Жил-был король на востоке,

— Scowan ürla grün[105].

На западе дама жила.

— Whar giorten han grün oarlac[106].

Должно быть, Олав завидовал Кнуту Свейнссону, который, добыв себе корону Англии, получил в наследство от брата ещё и датское королевство и создал обширную северную империю. Но на севере были и другие земли (правда, поменьше размером), которые Олав мог бы забрать себе. И дело было не только в тщеславии. Население платило подати, которыми можно было пополнить казну. Награбленное Олавом за годы викингских походов, как и его доля «датских денег» короля Этельреда, было потрачено до последней монеты. В мире, где за преданность расплачивались дарами, ему нужны были деньги, чтобы вознаграждать своих сторонников.

Древние скандинавы считали, что название Оркнейских островов произошло от тюленей^{71}. Осваивать их и Шетландские острова норвежцы начали на заре IX века, потому что в Норвегии хороших хуторов на всех не хватало. Во времена Олава на Оркнейских островах проживало около 2000 человек — мужчин, женщин и детей, — разбросанных примерно по четырем сотням хуторов, а 200 шетландских хуторов были домом для еще 1200 человек. Острова оставались норвежскими до 1472 года, а норн — оркнейско-шетландский вариант скандинавской речи — продолжал использоваться на письме до эпохи правления Якова VI, короля Шотландии, а как разговорный язык сохранялся вплоть до середины XVIII века.

Довольно рано оркнейцы начали совершать набеги на длинную береговую линию своей исторической родины, что вызывало возмущение по всей Норвегии. Летом примерно 875 года, после того как на острове Ринансей^{72} был убит один из сыновей Харальда Прекрасноволосого, вопрос с оркнейцами встал ребром, и конунг «отправился по морю на запад, чтобы покарать викингов, чья враждебность ему надоела». Об этом нам сообщает «Сага об Оркнейцах»[107]. С тех пор оркнейские ярлы правили островами как ленным владением от имени конунга Норвегии (так, по крайней мере, хотелось думать норвежцам).

Конунгу Олаву Трюггвасону удалось утвердить свою власть над суровыми островитянами и заставить их обратиться в христианство. На обратном пути из Англии он с пятью боевыми ладьями пристал в заливе Асмундарваг^{73} и послал гонца за ярлом Сигурдом. «Я хочу, чтобы ты и все твои подданные крестились, — сказал он ярлу. — Иначе ты умрешь на месте, после чего, клянусь, я пройду по всем этим островам с огнем и мечом»[108]. Сигурд сдался, согласившись креститься и отдав конунгу в заложники своего сына и наследника. Вслед за этим «все оркнейцы приняли истинную веру».

После того как Олав Трюггвасон пропал без вести в битве у Свельда, оркнейцы перестали признавать власть норвежского сюзерена. Вторжение на острова обошлось бы слишком дорого, поэтому единственным способом для Олава Харальдссона восстановить статус-кво и заставить островитян платить ему подати была дипломатия, причем самого циничного толка. В 1021 году между двумя братьями из правящего семейства разгорелся спор о том, кто из них будет властвовать на Оркнейских островах. Это дало Олаву столь необходимый повод для вмешательства. Когда они обратились к нему с просьбой выступить арбитром, он заставил их согласиться не только с его решением, но и с тем, что верховная власть отныне будет принадлежать ему. Судя по «Саге об Оркнейцах», во время переговоров Олав проявил максимум расчетливости и проницательности.

«С тех пор как Харальд Прекрасноволосый завладел всей отчиной на Оркнейских островах, ярлы всегда получали эти земли у него в лен, но никогда не становились их владельцами, — подчеркнул он в разговоре с ярлом Бруси, когда тот явился к нему. — Теперь я наследник Олава конунга и хочу предложить тебе стать моим человеком, тогда я отдам тебе острова в лен». После долгих раздумий Бруси, имевший репутацию необыкновенно честного человека, согласился стать вассалом конунга и присягнуть ему на верность, но сделал это с явной неохотой.

Затем к Олаву явился Торфинн, брат Бруси, и тоже обратился за помощью. Ярл Торфинн был рослым, но уродливым молодым человеком очень крепкого телосложения, с черными волосами и черными же кустистыми бровями. Острые черты его лица дополнял большой крючковатый нос. Конунг сразу понял, что Торфинн «своеволен и жаден до денег и славы», как выразился автор «Саги об Оркнейцах». О нем говорили, что он одновременно и умен, и жесток, а его чрезмерная самоуверенность подпитывалась тем, что дедом Торфинна по материнской линии был Малькольм II, король Шотландии.

