Скирнир сказал коню:

«Сумрак настал,

нам ехать пора

по влажным нагорьям

к племени турсов;

доедем ли мы,

или нас одолеет

ётун могучий?»

В начале 1028 года до конунга Олава дошла весть, что Кнут вернулся в Англию из паломничества и снова собирает флот. Снорри сообщает, что он насчитывал «не менее двенадцати сотен кораблей», но в данном случае скальд, похоже, сильно преувеличил. «Пятьдесят кораблей» «Англосаксонской хроники» выглядят куда более правдоподобно. Скорее всего, в основном это были большие кнорры, реквизированные у их владельцев для перевозки войска. Накануне вторжения Кнут со свойственной ему хитростью подготовил почву: разослав магнатам крупные суммы денег, он «настойчиво уговаривал их отвергнуть и низложить Олава и подчиниться ему, признав его своим королем, — сообщает Иоанн Вустерский. — Они с жадностью взяли его серебро и в ответном послании сообщили Кнуту, что готовы принять его, как только он явится»[168].

Олав послал в Швецию за своими кораблями (среди которых был и огромный «Зубр»), оставленными в Гаутланде на попечении конунга Энунда Якоба, но они не смогли пройти через Эйрарсунд, по-прежнему блокированный датским флотом. Приехав в Тунсберг, расположенный на юге Норвегии к западу от Осло-фьорда у пролива Скагеррак, Олав велел созвать лейданг. На призыв откликнулась лишь горстка бондов, но их небольшие лодки не годились для морского сражения. Все эти люди были жителями округи и боялись королевского гнева в случае неповиновения. Издалека почти никто не приехал. «Становилось ясно, что народ в стране больше не был верен своему конунгу», — читаем мы у Снорри.

Весть о предстоящем вторжении Кнута Могучего распространилась по всей стране. Зная о его неисчерпаемых ресурсах и о грозной славе его войска, норвежские бонды не собирались рисковать жизнями в безнадежном деле.

В этих строках Сигвата Тордарсона, без сомнения, отражено то, что чувствовал сам Олав.

Олав созывал тинги со своей дружиной и войском и спрашивал у приближенных совета, как ему поступить. «Больше нет сомнений, — говорил он, — что этим летом Кнут конунг навестит нас. У него, как вы, наверное, знаете, огромное войско, а у нас сейчас войско по сравнению с ними маленькое, да и народ теперь нам не верен»[170].

Ответа ни у кого не было. Только Сигват, напирая на то, что главный враг — это внутренняя измена, сказал, что отступить перед лицом такого могущественного противника не будет бесчестьем.

Насколько низко пал авторитет конунга Олава, видно по поведению Харека с Тьотты, который решил взять закон в свои руки. Он сообщил всем, что направляется в Трандхейм, а сам с 80 хускарлами ночью поплыл к усадьбе Гранкеля (не на своем шикарном драккаре, который все слишком хорошо знали, а на небольшом десятивесельном баркасе). Они окружили дом, а затем подожгли его. Гранкель сгорел заживо, как и большинство его слуг. Тех, кому удалось выбежать из пламени, убили снаружи. Погибло, по меньшей мере, 30 человек. После этого Харек вернулся на Тьотту, где продолжил мирную жизнь на своем хуторе, будучи уверен, что наказать его больше не во власти конунга.

Когда Кнут решил, что сил для вторжения достаточно, он собрал их все в Лима-фьорде на побережье Ютландии и оттуда взял курс на Норвегию. Весть о его прибытии ускорила падение Олава. Высадившись в Агдире на крайнем юге страны, датчанин созвал тинг, на котором южные бонды приветствовали его как конунга. «Никто ему не перечил». Затем он поплыл на север вдоль западного побережья, миновав Тунсберг. То и дело он приставал к берегу и созывал тинги, куда «съезжались люди из близлежащих местностей и соглашались признать его власть». Зашел он и в пролив Эйкундасунд^{97}, где к нему присоединился Эрлинг Скьяльгссон со множеством людей. Кнут пообещал Эрлингу сделать его правителем обширных земель.

В Трандхейме на тинге Кнут Могучий был провозглашен неоспоримым конунгом всей Норвегии. Торир Собака и Харек с Тьотты были назначены лендрманнами конунга и присягнули ему на верность. Каждому были пожалованы большие владения и предоставлены исключительные права на ведение прибыльной торговли с Лапландией. Что касается прочих лендрманнов и богатых бондов, то, по сообщению Снорри, всем, кто хотел перейти на его сторону, Кнут «давал земли в лен и деньги, и все они получали большую власть, чем та, что у них была раньше». Это отвечало их стремлению к прежней независимости.

