«Скажи мне, пастух, —

ты сидишь на холме,

стережешь все дороги, —

как бы мне слово

деве сказать?

В том псы мне помеха».

«К смерти ты близок

иль мертвым ты стал?

……………………..

С дочерью Гюмира

речи вести

тебе не придется».

О том, как королева Сигрид Гордая заживо сожгла Харальда Гренландца, а затем подстроила гибель Олава Трюггвасона, слышал каждый, так что неудивительно было бы, если бы Олав Харальдссон с недоверием относился к шведским дамам королевских кровей. Тем не менее его захватила идея жениться на Ингигерд, дочери Олава Шётконунга, хотя он даже ни разу не видел ее, — судя по всему, у него развился самый настоящий комплекс «принцессы Грёзы». Снорри подробно рассказывает об этом злополучном романе, сыгравшем в жизни Олава крайне важную роль, и о тех политических и личных конфликтах, которые привели к провалу затеи.

Все началось с того, что Олав Харальдссон захотел примириться с Олавом Шётконунгом, что обещало быть нелегким делом. Земли вдоль границы между норвежским Виком и шведским Гаутландом находились в состоянии непрекращающейся необъявленной войны из-за вражды между их конунгами. Олав Шётконунг сильно негодовал из-за потери территорий в Норвегии. К тому же он, независимо от обстоятельств, был человеком, с которым трудно иметь дело. Хотя он был первым шведским конунгом, который всю жизнь верил в Христа и умер христианином, эта вера никак не повлияла на его тяжелый нрав.

В 1016 году Шётконунг послал своего человека в Верадаль, чтобы, как в прежние времена, собрать с местных бондов причитающиеся подати, но те отказались платить, и точно так же поступили жители других некогда шведских областей. Этот человек, Асгаут, отправился к Олаву Норвежскому и пожаловался. Тот заявил, что бонды сделали все правильно.

«Не зря тебя прозвали Олавом Толстым. Больно высокомерно ты отвечаешь на слова, которые велел передать тебе такой могущественный правитель. Тебе невдомек, во что тебе обойдется гнев нашего конунга. Многие, кто, как мне кажется, были помогущественнее тебя, уже испытали на себе его гнев, — огрызнулся Асгаут (намекая на роль Шётконунга в разгроме Олава Трюггвасона у Свёльда). — Если ты хочешь удержать власть в своих руках, тебе надо поехать к нему и стать его человеком. Тогда мы вместе с тобой попросим, чтобы он разрешил тебе править этой страной»^{80}.

«Я хочу дать тебе другой совет, Асгаут, — мягко произнес Олав. — Поезжайте обратно на восток к вашему конунгу и скажите ему, что ранней весной я отправлюсь к границе, которая издавна разделяет владения конунга Норвегии и конунга шведов. Пусть и он туда приедет, если хочет, чтобы мы заключили мир с тем условием, чтобы каждый правил той страной, которой он рожден править».

Но Асгаут, вместо того чтобы вернуться домой, отправился с дюжиной человек в Мёр требовать подати от имени своего конунга. На этот раз Олав не был столь сдержан. Он повесил Асгаута и его сборщиков на виселице, которую установили на вершине горы у самого берега моря, чтобы их тела были видны с каждого проходящего мимо корабля. В следующем году Олав Шётконунг с той же целью отправил Хрои Кривого, который во время предыдущей попытки едва унес ноги. Несчастного Хрои вместе с его людьми быстро выследили и убили. После этого случая конунг шведов настолько сильно возненавидел Олава Норвежского, что никто не осмеливался в его присутствии говорить о «конунге Олаве», вместо этого называя его «Толстяком».

Западная часть шведского Гаутланда^{81}, граничившая с Норвегией, больше всего страдала от военных действий, и тамошний ярл, Рёгнвальд Ульвссон, упрашивал Олава заключить мир. Жена Ульвссона, норвежка Ингибьёрг — сестра Олава Трюггвасона, всегда старавшаяся помогать своему родичу Олаву Харальдссону, — уговорила мужа пойти и встретиться с ним. На встрече оба согласились, что примирение необходимо. Тем временем шведы нанесли ответный удар — напали на хутора норвежцев, ограбили и сожгли их.