Олав выставил Торфинну то же требование, что и Бруси. «Если вы, государь, считаете, что вам нужна моя помощь против других правителей, то я в ней никогда вам не откажу, — учтиво ответил Торфинн, — но я не могу стать вашим человеком, так как я ярл конунга скоттов и должен платить ему подать».

«Если ты, ярл, не хочешь стать моим человеком, — возразил на это Олав, — то я тогда поставлю править Оркнейскими островами того, кого захочу, и я хочу, чтобы ты поклялся, что не будешь заявлять притязаний на его земли и оставишь в покое тех, кого я там поставлю править». Конунг намекал на то, что может отдать это место Бруси.

Торфинн попросил время на раздумье. Не согласится ли Олав отпустить его домой с условием вернуться следующим летом, чтобы он мог посоветоваться с друзьями? «Все мои советники остались дома, а сам я еще слишком молод, чтобы решать такие дела». Конунг ответил, что решение нужно принять незамедлительно. Чуть позже Олав послал своего человека шепнуть на ухо ярлу, что тот находится целиком во власти конунга и что, какие бы замыслы он ни вынашивал, он подвергнет себя очень большому риску, если попытается уехать, не заключив договора. Понимая, что выбора нет, Торфинн с напускной радостью согласился принести Олаву присягу, как ранее это уже сделал Бруси.

Благодаря автору «Саги об Оркнейцах», кем бы он ни был, мы имеем интереснейшую возможность заглянуть в мысли Олава. Бруси принял предложение с явной неохотой, а Торфинн с легкостью, даже не попытавшись торговаться или оговорить особые условия. Из этого конунг сделал вывод, что на слово Бруси он может положиться, а Торфинну доверять опасно.

Он велел трубить в деревянный рог и созвал собрание, на которое пригласил обоих ярлов. Там он объявил о своем решении. Бруси и Торфинн получали в лен по третьей части Оркнейских островов, которой каждый из них владел ранее, а ту треть, которая принадлежала их погибшему брату Эйнару, конунг потребовал себе в качестве виры за убийство Эйнаром Эйвинда по прозвищу Турий Рог, служившего у него в дружине.

Торфинн тут же отправился домой, а Бруси решил повременить. Но когда он уже собирался выйти из гавани, его неожиданно позвали к конунгу. «Мне думается, ярл, что ты будешь мне верным другом там, на западе за морем, — сказал ему Олав, — поэтому я хочу, чтобы ты правил двумя третями страны, как раньше. Я хочу, чтобы теперь, когда ты стал моим человеком, ты был не менее уважаемым и могущественным, чем прежде. А чтобы ты оставался мне верным другом до конца, я хочу оставить у себя твоего сына Рёгнвальда. Я думаю, что, владея двумя третями страны и опираясь на мою помощь, ты вполне сможешь отстоять от посягательств своего брата Торфинна то, что тебе принадлежит по праву».

Кроме того, Олав предложил стать приемным отцом десятилетнего Рёгнвальда. Разумеется, Бруси был только рад принять это предложение и задержался у конунга еще на несколько недель.

О личности Олава многое говорит тот факт, что Рёгнвальд, которому однажды предстояло стать ярлом Оркнейских островов, за то время, которое он провел в заложниках у Олава, стал целиком преданным ему человеком. Повзрослев и превратившись в великана, ум и учтивость которого не уступали его росту, Рёгнвальд обладал истинным благородством характера. Позднее он последует за конунгом в изгнание и будет сражаться рядом с ним в его последней битве (сам он расстанется с жизнью, отказавшись бросить свою собаку, когда за ним по пятам гнались убийцы).

Пока конунгом оставался Олав, ярл Торфинн проводил мало времени на Оркнейских островах. Его больше интересовало укрепление власти над Катанесом и Судрландом^{74}, где конунг скоттов назначил его своим мормэром, то есть ярлом (в Шотландии скандинавы селились вдоль побережья и на северо-востоке, где их язык вскоре стал основным). Игнорируя протесты Бруси и продолжая взимать с островов большие подати, Торфинн ничего не делал для защиты своей родины от набегов датских викингов, которые регулярно угоняли у оркнейских бондов их скот. Точно так же он не станет сражаться и за Олава, когда тому потребуется помощь.

