Вражий — долго зрела

смута — люд карая,

ослушников вешал

в правом гневе славный.

Рассказывая о жизни Харальда Сурового, единоутробного брата конунга Олава, Снорри приводит строки Арнора, одного из величайших исландских скальдов, в которых тот воспевает «миссионерскую деятельность» Олава во Внутреннем Трандхейме и Уппланде. Агиографы не акцентируют внимание на способах, которыми Олав обращал людей в христианство, и даже Снорри крайне сдержан в описании сопутствовавших этому процессу жестокостей и разрушений[125]. Чтобы понять причину, по которой конунг прибегал к столь радикальным методам, мы должны попытаться понять самого Олава. При этом любая попытка проникнуть в его разум должна учитывать его веру — как старую, так и новую.

Разумно предположить, что его мучил всепоглощающий страх перед возможностью возрождения язычества — неожиданного возвращения в Норвегию старой веры. Стоило ему услышать, что его подданные втайне по-прежнему «приносят жертвы бесам» — старым скандинавским богам, которые на погибель душ все еще бродят по северу мира, влекомые дьяволом, — и он реагировал почти параноидально.

Возможно, ему казалось, что он сам стал мишенью этих бесов, в особенности четырех из них. Все ранние источники сходятся во мнении, что конунг придавал огромное значение увиденному во сне, и можно предположить, что его ночи были полны кошмарных сновидений о тех, кого он отверг ради Белого Христа — об Одине, Торе, Фрейре и Фрейе. Пусть это всего лишь гипотеза, но она, безусловно, могла бы объяснить, почему он был столь немилосерден к тем, кто продолжал поклоняться этим дьявольским существам.

Примерно в 1024 году (датировка спорна) на острове Мостр у входа в прекрасный Хардангер-фьорд, где Олав Трюггвасон построил церковь, состоялся совет духовенства. Возможно, это событие дало Олаву мимолетное ощущение успеха. На совете был принят свод христианских законов, составленный епископом Гримкелем с участием епископа Сигурда и «других ученых священников». В него вошли многие законы конунга Хакона, а образцом послужили, в числе прочего, более ранние англосаксонские сборники. Мы знаем о решениях совета из рукописи, текст которой позднее был включен в «Законы Гулатинга».

Здесь недостаточно места, чтобы вдаваться в подробности, но надо отметить, что в законах, помимо прочего, содержалось строгое предписание соблюдать главные церковные праздники, святость которых, так же как и воскресных дней, должна была поддерживаться постом и воздержанием от работы. По пятницам и в течение семи недель Великого поста нельзя было есть мясо, а употребление конины и вовсе объявлялось вне закона. Были запрещены браки между близкими родственниками, а также «вынос детей», когда нежеланных новорожденных оставляли умирать (такая судьба едва не постигла самого Олава), за исключением случаев серьезных врожденных уродств (например, когда у ребенка отсутствовала шея, и в этом случае его следовало окрестить, а затем оставить умирать в церкви). Рабство сохранялось, но рабовладельцев призывали раз в год освобождать хотя бы одного трэля. Миряне должны были оплачивать содержание священников и церквей.

Кое-что в законах было упущено. В них ни слова не говорилось о целибате священнослужителей, и пройдет еще 200 лет, прежде чем норвежским попам запретят жениться. Точно так же для мирян не существовало запрета держать при себе наложниц. Подобное лишение, вероятно, сочли слишком суровым для мужчин, которые издавна привыкли к многоженству.

В 1956 году один из смотрителей Музея естественной истории и археологии в Тронхейме стал первым человеком нашего времени, который заметил руническую надпись, выбитую на боковой стороне камня с крестом, хранившегося в музейной коллекции. Он был найден на острове Кулёй недалеко от побережья Нурмёре. Расшифрованные руны гласили: «Торир и Халльвард воздвигли этот камень в память об Ульвльоте… двенадцать зим христианство пробыло в Норвегии». После проведения дендрохронологического анализа находившихся рядом с камнем деревянных фрагментов он был датирован серединой 1030-х годов и, по-видимому, содержит отсылку к совету на острове Мостр. Его иногда называют «норвежским свидетельством о крещении».

