послов Олав узнал от купцов, которые недавно побывали в Англии, что Кнут собирает войско и флотилию боевых кораблей. Это могло означать только одно — англо-датское вторжение в Норвегию неминуемо и произойдет в самое ближайшее время. Олав решил созвать лейданг (военно-морское ополчение, в котором принимали участие все боеспособные лендрманны и бонды страны), как только получит точные известия о том, что Кнут двинулся в поход[148]. Кроме того, он отправил в Данию разведчиков, чтобы те заранее сообщили о прибытии Кнута.
Осенью 1025 года он также отправил послов к новому конунгу шведов, своему молодому шурину Энунду Якобу. Смысл его послания заключался в том, что, если Кнут завоюет Норвегию, Энунду Якобу останется недолго править, и, если он хочет сохранить власть, ему нужно заключить с Олавом оборонительный союз, «и тогда у них двоих хватит сил, чтобы потягаться с Кнутом-конунгом». Энунд Якоб согласился, велев норвежским посланникам передать своему конунгу, что он готов заключить с ним союз и что каждый из конунгов должен будет прийти на помощь тому, на кого нападут первым. Его тоже тревожили планы Кнута. С тех пор как в предыдущем столетии датчане присоединили к своему королевству плодородную область Сканей{89} на самом юге Швеции, между Швецией и Данией не существовало морской преграды, и у него были все основания подозревать, что такой хищник, как Кнут, захочет захватить еще больше земли.
Чтобы убедить Энунда Якоба не вступать в союз с Олавом, Кнут, который на тот момент находился со своим войском в Дании, отправил к шведскому конунгу посольство с щедрыми дарами и предложениями дружбы. В доставленном послами письме содержалась настойчивая просьба к шведам сохранять нейтралитет. «Я обещаю мир Энунду конунгу и его владениям», — заверял его Кнут. Но по сдержанной реакции Энунда Якоба послы поняли, что он не доверяет обещаниям их короля и склоняется к союзу с Олавом.
Зимой того же года Энунд Якоб с 3000 человек прибыл к Сарпсборгу, где в это время находился Олав. Скрепив свой союз, они договорились провести весной 1026 года в Конунгахелле вторую встречу, но потом отложили ее до тех пор, пока не получат больше сведений о передвижениях Кнута. Позднее стало известно, что Кнут отвел свое войско обратно в Англию, но было понятно, что нападение лишь откладывается. Следующим летом оба конунга вновь встретились в Конунгахелле. Они вели друг с другом долгие беседы, которые, надо полагать, были довольно насыщенны и касались широкого круга вопросов, хотя мало кто знал, о чем именно они говорили. Покидая Конунгахеллу, конунги обменялись богатыми подарками и расстались крепкими друзьями.
Хотя Олав и обрел нового союзника за границей, внутри страны у него были грозные враги, даже если в данный момент большинство из них старались держаться в тени. Особую опасность представлял Торир Собака — лендрманн с Бьяркей (остров в Халогаланде на крайнем севере, недалеко от побережья нынешнего Тромсе) и дядя покойного Асбьёрна Тюленебойцы. «…Незачем напоминать мне, что я должен отплатить Олаву, — говорил он, — я помню, кого я потерял: Олав убил четырех моих родичей, всех мужей знатного рода и очень уважаемых — Асбьёрна, сына моего брата, Торира и Грьотгарда, сыновей моей сестры, и Эльвира, их отца»[149].
Несмотря на угрозу войны, Олав нашел время, чтобы поучаствовать в одном торговом предприятии в Бьярмаланде — отдаленной стране на южном берегу Белого моря в районе современного Архангельска, населенной язычниками-финнами{90}. В самом начале активы предприятия состояли из одного небольшого судна, которым правил человек с острова Лангей, дружинник конунга по имени Карли, заключивший с ним договор о разделе прибыли. Вместе с Карли в поездку отправился и его брат Гуннстейн.
Торир Собака, который ранее уже командовал успешными набегами на Бьярмаланд, предложил им свое участие. Карли с радостью принял предложение такого бывалого викинга, и Торир привел свой собственный боевой корабль гораздо больших размеров, на котором находилось 80 хорошо вооруженных людей — намного больше, чем команда Карли, насчитывавшая 25 человек. Добравшись без происшествий до Бьярмаланда и пристав в устье реки Ви́на{91}, они выгодно поторговали, закупив ценных бобровых и соболиных мехов, а также большое количество беличьих шкурок.
Когда же они снова вышли в море, Торир провел на борту своего корабля сходку или, как он выразился, «совет корабельщиков». Будучи почитателем Одина, которому не было дела до чужих богов, он предложил обеим командам вернуться под покровом ночи обратно и разграбить полные сокровищ курганы бьярмских предков. Команды с энтузиазмом откликнулись на это заманчивое предложение, пропустив мимо ушей его предостережение, что дело может оказаться весьма опасным. Они раскопали несколько могил и извлекли оттуда большую добычу, не встретив сопротивления со стороны курганной нежити. Затем они решили ограбить идол местного бога Йомали и прокрались мимо стражи, которая была выставлена снаружи его капища. Торир взял серебряную чашу, которая стояла у идола на коленях и была до краев наполнена серебряными монетами. Тем временем Карли, желая срубить с шеи Йомали тяжелое золотое ожерелье, пустил в дело свою секиру. Но его удар был настолько силен, что железная голова идола слетела с плеч с громким звоном.