Утверждение своей власти на Оркнейских островах конунг Олав считал большой победой. Чувствуя это, Оттар Черный сочинил льстивые строки:

Возможно также, что Олаву случилось влюбиться в одну девушку с Оркнейских островов, хотя трудно понять, где и как он мог с ней познакомиться. Признавшись как-то в беседе с Сигватом Тордарсоном, что не понимает «ремесла скальдов», Олав тем не менее написал весьма посредственные вирши в похвалу неизвестной даме (они цитируются в «Легендарной саге»). В них он заявляет, что, впервые увидев ее, почувствовал, будто из земли внезапно вырвалось пламя, что ни одна другая женщина не могла бы держаться столь горделиво и что она лишила его дара речи.

По использованному автором кеннингу (поэтической игре слов) эту пленительную особу удалось предположительно идентифицировать как Ингибьёрг Финнсдоттир, жену ярла Торфинна. Увлечение Олава, похоже, не зашло дальше написания стихов, но, если Торфинн Черный знал о чувствах своего сюзерена, это вряд ли укрепляло его преданность. Не была ли старая шетландская баллада о короле Орфео (которая также известна в Норвегии) с припевом на языке норн вдохновлена смутными воспоминаниями о страсти короля Олава к Ингибьёрг? Это, разумеется, домысел, но не совсем на пустом месте.

Менее успешно складывались отношения Олава со своенравными жителями Фарерских островов. Их было сравнительно немного, но, как и в случае с оркнейцами, применение вооруженной силы исключалось. К островам было сложно приблизиться незамеченным, а сильный прибой во всех потенциальных местах высадки помешал бы воинам сойти с кораблей на берег.

Фарерский архипелаг состоит из 18 островов, расположенных к западу от Норвегии посреди Атлантического океана, между Исландией и Оркнейскими островами. Климат там сырой и ветреный, деревья почти не растут. Единственный злак, который могли выращивать его жители, — ячмень — из-за короткого лета приходилось снимать зеленым и сушить над тлеющим торфом[110]. При этом там были превосходные пастбища для овец, которых можно было оставлять на выгоне всю зиму, не укрывая в овчарнях. Описывая ситуацию второй половины XII века, «История Норвегии» сообщает, что «там у крестьян есть обильные стада. Некоторые из них владеют тысячами овец»[111]. Неудивительно, что другим названием фарерского архипелага было «Овечьи острова».

Еще там была отличная рыбалка и «охота на пернатую дичь», что в данном случае нужно понимать как ловлю морских птиц и сбор их яиц. Другим важным источником пропитания был китобойный промысел — коллективная бойня гринд. Летом в заранее назначенный день все взрослое мужское население собиралось на своих рыбацких лодках, чтобы сообща загнать животных (в основном гринд, или черных дельфинов) на мелководье, где их затем забивали гарпунами. Мясо, ворвань, жир, шкура и китовый ус, которые делились между участниками промысла, имели важнейшее значение для выживания островитян.

Норманны начали селиться здесь в IX веке. Согласно традиции, это были люди, бежавшие из-под власти Харальда Прекрасноволосого. Во времена Олава население составляло менее 3000 человек, которые жили на изолированных хуторах, разбросанных по всем островам, но сам архипелаг вовсе не был глухоманью. Находясь между Исландией и Оркнейскими островами, на одном из главных морских путей из Скандинавии в Британию, он был идеальным местом для ведения торговли, даже если фарерцы мало что могли предложить заезжим купцам помимо овечьей шерсти.

Несмотря на свою малочисленность, островитяне были самодостаточны, с развитым чувством национальной обособленности и не видели причин, по которым норвежцы должны были вмешиваться в их дела. Функции правительства выполнял Легтинг — крошечный парламент, собиравшийся каждое лето на самом большом из островов, Страумей^{75}. Здесь разрешали споры и судили тех, кто обвинялся в серьезных преступлениях. Однако реальная власть прочно находилась в руках одного, иногда двух богатых вождей.

Когда Олав стал конунгом, вождя, который уже много лет правил на Фарерах, звали Транд из Гаты. Свое прозвище он получил от названия хутора на острове Аустрей^{76}, где он жил. Яростный противник норвежского вмешательства и уплаты податей, он был жестким, проницательным и расчетливым человеком, не останавливавшимся в случае необходимости и перед убийством. У него почти всегда получалось сжить своих врагов со свету. К тому же, по меркам островитян, он был чрезвычайно богат и даже приобрел в Норвегии кнорр для своих торговых операций.