Тем не менее бо́льшая часть Норвегии была все еще далека от христианства. В конце 1020 года, задолго до совета, Олаву донесли о том, что бонды Внутреннего Трандхейма в большом количестве собрались в Мэрине на горе у фьорда и устроили жертвенное пиршество (блот) по случаю начала зимы, как это делалось в старину. «Конунгу рассказали, что там пили в честь асов по старому обычаю, резали скот и лошадей, окропляли алтари кровью и свершали жертвоприношения, утверждая, что это должно обеспечить хороший урожай». До него также дошли слухи о том, что теперь бонды собираются устроить йольский блот.

Маловероятно, чтобы Олав был незнаком с недавней историей Мэрина, ведь именно там конунга Хакона Доброго заставили есть конину. Местное капище считалось у язычников настолько священным, что на нем нельзя было убивать ни одного живого существа, кроме скота. До того как капище было разрушено Олавом Трюггвасоном, там находились идолы многих богов, самым большим из которых был Тор, сделанный из золота и серебра и восседавший в самом центре. Кроме того, этот храм был своего рода норвежскими Дельфами, где, по словам Теодорика Монаха, «бесы давали ответы на вопрошания верующих»[126].

По доходившим до конунга слухам, трёнды «считали, что боги, очевидно, разгневались на жителей Халогаланда за то, что те приняли христианство» (эту мысль им, вероятно, внушил оракул). Невозможно было придумать ничего, что могло бы разгневать Олава сильнее, чем известие о возрождении важного языческого святилища, такого как Мэрин. Однако его люди, пытавшиеся выяснить, есть ли в слухах хоть крупица правды или все это сплошные фантазии, всякий раз натыкались на стену молчания.

Прослышав о его подозрениях, жители Мэрина отправили к нему посланника — богатого и красноречивого бонда, которого звали Эльвир Грьотгардссон из Эгга. Он объяснил конунгу, что бонды действительно планируют собраться в окрестностях Мэрина, но лишь для того, чтобы в складчину устроить пирушку, как всегда в это время года. Догадываясь, что бонд ему лжет, Олав прорычал: «Я узнаю правду, как бы вы ее ни скрывали. И что бы вы ни делали до сих пор, впредь так не поступайте».

Вскоре после отъезда Эльвира человек по имени Торальди, управлявший поместьем Олава в соседнем Верадале, неожиданно попросил конунга о беседе с глазу на глаз. Получив обещание вооруженной защиты для себя, своей жены и детей, он рассказал Олаву о том, что происходит на самом деле. «Во Внутреннем Трандхейме почти все еще остаются язычниками по вере, хотя некоторые там крещены, — объяснил он. — У них есть обычай приносить жертвы осенью и встречать так зиму, потом приносят жертвы в середине зимы и в третий раз летом… Двенадцать человек устраивают жертвенные пиры, и этой весной пир должен давать Эльвир. Он сейчас в Мэрине и занят тем, чтобы доставить туда все необходимое для пира».

Невзирая на лед и сильный снегопад, конунг быстро снарядил пять кораблей с тремя сотнями дружинников на борту и отправился в Мэрин, поднявшись по Трандхеймскому фьорду с попутным ветром в парусах. Прибыв затемно, он приказал окружить дом Эльвира, выволочь его и других зачинщиков и убить их. Остальные предводители бондов были схвачены в качестве заложников. Помимо изъятия припасов, заготовленных для йольского пиршества (кроме пива и мяса, там были и дорогие одежды), он велел своей дружине разграбить усадьбы главных виновников.

Затем Олав созвал всех состоятельных бондов Внутреннего Трандхейма на тинг в Мэрине. Поскольку очень многие из их родственников или друзей находились в руках конунга, они не посмели протестовать против его приговора. Все, кто каким-либо образом был причастен к организации неудавшегося жертвоприношения, должны были быть казнены, искалечены, изгнаны из страны или обязаны заплатить большой выкуп. Вдову Эльвира он выдал замуж за своего дружинника Кальва Арнасона, который вместе с ней получил принадлежавшие Эльвиру земли в Эгге и стал лендрманном.

Перед тем как уехать, конунг отдал распоряжение о строительстве церквей и назначил священников. Судя по всему, мэринское капище было превращено в христианский храм, что само по себе довольно нетипично. Сегодня на этом месте стоит средневековая (уже каменная) церковь[127].