Бонды Вика пытались повлиять на Олава через Бьёрна Окольничего, предводителя его дружины, умоляя того рассказать конунгу об их бедственном положении. Бьёрн доложил Олаву, что с обеих сторон погибает все больше людей и конца этому не видно. «Лендрманны, и другие знатные люди, и бонды считают, что нужно на что-то решиться, — сообщал он, советуя отправить в Швецию послов и заключить мир. — Многие из тех, кто сейчас с конунгом шведов, будут рады миру, потому что он на пользу и этой и той стороне».

Проницательный Олав, предчувствуя, что со стороны Кнута Датского, только что покорившего Англию, могут вот-вот начаться неприятности, не мог не увидеть разумности этого предложения. Несколько грубовато он сказал Бьёрну, что, поскольку это его идея, ему и следует возглавить рискованное посольство. «Если ты подвергнешься опасности, то будешь сам виноват», — добавил конунг.

Незадолго до этого в Нидарос прибыл Хьяльти Скеггьясон — исландец, которого Олав очень любил за то, что тот был убежденным христианином. За столом в королевском чертоге Хьяльти, будучи почетным гостем, занимал место рядом с Бьёрном Окольничим, и вскоре между ними завязалась крепкая дружба. На другой день после того, как Олав назначил Бьёрна главой посольства, Хьяльти заметил, что окольничий против обыкновения мрачен, и спросил его: «Почему ты такой хмурый, приятель? Заболел или сердишься на кого-нибудь?»

Бьёрн рассказал, что Олав дал ему очень опасное поручение. Исландец попытался подбодрить его, но окольничий ответил: «Легко тебе говорить так об этой поездке. Может, ты сам хочешь отправиться туда со мной?»

«Конечно, если хочешь, я поеду, — сказал Хьяльти, — ведь, если мы расстанемся, трудно мне будет найти другого такого сотрапезника».

Когда послы добрались до усадьбы ярла Рёгнвальда, Бьёрн показал золотой перстень, данный ему Олавом в качестве знака, и его с Хьяльти хорошо приняли. Затем окольничий рассказал Рёгнвальду о том, что ему поручено. Тот пришел в ужас: «Что ты, Бьёрн, такого сделал, что конунг хочет твоей смерти? Вряд ли тебе удастся выполнить это поручение. Думаю, нет такого человека, который смог бы передать эти слова конунгу шведов и уйти безнаказанным». Тут в разговор вмешалась Ингибьёрг и сказала мужу, что послание конунга должно дойти до Олава Шведского во что бы то ни стало, а Бьёрну нужно задержаться у них, пока они не придумают, как лучше всего его передать.

Тогда Хьяльти предложил, что к Олаву Шётконунгу может поехать он. «Я не норвежец, и шведы мне ничего не сделают, — сказал он. — Я слышал, что исландцам хорошо живется у конунга шведов. Сейчас у него живут скальды Гицур и Оттар Черный, мои знакомые».

Когда Хьяльти прибыл к шведскому двору, оба скальда не пожалели похвал в его адрес, и конунг захотел встретиться с ним лично. После того как его представили, Хьяльти высыпал на колени Гицура, сидевшего рядом с конунгом, груду серебра и объяснил, что это пошлина, которую исландцы должны платить по приезде в Норвегию. «Я прибыл сюда, чтобы заплатить ее вам, так как знаю, что Норвегия принадлежит вам по праву». Это была крупная сумма, и она произвела впечатление на «короля податей», вечно жадного до денег. С тех пор Хьяльти был в большой чести у конунга шведов.

Судя по всему, Олав Шведский наслаждался беседами с этим обаятельным молодым исландцем. Сам он был ленивым, хвастливым и задиристым пустозвоном, который, если не считать битвы у Свёльда и единичного набега на вендов, не совершил ничего выдающегося, проводя все время за охотой и пьянством. Но перечить ему было опасно. Он быстро впадал в гнев и долго таил злобу.