Транд был почитателем Одина и умел вызывать мертвых. В «Саге о Фарерцах» описывается, как он совершил подобный ритуал с целью узнать, был ли убит Сигмунд сын Брестира. Сеанс проходил в «комнате с очагом» — горнице сельского дома. Вначале Транд велел присутствующим захлопнуть свои рты и не открывать их, чтобы в них не проникли бесы. Затем, разведя большой ритуальный огонь для привлечения духов, взял четыре железных очага, в каждом из которых горел огонь поменьше, и расставил их по углам, после чего начертил на земляном полу вокруг них девять концентрических кругов — девятка была священным числом Одина. Наконец, он сел на стул между большим огнем и кругами — точь-в-точь как Один, который в «Речах Гримнира» (одной из поэм в «Старшей Эдде») сидел между двумя кострами. Материализовались трое мужчин, и последний из них, весь в крови, держал в руках свою отрубленную голову. Это был Сигмунд, а результатом сеанса стало то, что его убийц повесили[112].

По иронии судьбы Сигмунд Брестиссон был врагом Транда и протеже Хакона Злого, который, пользуясь их соперничеством, пытался установить на Фарерах свою власть. В 989 году, после того как изгнанный Сигмунд стал дружинником Хакона, ярл отправил его обратно на родину, чтобы тот управлял островами как норвежским леном.

Накануне его отъезда Хакон привел Сигмунда в святилище, чтобы попросить о помощи свою покровительницу Торгерд Хёрдабруд. Построенный посреди лесной прогалины храм (скорее всего, это было капище Фрейра, принадлежавшее хладирским ярлам) был украшен золотом и серебром, а свет попадал внутрь через окна в крыше. Внутри стояло множество идолов. Тот, перед которым со слезами на глазах распростерся Хакон, изображал женщину в богатом убранстве и выглядел так, будто был сделан из плоти и крови. Это была Торгерд. Дав ей несколько серебряных монет, он снял с ее руки тяжелое золотое обручье и вручил его Сигмунду, сказав, что оно всегда будет приносить ему удачу (однажды из-за этого обручья его и убьют)[113].

После этого Сигмунд в течение нескольких лет был самым главным человеком на Фарерах. Каждый год он собирал подати, которые затем отправлял ярлу Хакону в качестве дани. Может показаться странным, но Сигмунд пользовался популярностью среди островитян, хотя, разумеется, не у своего врага Транда, который терпеливо ждал своего часа.

Когда конунгом стал Олав Трюггвасон, Сигмунд сохранил должность норвежского наместника на Фарерских островах. Он снискал расположение Олава тем, что перешел в христианство, продолжая при этом носить золотое кольцо Торгерд. В 998 году он убедил островитян креститься, заставив даже Транда принять новую веру и вынудив его принести клятву верности Олаву. Но лично явиться к Олаву Транд отказался, так как знал, что тот не питает никаких иллюзий относительно искренности его веры и верности. Конунг назвал его «худшим человеком, когда-либо жившим в Северных Странах»[114].

После исчезновения Олава Трюггвасона у Свельда фарерцы перестали платить подати, а ко времени, когда на престол Норвегии взошел Олав Харальдссон, Сигмунд уже давно был мертв. Тем не менее Олав, который все сильнее нуждался в деньгах, был крайне озабочен возобновлением выплат. Но, как назло, Транд из Гаты по-прежнему был жив-здоров и не собирался отдавать ни единой монеты. К тому времени он уже забросил христианство, заявив, что оно приносит ему несчастье.

В 1024 году к Олаву по его настоянию прибыла делегация фарерцев. Показательно, что Транд, получивший особое приглашение и на глазах у всех готовивший свой корабль к отплытию, в последний момент заявил, что остается дома. Как только фарерцы прибыли в Нидарос, их вызвали к королю. Он сразу же объявил им, что желает подчинить их острова своим законам и получать с них подати. Проведя несколько напряженных бесед, конунг с помощью угроз заставил их согласиться с его требованиями и в знак доброй воли взял троих фарерцев к себе на службу. Несмотря на позднее время года, он снарядил корабль и отправил его на Фареры для сбора дани.