* * *

Летом 1021 года, через полгода после событий в Мэрине, до Олава дошли слухи, что на юге страны, в глухих уголках по всему Уппланду (севернее современного Осло), все еще остаются общины язычников. Люди, вступающие в общение с бесами, не заслуживали пощады, и конунг, готовый, как всегда, принять самые жесткие меры, отправился в Лесьяр и Доврар^{84}. Его сопровождал епископ Сигурд — англичанин, который приехал в Норвегию вместе с Гримкелем (и, как и он, обзавелся норвежским именем). Сигурд захватил с собой митру и посох. Прибыв на место, конунг созвал местных вождей каждой области на тинги, предлагая им выбор между смертью и христианским крещением. Все выбрали крещение. Затем он разрушил их храмы и идолов, взял заложников, чтобы гарантировать преданность новой вере, и назначил священников.

После этого Олав с дружиной двинулся в горы и добрался до высокогорной долины Гудбрандсдалир. «Внизу по долине текла река, которая называется Отта, — рассказывает Снорри, — а по обоим ее берегам расположена красивая населенная местность, которая называется Лоар. Сверху конунг мог увидеть всю местность». По словам Снорри, вид ее глубоко тронул Олава, который со вздохом сказал: «Жаль, что придется предать огню такую красивую местность!»[128] Следующие пять дней он провел в Лоаре, но пощадил это селение, поскольку его жители, за исключением тех, которые бежали, подчинились ему, пообещав принять христианство и отдав ему своих сыновей в заложники как доказательство того, что они намерены сдержать слово.

В наши дни Лоар (ныне известный как Лом), расположенный у подножия гор Ютунхеймен, самых высоких в Северной Европе, остается местом изумительной красоты. Посетителям по-прежнему показывают бревенчатую хижину — Улавс-стуггу, в которой, по легенде, конунг провел ночь. Бережно отреставрированная деревянная ставкирка датируется лишь серединой XII века, но обнаруженные под ней столбовые ямы говорят о том, что на этом месте стояла более ранняя церковь, построенная вскоре после приезда конунга.

Некоторые строки Тура Йонссона, очень необычного поэта XX века, который родился в Ломе, передают частичку того, что чувствовали его языческие предки:

Вскоре Олав убедится, что справиться c другими бондами Гудбрандсдалира, живущими южнее, куда более трудная задача, даже если за нее взялся решительный конунг с вооруженной до зубов дружиной.

Снорри рассказывает об этом так: «Одного человека звали Гудбранд из Долин. <…> Гудбранд собрал тинг и сказал, что в Лоар приехал человек по имени Олав. „Он хочет навязать нам другую веру, не такую, как у нас была раньше, и уничтожить наших богов“»[130]. Гудбранд был богатым и уже немолодым вождем, который, по словам Снорри, правил в своей местности как конунг, хотя и не носил этого титула. Снорри цитирует скальда Сигвата, который утверждал, что богатством и могуществом Гудбранд почти не уступал Эрлингу Скьяльгссону, богатейшему человеку Норвегии. К тому же этот преданный почитатель Тора был еще и языческим жрецом Гудбрандсдалира.

Тинг собрался после того, как Гудбранд разослал ратную стрелу, прослышав о разорении, учиненном Олавом в Долинах чуть выше. «Он [Олав] говорит, что его бог гораздо могущественнее. Удивительно, что земля не разверзается у него под ногами, когда он осмеливается говорить такое, и наши боги позволяют ему заходить так далеко. Я думаю, что если мы вынесем из храма стоящего там Тора, который нас всегда защищал, и он посмотрит на Олава и его людей, то бог Олава растает и все его люди превратятся в ничто».

В ответ бонды закричали, что если Олав посмеет угрожать им, то не уйдет из Долин живым.

Семь сотен бондов взялись за оружие и под предводительством сына Гудбранда двинулись навстречу конунгу. Вскоре они натолкнулись на его дружину, выстроенную в боевом порядке, а сам Олав, облаченный в кольчугу, выехал вперед на коне. Приблизившись, он предложил им перейти в христианство. «Сегодня тебе уже не придется смеяться над нами!» — закричали они в ответ, стуча мечами по щитам. Дружинники тут же устремились в атаку, метая на бегу копья, после чего бонды обратились в бегство.