Позаботился Кнут о том, чтобы тинг был максимально представительным, обеспечив участие в нем важных людей со всей страны. Он объявил, что его родич ярл Хакон станет его наместником в Норвегии, а Эйнар Брюхотряс, который приходился Хакону дядей, получит обратно все земли, которыми владел в те дни, когда страной правили хладирские ярлы. Помимо этого, Эйнару предстояло стать первым человеком в Норвегии после Хакона.

С поразительной легкостью присоединив Королевство Норвегия к своей империи, Кнут Могучий отплыл обратно в Данию.

* * *

Тем не менее необходимо признать, что, если бы Кнут не появился в Норвегии или хотя бы не выглядел безусловным победителем, большинство лендрманнов и богатых бондов, имевших влияние в стране (за исключением очень немногих, таких как Эйнар Брюхотряс или Торир Собака), остались бы верны конунгу Олаву несмотря на всю их нелюбовь к новой монархии и заносчивым арманнам. По сути, речь шла о том, чтобы, поддержав победителя, остаться в живых и сохранить свою собственность. Все знали, что внушающий ужас англо-датский король мстителен и не оставляет в покое даже бывших врагов, преследуя их страшными карами. «Теперь стало ясно, кто был ему [Олаву] другом, так как все они последовали за конунгом, те же, кто служил ему менее верно, оставили его, а некоторые из друзей стали настоящими врагами, как потом оказалось», — говорит Снорри[171].

Несмотря на то что мир вокруг Олава рушился, он еще несколько месяцев отказывался опустить руки. Считая себя законным наследником Харальда Прекрасноволосого, Олав не мог поверить, что Белый Христос, для которого он так много сделал, позволит отнять у него его королевство. Если он и подозревал, что его падение произошло по вине разгневанных бесов (а он вполне мог думать именно так), то не сомневался, что его новый христианский бог без труда одержит над ними верх, даже если Кнут успел заручиться благословением самого папы римского.

Мы в подробностях знаем, как Олав провел эти несколько месяцев, благодаря тому что Снорри имел возможность обращаться к ныне утраченной хронике одного хорошо осведомленного исландца, жившего за столетие до него, — священника Ари Торгильссона. Снорри говорит, что Ари «был правдив, памятлив и настолько стар, что слышал рассказы людей, которые, в свою очередь, были настолько стары, что могли хорошо помнить все эти события. Он сам говорит об этом в своих книгах и называет тех людей, от которых получил свои знания». Это похоже на правду, поскольку нам известно, что Ари умер в 1148 году.

Тем временем кормчие, которых Олав оставил в Швеции присматривать за своими кораблями, в ответ на его призыв выбрали лучшие из них и сожгли остальные. Затем они провели их через Эйрарсунд, который Кнут больше не считал нужным сторожить, и соединились с конунгом в Тунсберге. Пока его враг находился на севере в Трандхейме, Олав со своими 13 боевыми ладьями (все, что осталось от его флота из 60 кораблей) вошел в Осло-фьорд, где они укрылись в длинном заливе Дрёвн. Здесь он оставался до тех пор, пока его враг, который «без боя захватил Норвегию», не вернулся в Данию.

Морское войско конунга Олава насчитывало не более 1000 человек, а возможно, что и меньше. Но пусть их было слишком мало, чтобы отважиться на прямое столкновение со всей мощью нового правителя, тем не менее это была боевая сила, с которой нельзя было не считаться. Помимо двух сотен опытных и превосходно оснащенных воинов его дружины, в нее входило довольно много местных вождей и лендрманнов с их собственными вооруженными сторонниками. Для них возвращение конунга на престол было единственной возможностью вернуть свои земли. Но главное, что во главе этого войска стоял сам Олав.

Выйдя из Дрёвна, он двинулся вдоль берега Осло-фьорда в иллюзорной надежде набрать больше людей. Однако единственными, кто присоединился к нему, были несколько одиноких чудаков, живших на изолированных островах и уединенных мысах и еще не слышавших о завоевании страны Кнутом. Остальная Норвегия отвернулась от него.

Укрываясь со своими кораблями на островах Солейяр (к северо-западу от мыса Лидандиснес^{98}), он встретил нескольких купцов, которые рассказали ему, что Эрлинг Скьяльгссон собирает в Ядаре большое войско вооруженных бондов, а также флот. Флот этот состоял из рыболовных шхун, потому что трое его сыновей в то время находились при дворе Кнута, и единственным его боевым кораблем была собственная ладья Эрлинга. Очевидным его намерением было выследить и убить своего бывшего конунга, которого он всегда недолюбливал. Услышав, что Олав находится недалеко от Лидандиснеса, Эрлинг ускорил свои приготовления.