Затем скальды отвели Хьяльти к принцессе Ингигерд в ее покои, «где вокруг нее собралось много пирующих». Она приняла его очень любезно, и «они долго сидели у нее и пировали». Он неоднократно наведывался к Ингигерд, пока в конце концов не спросил ее, есть ли хоть какая-то надежда на то, что ее отец помирится с его нанимателем. Ответ Ингигерд Олавсдоттир был неутешителен: «Конунг так зол на Олава, что даже не может слышать его имени».

Но исландец не стал опускать руки. «Однажды он был у конунга и беседовал с ним. Конунг был очень весел и сильно пьян», — рассказывает Снорри. «Большое великолепие можно увидеть здесь, — начал Хьяльти. — Я теперь сам вижу то, о чем часто слышал: нет другого конунга в северных странах, который мог бы сравниться величием с тобой». Затем Хьяльти принялся сетовать на то, что его соотечественники-исландцы не отваживаются приезжать в Швецию, потому что норвежцы крайне враждебны ко всем, кто направляется в эту прекрасную страну.

«Почему не найдется никого, кто бы захотел помирить вас с Олавом Толстым? — продолжил он. — Говорят, что он хотел бы взять в жены твою дочь Ингигерд, а такое сватовство было бы лучшим путем к миру. Знающие люди говорят, что он очень достойный человек».

«Не следует тебе так говорить, Хьяльти, но я не хочу упрекать тебя за твои слова, так как ты не знаешь, чего ты должен остерегаться», — ответил Олав Шётконунг, после чего пустился в пьяные разглагольствования: «Нельзя при мне называть этого толстяка конунгом, и он гораздо менее достойный человек, чем многие думают. И ты тоже так будешь считать, если я скажу тебе, что этой женитьбе не бывать». Он, Олав Шведский, правит великой державой, тогда как жалкую Норвегию с ее малочисленным редким населением нельзя даже назвать королевством в полном смысле слова. Когда Олав Трюггвасон начал именовать себя конунгом, они со Свейном Вилобородым быстро поставили его на место и подчинили себе всю страну.

«И ты должен теперь понять, мудрый человек, что непохоже на то, чтобы я уступил Норвегию этому толстяку, — продолжил Олав Шведский. — И странно, что он не помнит, с каким трудом ему удалось выбраться из Лёга, когда мы его там заперли. Я думаю, что тогда ему еле удалось спасти свою жизнь и он дважды подумает, прежде чем снова связываться с нами, шведами». Под конец конунг сказал: «Хьяльти, никогда не заводи больше этого разговора».

Тем не менее исландец уговорил Ингигерд предпринять еще одну попытку. «Многие говорят, что потеряли добро или родичей из-за распри с норвежцами, — сказала она отцу, когда застала его в непривычно хорошем настроении. — Тебе самому только хуже оттого, что ты хочешь владеть Норвегией. Страна эта бедная, проехать по ней трудно, и на народ там нельзя положиться, они хотят в конунги кого угодно, только не тебя. Я бы на твоем месте оставила Норвегию в покое и отвоевала те земли на Балтике, которыми владели раньше конунги шведов».

«Так ты хочешь, Ингигерд, чтобы я отказался от Норвегии и выдал тебя замуж за Олава Толстого? — вскричал в ответ ее разъяренный отец. — Этому не бывать! Лучше я этой зимой объявлю в Уппсале на тинге всем шведам, что народ должен собраться на войну, прежде чем растает лед. Я отправлюсь в Норвегию и предам эту страну огню и мечу, чтобы отплатить им за их неверность». Он настолько обезумел от ярости, что никто из присутствовавших не осмелился сказать ни слова.

Тогда Ингигерд сообщила Хьяльти, что у его миссии нет никаких шансов на успех. Тот спросил, согласна ли она выслушать, что у него на уме. «Говори, — сказала принцесса, — но так, чтобы никто больше не слышал».

«Что бы ты сказала, если бы Олав конунг Норвегии послал к тебе сватов?»

Ингигерд густо покраснела, а затем произнесла: «Я не могу ответить на этот вопрос, так как не думала, что мне придется на него отвечать. Но если Олав в самом деле такой достойный человек, как ты об этом рассказывал, то я не пожелала бы себе лучшего мужа, если только ты ничего не преувеличил».