«Но об их поездке известно только, что они не вернулись, — лаконично сообщает Снорри. — Те люди вообще не добрались до Фарерских островов. Так никто податей конунгу оттуда и не привез». Следующим летом Олав отправил на сбор податей еще один корабль. О судьбе этого судна известно не больше, чем об участи первого.

Летом 1026 года Олав опять отправил корабль с посланием, в котором требовал, чтобы кто-нибудь из островных вождей прибыл к нему на встречу. Фарерцы сразу же догадались, что конунг хочет выяснить, что случилось с двумя пропавшими кораблями и их командами. Некий Торальв согласился было поехать, но был убит своими соседями еще до того, как отправился в путь: «голова Торальва была рассечена до плеч».

Когда вести об этом дошли до конунга, он заявил, что Торальва с большой вероятностью убили из-за того, что он мог рассказать о «тех убийствах и злодеяниях, жертвами которых стали посланные мной люди». Летом следующего года Олав созвал домашний тинг на островах Херэйяр^{77} на северо-западном побережье Норвегии, где объявил, что обещанная ему фарерцами дань так и не поступила и теперь ему нужны люди, чтобы ее собрать. Никто из его дружинников не согласился взяться за столь опасное поручение.

Тогда поднялся очень видный мужчина в красном плаще. На голове у него был шлем, на поясе меч, а в руке копье. Он принялся упрекать собравшихся за то, что они не хотят помочь своему «отменному конунгу». «Меня зовут Карл из Мёра», — сказал он. Это был опытный викинг, но, кроме того, он был еще и отъявленным разбойником, которого Олав давно хотел повесить. Однако его слова пришлись конунгу по нраву, и он спросил Карла, не возьмется ли он выполнить его поручение. Когда тот согласился, конунг простил его преступления и дал ему корабль с двадцатью вооруженными людьми.

Карл высадился в Торсхёвне^{78} на острове Страумей, где созвал тинг и рассказал фарерцам о цели своего приезда. Некоторые согласились заплатить подати. Он сидел в шатре, охраняемый кольцом норвежцев, и пересчитывал монеты, бросая их в свой шлем, когда к ним подскочил один фаререц по имени Гаут Рыжий. В руке у него был небольшой топорик, и внезапно он вонзил его Карлу в голову. Рана оказалась несмертельной, поэтому стоявший рядом Торд Коротышка ударил по топору дрекольем, вогнав его глубоко в мозг.

Корабль вернулся в Норвегию, и его команда рассказала Олаву о гибели Карла. По словам Снорри, конунг «был очень недоволен» произошедшим и грозился скорым возмездием. Но из-за событий внутри страны у него уже не было возможности что-либо предпринять. Транд из Гаты, который почти наверняка стоял за этим убийством (Торд Коротышка был его приемным сыном), пережил Олава и умер в своей постели как христианин[115].

По иронии судьбы в XXI веке главным национальным праздником жителей Фарерских островов, ничуть не изменившихся в своем вольнодумстве, остается Оулавсёка — «поминки по Олаву».

* * *

За полярным кругом раскинулся еще один норвежский архипелаг — Лофотен. На его островах, помимо гор и угрюмых скал, имелись неплохие сельскохозяйственные угодья, а столицей считался небольшой процветающий городок Вагар^{79}. Самым ценным достоянием архипелага была треска, которая огромными косяками приходила на нерест в окрестные воды. Ее вылавливали и сушили, а затем продавали в Бьёргюне (Бергене). Худшей же особенностью островов был Мальстрём — целая группа устрашающих водоворотов в проливе Москстраумен. Олав никогда не приезжал на Лофотенские острова, но жители архипелага, похоже, признавали его власть и, возможно, даже платили ему подати. С Гренландией — еще одной республикой бондов — у Олава не было никаких связей. Вероятно, это объясняется ее труднодоступностью.

Но самой крупной территорией, которой жаждал завладеть Олав, была Исландия, расположенная в Атлантическом океане более чем в 900 морских милях от его родины, буквально «на краю света». Это была страна, сильно отличавшаяся от Норвегии, — край не только гор и вересковых пустошей, но и лавовых склонов, стремительных рек и водопадов, ледников и гейзеров, а также новых вулканических островов, которые внезапно вырастали прямо из моря.