Вместо того чтобы отступить, Олав решил, что сможет обернуть ситуацию в свою пользу. Перед самым йолем он покинул острова и отправился по ледяному морю на север мимо Ядара. По версии Снорри, он намеревался зайти в отдаленные фьорды в призрачной надежде найти там средства и людей для пополнения своего войска. Снорри даже упоминает, что «погода была сырая, и неслись клочья тумана», из-за чего корабли бывшего конунга было очень трудно разглядеть.

Однако дозорные Эрлинга, получив по суше весть о приближении Олава, без труда их опознали. Ярл приказал трубить в боевой рог, созывая сторонников на корабли. Им предстояло готовиться к битве.

На самом же деле более вероятно то, что конунг Олав, всегда проявлявший тактическую находчивость, попросту бросил Эрлингу приманку, подталкивая его к тому, чтобы выйти из гавани и вступить в бой. Если это правда, то ярл отреагировал именно так, как хотел Олав. Он сломя голову бросился в погоню за конунгом. Направившись к острову Бокн, флот Олава прошел через узкий пролив и встал в засаде за скалистым мысом.

Ярл Эрлинг, чья ладья легко обогнала маленькие рыболовные шхуны, из которых была собрана его флотилия, последовал за кораблями Олава через пролив и внезапно обнаружил, что окружен. Безнадежно уступая противнику в численности, Эрлинг и его люди героически сражались, отражая натиск дружинников Олава, взявших его корабль на абордаж. В конце концов все люди Эрлинга были убиты, тяжело ранены или сброшены за борт, и он остался один. Неустрашимый ярл продолжал сражаться, не ища спасения и не прося пощады. Дружинникам конунга никогда прежде не доводилось видеть, чтобы человек в одиночку так долго и так умело бился против такого множества врагов.

Наконец Олав отозвал свою дружину. «Грудь к груди бьешься ты сегодня, Эрлинг!»[172] — сказал он ему.

«Грудь к груди должны орлы биться»^{99}, — отвечал ярл.

«Не хочешь ли сдаться мне, Эрлинг?» — спросил конунг.

«Хочу», — сказал ярл, снял шлем, положил меч и щит и подошел к Олаву, стоявшему на корме. Ликующий конунг не удержался и провел Эрлингу по щеке острием своей секиры, сказав торжественно: «Так клеймят изменников».

Но тут неожиданно к ярлу подскочил Аслак Фитьяскалли — пожилой лендрманн знатного происхождения и один из самых преданных сторонников Олава, командовавший одним из немногих оставшихся у него кораблей. Он резко выхватил из-под одежды спрятанный там топор и ударил им Эрлинга по голове, пробив череп. Ярл упал на палубу мертвым. Аслак был близким родичем Эрлинга и давно таил на него злобу за то, что на западе Норвегии тот прибрал к рукам слишком много власти.

«Что ты наделал, несчастный! — воскликнул конунг. — Этим ударом ты выбил Норвегию из моих рук!»

«Плохо, конунг, если я повредил тебе этим ударом, — отвечал несчастный Аслак Фитьяскалли. — А я-то думал, что этот удар вернет тебе Норвегию. Но, если я повредил тебе, конунг, и навлек на себя твой гнев, то тогда мое дело плохо, так как этим убийством я навлек на себя также гнев и вражду стольких людей, что без вашей помощи и дружбы я пропал».

Сквозь зубы конунг Олав пообещал Аслаку, что защитит его от мести. Он не мог позволить себе потерять еще одного сторонника, тем более кормчего боевой ладьи.

Действительно ли Олав сказал, что Аслак выбил Норвегию из его рук, или эти слова в его уста вложил Снорри, доля правды в них была. Эрлинг был последним шансом Олава найти могущественного союзника, который стал бы сражаться вместе с ним против Кнута. Конечно, они оказались бы в меньшинстве, но на Эрлинга можно было положиться, и если он давал слово, то держал его. Вместе с конунгом они образовали бы грозный тандем. «Лучших смерть уносит» — так сказал о гибели Эрлинга Сигват Тордарсон.

Когда рыбацкие лодки из наспех собранного Эрлингом флота прибыли на место битвы, их команды обнаружили, что потеряли своего предводителя и что все, кто был на борту его корабля, убиты. Желания вступить в бой у них не возникло. Их быстро рассеяли, а кто и сам бежал в открытое море. Так закончилась битва у Бокна. Горстке попавших в плен позволили отвезти тело ярла домой, где известие о смерти этого всеми любимого вождя вызвало всеобщий гнев и ярость. Сыновья Эрлинга, вернувшись, вместе со своими многочисленными сторонниками без труда смогли собрать корабли и набрать на них людей, которые рвались в погоню за Олавом. Однако они его так и не нашли.