Сын Гудбранда попал в плен и был отправлен домой, чтобы передать отцу, что конунг скоро будет у него. Указывая на то, что с ними осталось всего две сотни бондов, сын уговаривал Гудбранда прекратить борьбу. В ответ тот назвал его трусом.

Однако в ту ночь Гудбранду приснился кошмарный сон. Внушающий ужас человек, окруженный ослепительным сиянием, предостерег его от вступления в бой. «Если ты захочешь биться с конунгом, ты и сам погибнешь, и погубишь всех своих людей, и вы станете добычей волков и воронов». Гудбранд рассказал об этом своему соседу, старому Торду Иструмаги (Толстое Брюхо). В ответ Торд сказал, что видел точно такой же сон, после чего настоятельно посоветовал ему встретиться с Олавом на тинге и обсудить все.

Гудбранд согласился. На тинге, собравшемся под проливным дождем, Олав объявил, что все соседние деревни уже стали христианскими и что их жители теперь верят в бога, который создал небо и землю. «Мы не знаем, о ком ты говоришь. Почему ты называешь богом того, кого ни сам ты, да и никто другой не видел? — ответил Гудбранд. — А у нас бог такой, которого каждый день можно увидеть. Сегодня его здесь нет просто потому, что идет дождь. Когда вы его увидите, то поймете, какой он страшный и могущественный. Я думаю, что, если он появится на тинге, у вас душа уйдет в пятки. Но раз уж вы говорите, что ваш бог все может, пусть он сделает так, чтобы к завтрашнему дню дождь перестал, но тучи остались. Тогда мы и встретимся снова».

Той ночью Олав попросил сына Гудбранда, которого он получил обратно в качестве заложника, рассказать ему об их боге. Тот ответил, что бог похож на Тора. В руке у него молот, и, хотя он огромного роста, внутри он полый (еще у него должен был быть огромный фаллос). Всякий раз, когда он является народу, его выносят на большом помосте. «Он богато украшен золотом и серебром. Каждый день ему приносят четыре каравая хлеба и мясо».

У конунга был доверенный человек по имени Кольбейн Сильный — великан родом из Фьордов, который всегда носил с собой большую дубину и которого Олав использовал для особо секретных и опасных поручений. Он велел Кольбейну взять людей и, как стемнеет, просверлить отверстия ниже ватерлинии в лодках, на которых бонды приплыли вверх по реке на тинг. Еще он поручил ему обойти все конюшни, где у бондов стояли лошади, и выпустить их на волю. Остаток ночи конунг провел в молитвах.

На следующее утро было облачно, но дождь прекратился. Надев епископское облачение, Сигурд (которого Торд Толстое Брюхо, еще один представитель бондов, изумленно назвал «человеком в рогатой шапке и с палкой, изогнутой, как бараний рог») прочитал собравшимся длинную проповедь о христианском боге и его религии. После того как он закончил, так и не переубежденный Торд попросил Олава вернуться на следующее утро, которое обещало быть ясным и солнечным, чтобы он мог увидеть их Тора во всей его славе.

Утром вскоре после рассвета конунг и епископ Сигурд вновь отправились на тинг. Придя туда, они увидели приближающуюся толпу, несущую «огромного истукана, разукрашенного золотом и серебром». Носилки с истуканом поставили посреди вечевого поля. Олав велел всем повернуться к восходящему солнцу и воскликнул: «Посмотрите на восток, там идет наш бог во всем своем блеске!» Когда они обратились в ту сторону, Кольбейн изо всех сил ударил по идолу своей дубиной. Идол тут же рассыпался на куски, и наружу стали выбегать мыши «величиной с котят» вперемешку с ящерицами и змеями.

Объятые ужасом бонды бросились к своим лодкам, но те сразу же стали тонуть под ними. Другие побежали к конюшням, но обнаружили, что их кони исчезли. Конунг Олав поднялся и обратился к тем немногим из бондов, которые остались на поле: «Соберите ваше золото и драгоценности, которые здесь рассыпались по земле, и отдайте вашим женам, и никогда больше не украшайте ими чурбаны и камни. А сейчас вам остается выбирать одно из двух: либо вы принимаете христианство, либо сегодня же будете биться со мной. И пусть победит сегодня тот, с кем будет бог, в которого мы верим»[131].