Исландия была открыта случайно. Это произошло примерно в 825 году, и за последующие почти полвека ее никто не колонизировал. Первые скандинавские путешественники были поражены контрастом между суровыми даже по их меркам зимами и летом, когда в течение одного дня друг друга внезапно сменяли яркое солнце, дождь и густой туман. Они также рассказывали о полях, покрытых сочной зеленой травой, которая идеально подходила для выпаса овец и лошадей. Переселенцы из Норвегии начали прибывать туда, чтобы уйти из-под власти конунга Харальда Прекрасноволосого.

Исландия всегда рождала талантливых людей в количестве, несоизмеримом с ее небольшой площадью, — мужчин и женщин, у которых в жилах текли «лед и пламень». Выходцами с острова, население которого во времена Олава составляло около 10 000 человек, помимо викингов, были скальды, чьи хвалебные стихи могли гарантированно прославить любого скандинавского конунга или вождя[116]. Олав ни разу не бывал на острове лично и именно от скальдов должен был получить первые сведения о стране и ее обитателях. «Сага о Бьёрне, витязе из Долины реки Хит» начинается словами: «Теперь нужно рассказать кое-что об исландцах, которые жили в дни конунга Олава Харальдссона и стали его доверенными друзьями»[117].

Одним из них был Торд Кольбейнссон. Узнав, что брат его матери, состоятельный датчанин по имени Хрои Богатый, умирая, оставил ему все свое состояние, он снарядил корабль, чтобы отправиться в Данию и вступить в права наследования. Сделав остановку в Трандхейме, Торд попросил о встрече с Олавом, где объяснил причину своего путешествия. В ответ Олав велел составить для него рекомендательное письмо, адресованное могущественным друзьям конунга в Дании, и скрепил его своей личной печатью. В благодарность Торд сочинил хвалебные стихи в честь Олава, которые и исполнил в его присутствии, и был вознагражден золотым обручьем, плащом из драгоценной ткани и прекрасным мечом.

Олав, несомненно, рассчитывал на то, что слухи о столь радушном приеме дадут исландцам повод хорошо о нем думать. Зная, что в их стране нет деревьев, он послал им древесину для строительства церкви, а также колокола. Однако у исландцев так и не возникло искушения подчиниться его власти. К тому времени они успели построить совершенно новое общество, опиравшееся на собственный свод законов под названием «Серый гусь», и были вполне довольны своей формой правления.

«Старое народовластие» представляло собой республику, верховным органом которой был собиравшийся раз в год альтинг — «старейший парламент в мире», где принимались законы и разрешались споры, даже если со временем эта республика превратилась в олигархию под управлением пары десятков богатых семей. Только в случае возникновения серьезных разногласий между этими семьями у норвежского конунга появлялся шанс установить на острове свою власть, а это произойдет не раньше, чем через два столетия.

Но Олава это не остановило. Возможно даже, в попытках присоединить Исландию к своим владениям им двигало чувство долга, ведь это была страна, жители которой очень небрежно соблюдали заповеди недавно введенного христианства. Сигват Тордарсон и другие исландцы рассказывали ему, что там по-прежнему едят конину, а нежеланных детей оставляют умирать. Они также предоставили ему подробные сведения о главных людях страны, таких как «законоговоритель» Скафти Тороддссон, который пользовался у исландцев большим уважением.

Исландец по имени Торарин Невьольвссон, не имевший знатных предков, зато обладавший изысканными манерами и острым практическим умом, стал личным посланником Олава. Здравомыслие и красноречие призваны были компенсировать ему поразительно уродливую внешность и неуклюжую походку, объяснявшуюся отсутствием большого пальца на одной ноге. (Увидев как-то его ноги, Олав пошутил, что невредимая нога еще более безобразна, поскольку на ней пять уродливых пальцев, а на другой — только четыре.) Но у Торарина имелся собственный корабль, на котором он регулярно отправлялся на родину, и конунг уже использовал его для выполнения конфиденциальных поручений — например, для высылки в Исландию слепого конунга Хрёрека.

В 1024 году Олав отправил Торарина с посланием к альтингу, который как раз в то время должен был собраться у Скалы Закона в долине Тингвеллир. После того как с обычными спорами и судебными тяжбами было покончено, Торарин встал и сообщил собравшимся, что Олав шлет им «свой привет и благословение Божие», после чего добавил: «Он хочет быть вашим государем, если вы захотите стать его подданными. Он вам станет тогда другом и поспешником, а вы ему во всех благих делах». Собравшиеся ответили, что они, безусловно, рады быть друзьями конунга Олава, если он хочет быть другом их страны, давая понять, что не испытывают никакого желания становиться его подданными.