Встав на якорь у островов Херейяр, Олав узнал не только о приготовлениях сыновей Эрлинга, но и о том, что ярл Хакон с той же целью собрал в Трандхейме еще больше кораблей и огромное войско. Некоторые из людей Олава, в частности, двуличный Кальв Арнасон, уговаривали его отправиться туда и вызвать хладирского ярла на бой, несмотря на то что они сильно уступали ему в численности. Другие возражали против этого. Вскоре Хакон принял решение за них.

Олав двинулся дальше, пока не бросил якорь на островах в устье Гейрангер-фьорда, недалеко от нынешнего Олесунна. Аслак Фитьяскалли, убийца Эрлинга, сошел на берег, желая провести ночь на хуторе. На следующее утро, возвращаясь на корабль, он был убит одним из внуков Эрлинга. Одновременно с известием о гибели Аслака конунгу сообщили, что поблизости замечен флот ярла Хакона. Олав послал людей забраться на холм и посмотреть, правда ли это. Они в спешке вернулись, сообщив, что с севера надвигается огромная армада.

Конунг вышел в море так быстро, как только мог. Тем временем большинство лендрманнов под предводительством Кальва Арнасона, которые с некоторых пор только и ждали удобного случая дезертировать, воспользовались замешательством, чтобы уплыть и заключить мир с Хаконом. Сам Олав не останавливался, пока не достиг устья Тодар-фьорда^{100}, где и сошел на берег. К тому времени у него оставалось всего пять кораблей.

Снорри и другие источники сообщают, что вскоре после йоля конунг бросил и эти корабли, но они не сильно вдаются в подробности его незапланированного перехода через горы, упоминая лишь о паре происшествий. Этот переход, вероятно, занял много дней и в условиях норвежской зимы не мог не превратиться в кошмар. Нам не следует недооценивать сопутствовавшие ему тяготы.

Признав, пусть даже на мгновение, что его дело проиграно, Олав спросил у местных бондов, можно ли оттуда пройти на восток до Лесьяра — через самые высокие горы Северной Европы. Он знал, что из Лесьяра есть проход в Гудбрандсдалир, откуда он мог добраться до Швеции, хотя это означало бы долгий, изнурительный переход по снегу, для которого у его людей не хватало ни снаряжения, ни припасов. Не поверив бондам, утверждавшим, что пути не существует, он велел им запрячь повозки и перевезти его поклажу через первую гору. А когда из этого ничего не вышло, решил, что единственно возможное решение — это проложить хоть какую-то дорогу вверх через гору. На следующее утро, не дожидаясь, пока на горизонте появятся корабли ярла Хакона, люди конунга и мобилизованные им бонды начали передвигать огромные валуны, каменные плиты и деревья. После двух дней нечеловеческих усилий они закончили работу.

Вечером Олав сел и разделил со своей дружиной последнюю хорошую трапезу. Он спросил, нет ли по ту сторону первой горы какой-нибудь пастушьей хижины, где они могли бы провести следующую ночь. Один бонд сказал ему, что на склоне горы раньше точно был сэтр — летняя стоянка, но пастухи забросили ее, потому что спать в ней стало слишком опасно из-за обитающих в тех местах троллей и прочих «злых тварей». Конунг невозмутимо сказал, что собирается переночевать в ней.

На следующий день беглецы, по-видимому, без особого труда преодолели первую гору. Перед тем как выступить в путь, Олав, глядя вниз на фьорд, где они высадились, якобы пробормотал: «Тяжелый путь заставляют меня проделать мои лендрманны, те, что были раньше моими друзьями, а теперь изменили мне»[173]. Вопреки предостережениям пастуха, он остался на ночь в осаждаемом бесами сэтре. Посреди ночи снаружи в завываниях ветра послышался чей-то чудовищный голос. «Меня так жгут молитвы Олава конунга, — кричал он, — что я не могу больше оставаться здесь! Я ухожу отсюда и никогда сюда не вернусь!»

В отличие от недавнего перехода из Швеции в Норвегию, у его людей совсем не было времени подготовиться к этому новому ледовому походу. Им не хватало снаряжения и запасов еды. Зима была более поздней, погода — еще более суровой, а идти приходилось по глубокому снегу, который лишь прибывал, сквозь заносы и порывы ветра, то и дело оказываясь во власти внезапных слепящих метелей, непредсказуемых и неумолимых. В прерывистом завывании ветра даже тем из дружинников, кто верил в Христа — а может быть, в первую очередь именно им, как и конунгу на заброшенной пастушьей стоянке, — несомненно, чудились вопли горных троллей.