Услышав его, стражи капища забили тревогу, и бьярмы «с криками и страшным воем» бросились в погоню за налетчиками. У двоих моряков из команды Торира был с собой мешок, из которого он вынул что-то похожее на золу и стал разбрасывать ее горстями позади себя на тропе, по которой они бежали. Это было эффективное колдовство, которое сделало их невидимыми для бьярмов. Викинги смогли подняться на свои корабли и беспрепятственно выйти в море.
Добравшись до безопасного причала, они высадились и разбили шатры. Торир предложил сразу же поделить добычу, но Карли с Гуннстейном настаивали, что с этим нужно подождать, пока они не доберутся до дома. Затем Торир спросил, может ли он поговорить с Карли наедине. Тот согласился, и, когда они удалились, Торир пронзил его копьем, так что он упал замертво. «Теперь ты попомнишь, Карли, человека с Бьяркей, — рассмеялся его убийца, — я думаю, что ты узнал копье. Оно когда-то отомстило за Тюленя».
Гуннстейн со своей командой поспешно отчалили и попытались скрыться. Когда корабль Торира почти настиг их, они пристали к ближайшему берегу, спрыгнули с корабля и пустились в бегство. Торир и его люди поднялись на борт их судна и забрали с него все ценное, в том числе меха, добычу из курганов и ожерелье идола. Затем они нагрузили корабль тяжелыми камнями, прорубили в днище дыру и затопили его.
Подобные зверства были вполне в духе такого человека, как Торир Собака, который приходился зятем покойному Эльвиру Грьотгардссону, павшему «мученической смертью» в Мэрине. Оставаясь неисправимым викингом традиционного толка, хищным и кровожадным, Торир питал отвращение к войне Олава со старыми богами, которая подрывала его власть и статус. Без сомнения, втайне он продолжал приносить богам жертвы. Он мог хранить старые обычаи благодаря удаленности своего северного логова, где его окружали родственные души, и презирал таких людей, как Карли и Гуннстейн, считая их малодушными последователями Белого Христа.
С трудом, но Гуннстейну удалось ускользнуть (по слухам, его спасла одна дружески настроенная ведьма), и он рассказал о случившемся Олаву. «Очень недовольный» конунг велел Гуннстейну остаться в его дружине, пообещав помочь ему добиться справедливости, как только для этого представится возможность. Олав понимал, что это был не просто грабеж, а месть за кровь Асбьёрна Тюленебойцы: убийство Карли, воина его дружины, и похищение его имущества, включая ту часть, которая принадлежала конунгу, были осознанным вызовом. В обычное время он не успокоился бы, пока Торира не выследили бы и не убили. Однако это было не обычное время[150].
В 1025 году Олав послал Финна Арнасона, брата Кальва, в Халогаланд, чтобы собрать там людей и корабли для обороны королевства от вторжения конунга Кнута, ожидавшегося в следующем году. Финн — лендрманн, обязанный своим высоким званием и богатством исключительно Олаву, — был одним из ближайших его друзей и человеком, чья преданность никогда не вызывала сомнений. У него не возникло никаких сложностей с бондами в южной части Халогаланда. Затем он отправился дальше на север, где созвал тинг. Увидев среди собравшихся Торира Собаку, Финн спросил его, какую виру (выкуп) он собирается заплатить за убийство Карли во время похода в Бьярмаланд и как возместит похищенное имущество конунга.
Зажатый со всех сторон вооруженными, враждебно настроенными людьми, среди которых был брат покойного Карли Гуннстейн со множеством друзей, и осыпаемый угрозами, Торир понял, что, если он хочет сохранить жизнь, ему придется заплатить. Он предложил Финну Арнасону, чтобы решение о сумме выкупа принял конунг. Как представитель Олава, Финн постановил, что Торир должен выплатить десять марок золота конунгу, десять Гуннстейну и еще десять родичам Карли в качестве компенсации за похищенное добро. Платить нужно было тотчас.
Собака прорычал, что на самом деле это очень большой выкуп и что ему нужно вернуться домой, чтобы найти такую огромную сумму. Финн не был глупцом и не доверял этому человеку, а потом отказался отпустить его и потребовал, чтобы тот отдал золотое ожерелье, которое Карли снял с идола Йомали. Торир заявил, что ожерелья у него никогда не было, но Финн приставил ему к груди острие своего копья и крикнул, чтобы тот немедленно достал ожерелье. После этого Торир отдал ожерелье, которое висело у него на шее. Несмотря на то что Финн выкрикивал угрозы и размахивал копьем, словно собирался пустить его в дело, Торир очень долго отсчитывал выкуп, передавая деньги небольшими порциями, завернутыми в узелки. К концу дня он успел заплатить только треть суммы, и Финн с неохотой сказал, что остаток Торир может заплатить позже.
«Я бы хотел заплатить столько, чтобы конунг и ты не считали, что я не доплатил», — самодовольно и лживо сказал Торир. Затем он поставил паруса, собираясь якобы плыть домой, чтобы собрать остаток выкупа, но вместо этого отправился прямиком в Англию, где был очень хорошо принят Кнутом. «Лучше уж пусть он будет подальше от меня» — так отреагировал на известие об этом Олав[151].
Помимо Торира Собаки, в Норвегии у Олава были и другие мстительные враги. Они ненавидели конунга не меньше, но лучше умели скрывать это. Как подчеркивает Сверре Багге, это противостояние было не конфликтом между монархом и аристократией, а следствием целой череды конфликтов между ним и отдельными представителями аристократии[152].