Умоляя его хранить все дело в тайне, она отправила письма ярлу Рёгнвальду и его жене, в которых сообщила им о своем желании выйти замуж за Олава Харальдссона.

После этого Хьяльти покинул двор Олава Шётконунга. Прощаясь с ним, он еще раз повторил, что никогда и нигде не встречал такого блеска и великолепия. «Ты человек умный и умеешь вести себя со знатными людьми», — ответил конунг шведов.

Получив письмо Ингигерд, ярл Рёгнвальд приехал к ней в одну из принадлежавших ей усадеб и провел там несколько дней. Хьяльти тоже был там. Ярл спросил Ингигерд, что бы она ответила, если бы к ней посватался Олав Норвежский. «Мой отец сам будет выбирать мне жениха, — сказала она. — Но ты единственный из всех моих родичей, к чьему совету я бы прислушалась. Ты думаешь, что выбор хорош?» Рёгнвальд сказал, что это отличная идея, после чего принялся расхваливать Олава, рассказывая, как однажды тот за одно утро пленил пятерых конунгов. Но такой брак означал бы прежде всего прочный мир между Норвегией и Швецией. И хотя это очень трудно устроить, но такая партия была бы самой подходящей.

В сопровождении Бьёрна Окольничего ярл отправился просить помощи у своего приемного отца — лагмана Торгнюра, который жил в огромном поместье и имел в услужении множество людей. Бьёрн и Рёгнвальд никогда ещё не видели такого величавого старика. Его борода была настолько длинной и густой, что закрывала всю его грудь и доходила до колен. При этом законоговоритель был на удивление подвижен и бодр. Очевидно было и то, что он исключительно хитер. Напомнив, что ярл рискует своей шеей, идя против воли Олава Шётконунга, он тем не менее пообещал ему свою поддержку, если тот выступит с предложением о браке на уппсальском тинге.

На тинге конунг шведов восседал в самом центре на престоле, напротив него на одной скамье сидели Рёгнвальд и законоговоритель, а вокруг стояла огромная толпа людей. После того как обычные дела были улажены, со своего места поднялся Бьёрн Окольничий. «Олав конунг послал меня сюда и просил передать, что он предлагает конунгу шведов, чтобы был заключен мир и чтобы граница между Швецией и Норвегией проходила там, где она была испокон веков»[121], — громко объявил он. Услышав это, Олав Шётконунг вскочил на ноги и крикнул Бьёрну, чтобы тот замолчал. Бьёрну пришлось сесть.

Тут поднялся ярл Рёгнвальд. Он благожелательно отозвался о мирном предложении Олава Толстого и рассказал собравшимся, как страдают из-за войны жители Западного Гаутланда, как им приходится обходиться без очень нужных для жизни товаров из Норвегии. К тому же в случае нападения норвежского конунга они очень боятся остаться без защиты. И затем он объявил, что Олав отправил послов просить руки Ингигерд Олавсдоттир.

Рёгнвальд сел, а Олав Шётконунг вскочил на ноги. Он больше не собирается слушать никаких мирных предложений, закричал он, и поражен тем, что ярл завел дружбу с этим «Толстяком»! За такую вопиющую измену Рёгнвальд заслуживает быть изгнанным из Швеции! Должно быть, это его жена заставила его вести себя столь постыдным образом, а он сам виноват в том, что по собственной глупости женился на этой женщине! На протяжении всей своей речи конунг вновь и вновь проклинал Олава Толстого. Когда он закончил, в воздухе повисла мертвая тишина.

Тогда со своего места поднялся старый лагман Торгнюр, и все подвинулись ближе к нему, чтобы не пропустить ни слова. «Теперь конунги шведов ведут себя совсем не так, как бывало прежде», — сказал Торгнюр. Он вспомнил, как его дед ходил в походы вместе с конунгом Эйриком Эмундарсоном, и они успешно грабили земли по всей Балтике. Его отец рассказывал ему, как процветала Швеция при конунге Бьёрне. В молодости он сам участвовал в боевых походах с конунгом Эйриком Победоносным, который расширил пределы страны. Любой мог подойти к конунгу и поговорить с ним.