Озадаченный тем, что Олава не поразила молния, Гудбранд из Долин встал и ответил: «Плохо пришлось нашему богу, и раз он не смог нам помочь, мы будем теперь верить в того бога, в которого веришь ты». Встретившись как враги, они с конунгом расстались верными друзьями, и вскоре после этого Гудбранд построил церковь.

Ранее уже высказывалось предположение, что неистовое рвение, проявленное Олавом в искоренении язычников, во многом проистекало из впитанного с молоком матери страха перед древними богами, которым он сам когда-то поклонялся и которые, несмотря на все его усилия, оставались частью норвежского пейзажа. Подобно многим новообращенным, конунг, должно быть, время от времени испытывал приступы ностальгии по старой вере и даже иррациональное чувство вины за отступничество от нее. Такие переживания можно было развеять лишь еще более радикальными действиями во благо новой религии.

В то же время у Олава могло сложиться убеждение, что Один, чье коварство не уступало злобе, и эта лисица Фрейя вместе с чуть менее искушенным Фрейром и многими другими, не исключая альвов, драугов, курганной нежити, троллей и водяных, с которыми рука об руку шествовали призраки и привидения, днем и ночью действуют против него, стремясь разрушить все, чего он уже достиг, и помешать его дальнейшим планам. Его тревожила мысль, что они изо всех сил пытаются вернуть себе власть над умами, прокладывая путь для великого Тора, который с громовыми раскатами восстанет из мертвых и своим молотом вдребезги разобьет Крест.

Вполне можно также предположить, что в восприятии Олава между ним и старыми богами разразилась непримиримая вендетта. Нечто подобное присутствовало в сознании Халльфреда Трудного Скальда (Vandrǽðaskáld), сменившего веру и обратившегося в христианство против воли, повинуясь приказу конунга Олава Трюггвасона. Вначале он пытался быть нейтральным, позволяя своим героям поклоняться Одину, «жрецу вороновой жертвы»^{85}, хотя за хвалебные речи тот платит обманом. Однако позднее, окончательно выбрав сторону, Халльфред стал выражать тревогу, что Фрейр и Фрейя обратят на него свой гнев, мстя за измену, и признал, что лишь чудовища могут взывать к милости Гримнира (Одина) и Тора. В конце концов Трудный Скальд заявил:

Конунг с момента своего крещения должен был думать примерно так же. Он был уверен, что способен распознать тех, кем эти четверо являются на самом деле, — злых духов, принявших человеческое обличье, чтобы втереться в доверие к людям. Это было настоящим прозрением, благодаря которому великий Один в его глазах превращался в обычного обманщика, могучий Тор — в опасного и непредсказуемого болвана, приветливый Фрейр — в лжеца, который никогда не держит своего слова, а прелестная Фрейя — в старую потаскуху. Если они действительно являлись ему в снах, его ночи были сплошным кошмаром, а воспоминания о них после пробуждения лишь отчасти удавалось развеять Гримкелю.

Осознав, как много людей втайне являются противниками его веры, Олав должен был испытать глубокое потрясение. С горьким разочарованием он увидел, что новообращенные в большинстве своем крестились ради того, чтобы спасти свои жизни в этом мире, а не свои души в мире грядущем. Они по-прежнему пребывали в рабстве у страшных демонов, которым когда-то принадлежал он сам. И за каждым из четверых демонов, как, ссылаясь на Писание, должен был предостерегать его Гримкель, стоял неутомимый враг рода человеческого — дьявол, который «ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить»[133].

Снорри сообщает, что, покинув Гудбрандсдалир, Олав отправился в Хейдмёрк, чтобы узнать, насколько глубоко укоренилась там новая вера (более вероятная дата этого события — лето 1022 года). Прежде этой областью правил конунг Хрёрек, которого Олав велел ослепить. Понимая, что после свержения Хрёрека он может не пользоваться большой популярностью среди местных жителей, Олав избегал приезжать сюда. Теперь же, обнаружив, что крещена лишь небольшая часть жителей Хейдмёрка, он проехал по всей его территории, освящая церкви и назначая священников.