Погрузив одежду, оружие и всю имевшуюся у них еду на лошадей, сами они двинулись пешком. С ними шли королева Астрид и Альвхильд со своими детьми, Ульвхильд и Магнусом, которые вернулись к Олаву после его возвращения из Швеции. Лыж и снегоступов на всех наверняка не хватало, так как бонды могли предоставить лишь небольшое их количество, а единственной крышей над головой, судя по всему, был «сухопутный шатер» Олава. На ночь, когда температура резко падала, всем, кроме семьи конунга в его шатре, приходилось заползать в снежные ямы, крытые хворостом (если поблизости был лес). Изредка им выпадала удача, и они натыкались на крестьянские сараи или пастушьи летовки. На открытой местности люди просто зарывались в снег, подстилая под себя оленью шкуру, если она у них была. Внутри такой норы они не спали, а, скорее, просто дремали, опасаясь задохнуться.

Люди Олава были закаленными викингами, давно привыкшими к суровому климату, но и они должны были ужасно страдать. Любой, кто отставал, будь то от истощения или обморожений, замерзал насмерть. То же самое иногда случалось и с теми, кто ночевал под снегом. Единственный переход по схожей местности в это же время года, подробности которого нам известны, — это «марш смерти» шведского генерала барона Карла Густава Армфельдта. Двинувшись в канун нового 1719 года из Норвегии в Швецию с 5000 солдат и попав в жуткую метель, он за четыре дня потерял 3000 человек.

Но Олав и его спутники продолжали упорно двигаться вперед, прокладывая путь через заносы, едва не пропадая под снегом всякий раз, когда налетал штормовой ветер. Поднявшись в Гудбрандсдалир, они начали спускаться в Хейдмёрк.

Добравшись, наконец, до Хейдмёрка, Олав долго не мог прийти в себя. Тем из своих последователей, у кого в Норвегии оставались дети или земли, он посоветовал укрыться на какое-то время, а затем, как только погода улучшится, возвращаться домой. Их семьи и усадьбы при новой власти могли оказаться в опасности. Весьма вероятно, что конунг попросил их затаиться, готовиться к его возвращению и добывать для него сведения. Одним из тех, кто вернулся, был Бьёрн Окольничий. Оставшимся Олав сообщил, что намерен покинуть Норвегию и отправиться в Швецию, где он решит, что делать дальше. При этом Олав ясно давал понять, что полон решимости отвоевать свое королевство.

Обращаясь к своим людям, он сказал, что уверен: когда-нибудь норвежский народ захочет его вернуть, — и добавил при этом: «Я думаю, что Хакон ярл недолго будет править Норвегией». Еще он сказал, что его бывшие подданные по большей части обязательно согласились бы с этим хотя бы потому, что «Хакону ярлу не было удачи в распре со мной». (Но даже Олав не предвидел, насколько неудачлив тот окажется на самом деле.) Кроме того, он предсказал, что после смерти Кнута, которая, по его словам, должна была случиться довольно скоро, «вся его держава распадется и его род никогда больше не возвысится». Как он откровенно признался перед теми, кто его слушал, теперь мало кто из норвежцев был склонен доверять его предсказаниям. Однако все произошло именно так, как он говорил.

С оставшимися последователями конунг Олав двинулся на восток. Они старались идти как можно быстрее хотя бы для того, чтобы согреться. Их никто не преследовал по той простой причине, что никто не имел ни малейшего представления о том, где они находятся и куда направляются. С конунгом была горстка лендрманнов и трое из четырех братьев Арнасонов (Кальв еще раньше ушел к Хау). Самой большой группой были две сотни дружинников, на верность которых можно было рассчитывать безоговорочно.

Вступив под сень огромного леса, беглецы начали последний этап своего похода. Путь их лежал через горы мимо большого Эйдского озера, которое больше напоминало фьорд внутри материка. «Мы хлебнули лиха под Эйдом, — вспоминал Тордарсон в своих „Висах о поездке на восток“, после того как пересек лес летом, направляясь по заданию Олава в Швецию. — Когда б в пути не натерли пяток, мы бы раньше все поспели к месту». Ему казалось, что он прошел «тринадцать поприщ»^{101}, или примерно 100 миль, но на самом деле там всего 40 миль[174]. Среди высоких деревьев, ветви которых гнулись под тяжестью нерастаявшего снега, длинная скорбная процессия изгнанников во главе с побежденным конунгом продолжила свой ледяной марш на чужбину.