«А конунг, который теперь правит, не позволяет никому говорить ничего, кроме того только, что ему по вкусу, и тратит на это все силы, а те земли, которые должны платить ему дань, он растерял из-за своей нерешительности и слабости. Он пытается удержать за собой Норвегию, чего не делал ни один конунг шведов, и навлекает этим беды на многих людей».

«Мы, бонды, требуем — продолжал Торгнюр, — чтобы ты заключил мир с Олавом Толстым, конунгом Норвегии, и отдал ему в жены свою дочь. Если ты захочешь вернуть те земли в Восточных странах, которыми раньше владели твои предки и родичи, мы все пойдем за тобой. А если ты не пожелаешь сделать то, что мы требуем, мы восстанем против тебя и убьем тебя. Мы не хотим терпеть немирье и беззаконие. Так раньше поступали наши предки: они утопили в трясине на Мулатинге пятерых конунгов за то, что те были такими же высокомерными, как ты. А теперь отвечай, каково будет твое решение».

Воздух зазвенел от криков одобрения, собравшиеся стали бряцать оружием. Олав Шведский вновь встал и объявил, что выполнит все пожелания бондов. «Так делали все конунги шведов: они всегда поступали так, как решали бонды».

Вместе со знатными людьми страны он составил договор о мире на условиях конунга Норвегии. Было решено, что Ингигерд Олавсдоттир выйдет замуж за Олава Харальдссона. Ярлу Рёгнвальду были предоставлены все полномочия для организации свадьбы, которую он и Ингигерд затем обсудили в деталях. Тем временем Ингигерд послала Олаву плащ из тончайшей ткани, расшитый золотом и украшенный шелковыми лентами. Бьёрн Окольничий триумфально вернулся в Норвегию, где отчитался в успехе порученного ему дела.

Флотилия кораблей доставила конунга Олава и всех знатнейших людей на восток на бракосочетание с принцессой Ингигерд. Но когда они прибыли в Конунгахеллу, где должна была состояться свадьба, там не оказалось ни Олава Шётконунга, ни его дочери. Никто не мог сказать, где они находятся. Отвергнутый жених вернулся на родину посмешищем.

Произошло же вот что. Тяжело переживая унижение, которое он испытал на тинге в Уппсале, конунг шведов как никогда раньше был полон решимости не выдавать свою дочь за норвежца. Несколько месяцев он ничего не говорил вслух, но при этом отказывался делать какие-либо приготовления к свадьбе. Ингигерд воспринимала все это очень близко к сердцу. Вид у нее был озабоченный и печальный. Ей не терпелось узнать, что задумал ее отец, но она не решалась спросить его об этом прямо, хотя и подозревала, что он не сдержит обещания, данного в Уппсале.

Однажды утром Олав Шётконунг вернулся домой с ястребиной охоты. Он был в отличном настроении, радуясь тому, что добыл целых пять тетеревов. «Знаешь ли ты другого конунга, который бы так же быстро взял столько добычи?» — спросил он Ингигерд.

«Пять тетеревов за одно утро — это большая добыча, государь, но все же большей была добыча Олава-конунга, когда он за одно утро захватил пятерых конунгов и завладел всеми их землями», — ответила она.

Добродушие ее отца тут же сменилось яростью. «Знаешь, Ингигерд, как бы ты ни любила этого толстяка, тебе не бывать его женой, а ему твоим мужем! — закричал он, спрыгивая с коня. — Я выдам тебя замуж за такого правителя, который достоин моей дружбы. Но я никогда не стану другом человека, который захватывал мои владения и причинял мне много ущерба грабежами и убийствами».

Ингигерд отправила гонцов к ярлу Рёгнвальду с вестью о том, что ее отец отказался от данного им слова. Мира с Олавом Норвежским не будет, и Западному Гаутланду нужно готовиться к продолжению необъявленной войны. Ярл в свою очередь предупредил конунга Олава, сказав, что даже после этого он надеется остаться с ним в дружбе и просит не причинять новых бедствий его народу. После того как Олав получил послание Рёгнвальда, никто в течение нескольких дней не мог добиться от него ни слова.