В области Хрингирики все прошло довольно гладко, но в Раумарики (территории, где некогда располагалось королевство Рагнара Лодброка) на реке Нитья^{86} навстречу Олаву вышла рать бондов. Впрочем, его дружина оказалась им не по зубам, и они бежали, а вскоре сложили оружие и покорно склонились перед новой верой. Олав оставался там до тех пор, пока не убедился, что христианство прочно стоит на ногах, а затем отправился на восток в Солейяр^{87}, где крестил всю округу. В следующем году он повторил это в отдаленном Вёрсе^{88}, который даже в наши дни представляет собой настоящий медвежий угол. Здесь он тоже встретил вооруженное сопротивление и вновь сломил его без особого труда.

С потенциально серьезным противником Олав столкнулся чуть позже в Вальдресе, где и свободные, и несвободные взялись за мечи, секиры, копья и щиты. Они собрались огромным войском, чтобы сразиться с ним на берегу озера Васетваннет. Однако конунг с легкостью перехитрил мятежников, переплыв со своей дружиной на дальнюю сторону озера, где стал жечь и грабить дома бондов. Увидев пламя, каждый из бондов бросился к своему дому, и войско рассеялось. Затем Олав повторил то же самое на другом берегу.

Бонды быстро капитулировали, побросали оружие и стали умолять конунга о пощаде. «Он отпустил с миром тех, кто к нему пришел, и оставил им все их добро, — сообщает Снорри. — Тут уже никто ничего против христианства не говорил» (он имеет в виду, что никто не осмеливался протестовать). Проследив за тем, чтобы все бонды были крещены, Олав взял много заложников. Он провел в этой местности больше месяца, строя церкви и оставляя священников, чтобы они совершали службы и наставляли людей.

Однако старые боги далеко еще не были разгромлены. Они по-прежнему жили в сознании норвежцев. Те, кто продолжал в них верить, для виду являлись на воскресную мессу, держа свои мысли при себе. А вдали от посторонних глаз люди по-прежнему приносили жертвы, и под покровом темноты, несомненно, продолжались тайные оргии в честь Фрейи.

Однако же методичное разрушение языческих капищ и уничтожение идолов так и не вызвало никакого ответного удара со стороны кого-либо из асов или ванов. С неба на Олава не обрушилась ни одна молния. Постепенно норвежцы убеждались в том, что Белый Христос сильнее всех их прежних божеств вместе взятых.

Говоря понятным им языком, Олав заявлял, что на его стороне сражается дружина небесных сил. Это были святые во главе с могучими предводителями ангельского воинства, такими как архистратиг Михаил — этот бич дьявола и всех бесов, пусть даже для многих верующих он занял место Тора или самого Одина. Разумеется, священники привлекли на свою сторону и сопровождавшую каждого человека хамингью, объяснив, что это его ангел-хранитель и обращенная к нему молитва приносит удачу. Посещение церкви по воскресеньям и святым праздникам означало присутствие на мессе. Поначалу служба могла казаться нелепой и невразумительной, но она тем не менее играла важнейшую роль в насаждении новых религиозных представлений на место старых. Колокола, звуки которых разносились над фьордами и горами, проникали в лесные дебри, стали неотъемлемой частью окружающего пейзажа. Каждый их перезвон утверждал истину христианства.

В наших глазах миссионерские подвиги Олава выглядят как выходки психопата, однако жители Средневековья, и не только Снорри, в большинстве своем одобрили бы их. «Правы христиане, а не язычники» — так говорилось в «Песни о Роланде» — поэме XII века, один из главных героев которой, Карл Великий, перебил тысячи неверных. В следующем столетии король-крестоносец Людовик Святой заявил, что лучший способ спорить с иноверцем — это вонзить ему в живот шесть дюймов стали. Еще меньше кротости проявляли тевтонские рыцари, насаждая христианство среди язычников-балтов в Пруссии и Литве.

Несмотря на все это, в Бергене была найдена руническая палочка, датируемая периодом не ранее 1200 года, на которой вырезано: «Да пребудешь ты в добром здравии и в бодром духе. Пусть Тор примет тебя, пусть Один владеет тобой»[134]. Эта находка намекает на то, что жертвоприношения Одину и Тору, а также, без сомнения, Фрейру и Фрейе, тайно продолжались еще долгие годы после Олава. Как можно догадаться, окончательно эти боги были забыты лишь спустя много поколений.