Наконец Олав созвал домашний тинг — своего рода тайный совет, на котором Бьёрн объяснил собравшимся сложившееся положение. При этом он подчеркнул, что конунг Олав все время стремился к миру, а ярл Рёгнвальд показал себя настоящим другом. Их врагом был конунг шведов. Стоит ли норвежцам идти в поход на Гаутланд?

Домашний тинг постановил, что на данный момент война не нужна. Но когда Олав объявил, что следующим летом все боеспособные мужчины королевства должны быть готовы вторгнуться в Швецию и покарать Олава Шётконунга за то, что тот нарушил свое слово, собравшиеся горячо поддержали это решение. Осенью того же 1018 года конунг со своей дружиной отправился в Вик, чтобы провести зиму в своих палатах в Сарпсборге недалеко от границы, занимаясь приготовлениями к полномасштабной войне.

Но вскоре обстановка изменилась. Скальд Сигват Тордарсон приехал к своему «большому другу» ярлу Рёгнвальду, чтобы понаблюдать за действиями шведов. Это было в начале зимы, и дорога была настолько изнурительной, что впоследствии он написал «Висы о поездке на восток». В них он вспоминает, как без песен и привалов, почти без сна он и его спутники шли сквозь ненастье, ветер, дождь и пронизывающий холод, терпели боль в сбитых ногах, усталость и голод. В одной усадьбе с многозначительным названием Хов («капище») жена местного бонда отказалась дать им приют:

По словам Сигвата, чертова ведьма выгнала его со двора, «будто волка», заявив, что занята: «Мы, язычники, ночью правим жертвы альвам»[122].

Тем не менее все обернулось гораздо лучше, чем ожидал скальд. Рёгнвальд оказал Сигвату великолепный прием и подарил ему золотое обручье. Первые новости не радовали. Ярл рассказал, что получил письмо от Ингигерд, в котором говорилось, что конунг Ярицлейв^{82} отправил к конунгу Олаву Шведскому послов, чтобы просить ее руки, и было очень похоже, что Олав примет предложение.

Однако затем Рёгнвальд добавил, что у Олава Шётконунга есть еще одна дочь. Ее матерью была славянская наложница, захваченная в плен во время набега на Виндланд (современный Гольштейн или Мекленбург). Люди называли ее «рабыней конунга», хотя в Стране вендов ее отец был ярлом. И дочь этой рабыни, Астрид, приехала к Регнвальду как раз во время визита Сигвата. «Почему бы твоему Олаву не взять в жены Астрид? — спросил ярл Сигвата. — Думаю, на этот раз мы обойдемся без согласия отца». Скальд согласился. Астрид тоже.

Вернувшись в Норвегию, Сигват Тордарсон первым делом сообщил конунгу Олаву о помолвке Ингигерд с Ярославом. Конунг был убит горем. Он сказал, что никогда не ждал ничего хорошего от ее отца и что однажды он отплатит ему за все. После того как Олав успокоился, Сигват рассказал о подробностях своего визита к ярлу Рёгнвальду, который, по его словам, был верным другом. Затем он заговорил о замечательной девушке, которую там встретил и которая была ничуть не менее привлекательна, чем ее единокровная сестра. Он не преувеличивал. По описанию Снорри, Астрид «была очень хороша собой, красноречива, весела, приветлива и щедра и, когда выросла, повсюду ездила с отцом, и все ее очень любили»[123].

Заметив, что Олав внимательно слушает, Сигват сообщил ему, что уже обсуждал с Астрид возможность их с Олавом брака и что она с большим воодушевлением отнеслась к этой идее. «Вряд ли конунгу шведов придется по вкусу, если я посмею взять в жены его дочь против его воли», — рассмеялся Олав и тут же отправил ярлу Рёгнвальду послание, в котором велел без дальнейших проволочек доставить Астрид в Сарпсборг. Ярл и Астрид немедленно отправились в путь. Они выехали скрытно, под охраной большой и хорошо вооруженной дружины, и прибыли в Сарпсборг к Сретению (2 февраля) 1019 года.

В Сарпсборге состоялась пышная свадьба, на которую были приглашены все норвежские лендрманны. Ярл Рёгнвальд получил от благодарного Олава множество подарков. Через несколько дней, когда пир еще продолжался, ярл составил брачный договор с указанием такого же приданого, которое было предложено за Ингигерд, и таких же «подарков невесте» от Олава. Конунг согласился на эти условия без колебаний. Когда ярл уезжал домой, они расстались с Олавом лучшими друзьями и, по словам Снорри, «сохраняли дружбу до конца жизни».

Королева Астрид так и не подарила Олаву сына, но зато в 1024 году она родила ему дочь Ульвхильд. В том же году у английской служанки по имени Альвхильд, которую «называли рабыней конунга», хотя «она была знатного рода», внезапно начались схватки, и она едва не умерла, как и ее преждевременно родившийся сын от Олава[124]. Его поспешно крестили и нарекли Магнусом в честь императора «Карламагнуса» (Карла Великого), который «был лучшим человеком на всем белом свете». Это сделал Сигват Тордарсон, не посмевший ослушаться приказа конунга, который запретил прерывать его сон.

Проснувшись на следующее утро, Олав был вне себя от радости, обнаружив, что у него появился наследник, само существование которого было ценнейшим политическим ресурсом. Не стал он спорить и с именем, данным Сигватом. Королева Астрид воспитывала мальчика так, словно он был ее собственным сыном.

Тем временем Олав Шётконунг велел Ингигерд выйти замуж за великого князя Ярослава. По брачному договору с князем она попросила себе в качестве вена город и ярлство Альдейгьюборг^{83}. Она также попросила отца, чтобы в Киев ее сопровождал «мой родич Рёгнвальд». Олав в гневе сказал ей: «Не так я думал отплатить Рёгнвальду ярлу за измену своему конунгу, ведь он уехал в Норвегию с моей дочерью и отдал ее в наложницы толстяку, хотя знал, что он наш злейший враг. Я его за это повешу этим же летом». Но Ингигерд так настаивала, что ему пришлось уступить. Добравшись до Руси, Ингигерд пожаловала Рёгнвальду Ладогу, сделав его там ярлом.

На этом неприятности Олава Шётконунга не закончились. Бонды Западного Гаутланда, которым было жаль терять такого справедливого ярла, как Рёгнвальд, были в отчаянии из-за постоянных набегов норвежцев. После его отъезда они сошлись на тинг, чтобы обсудить свое положение, после чего 30 человек из их числа во главе с местным лагманом Эмундом отправились к Олаву Шведскому. Будучи тонким переговорщиком, Эмунд таинственно заговорил с конунгом об одном неясном судебном деле. После того как он уехал, озадаченный Олав попросил своих придворных объяснить ему, что на самом деле имел в виду лагман. Робея, те сказали, что Эмунд намекал на «карательный тинг», созываемый для его низложения. Единственным шансом сохранить власть для конунга было как можно скорее отправиться на озеро Лёг и созвать там другой тинг, на котором он должен был закрепить за шведами их «старые законы и права».

Когда этот тинг собрался, шведские бонды заявили, что больше не хотят признавать Олава своим конунгом из-за его вопиющего пренебрежения законами и упрямого нежелания прислушиваться к советам. После долгих препирательств был достигнут компромисс. Двенадцатилетний сын Олава Энунд-Якоб был объявлен соправителем, а Олав оставался конунгом при условии, что заключит мир с Норвегией.

В спешке Олав Шётконунг договорился о встрече с Олавом Норвежским в Конунгахелле, где оба правителя заключили прочный мир. Теперь «конунг шведов стал сговорчивее и мягче». Когда был поднят сложный вопрос о том, кому должен принадлежать хутор на границе с Гаутландом — Швеции или Норвегии, конунги бросили кости, и Олав Норвежский выиграл. Расстались они полюбовно, и Олаву Норвежскому с тех пор не приходилось беспокоиться о кознях человека, который до этого был его злейшим врагом (и которому вскоре предстояло умереть естественной смертью).

Ингигерд Олавсдоттир навсегда покинула Скандинавию, но однажды, несмотря на замужество, она еще сыграет очень важную роль в жизни Олава Харальдссона.