Торарин вновь поднялся и сказал, что Олав проявит еще больше дружелюбия по отношению к жителям северной четверти Исландии, если они уступят ему остров Гримсей, который был необитаем и находился в 25 милях от берега напротив входа в Эйя-фьорд. Взамен конунг пришлет им из Норвегии все, что они пожелают. Он обращал это послание, в частности, к Гудмунду Эйольвссону из Мёдрувеллира, потому что знал, что на севере Гудмунд имеет огромное влияние.

Альтинг взял паузу, чтобы обсудить эту просьбу. Гудмунд был за то, чтобы передать остров Олаву, ведь это казалось небольшой ценой за его доброе расположение, но его брат Эйнар не соглашался, говоря, что, отдав конунгу Гримсей, они в конечном итоге придут к тому, что станут платить такие же тяжелые подати, какие он вымогает у норвежцев. Если они действительно хотят сохранить свою свободу, то поступят крайне опрометчиво, уступив ему хоть пядь своей земли, тем более Гримсей, на котором могло разместиться целое войско. «Если там будет иноземное войско и оно двинется на боевых кораблях оттуда, то я думаю, что тогда многим нашим бондам небо с овчинку покажется». По мнению Эйнара, ради сохранения хороших отношений с Олавом стоило послать ему подарки — исландских ястребов, коней, шатры или паруса. Но ни в коем случае нельзя было разрешать ему занять Гримсей.

Узнав, что исландцы решили отклонить просьбу Олава, Торарин вновь поднялся на Скалу Закона. Он пригласил всех главных бондов, включая лагмана (законоговорителя) Скафти, приехать к конунгу в Норвегию в качестве его почетных гостей. «Он просит вас не откладывать поездки, если вы хоть во что-нибудь ставите дружбу конунга», — добавил он. Подозревая, что приглашение — еще одна уловка с целью прибрать к рукам Исландию, они после долгих обсуждений между собой вежливо отказались, но пообещали прислать людей, которые смогут их представлять.

Несомненно, конунг пытался получить Гримсей именно по совету Торарина. Используя остров в качестве военной базы, его люди смогли бы принудить исландцев к покорности. В этом эпизоде Олав продемонстрировал не меньшее хитроумие, чем в отношениях с оркнейскими ярлами, когда утверждал на их землях свое господство. Но в случае с ярлами он вел переговоры с позиции силы.

Некоторые исландские предводители в ответ на приглашение конунга весьма опрометчиво отправили в Норвегию своих сыновей. Среди них были Геллир Торкельссон, чей отец был крупным вождем, и Стейн Скафтасон, сын законоговорителя. Всех их хорошо принимали и щедро угощали, и они пробыли при дворе Олава несколько месяцев. Когда же исландцы попросили дозволения вернуться домой, конунг ответил уклончиво. В конце концов он вызвал их к себе и сказал Геллиру, что тот может отправляться, если возьмет с собой его послание к альтингу. Остальные должны будут остаться в Норвегии, пока конунг не получит ответ.

Следующим летом Геллир отплыл домой и доставил послание. В нем было требование ко всем исландцам незамедлительно принять законы Норвегии и начать платить вассальную дань конунгу Олаву как своему сюзерену, а также подушную подать в размере одного пеннинга с каждого исландца — так называемые «носовые деньги», потому что их неуплата каралась отрезанием носа. Если они согласятся, он станет их добрым другом, в противном же случае их ждет жестокое возмездие. Обсудив послание на альтинге, исландцы единодушно отказались платить Олаву подати, не говоря уже о признании за ним права стать сюзереном Исландии. Осенью Геллир опять совершил опрометчивый поступок, приехав в Норвегию и сообщив о решении альтинга. Разъяренный Олав ответил тем, что поместил Геллира и его друзей под домашний арест безо всякой надежды когда-либо снова увидеть родину.

С точки зрения Олава, самым ценным из заложников — а они стали именно заложниками — был Стейн Скафтасон. Он был молод, хорош собой, умел сочинять стихи, а кроме того, успел прославиться как воин, мореплаватель и силач. Он роскошно одевался и прекрасно знал себе цену. Его отец сложил лестную песнь об Олаве, но Стейн, негодуя на то, как с ним обращаются, сочинил о конунге свою собственную, крайне оскорбительную драпу, которую часто исполнял перед друзьями. Когда он пришел к Олаву и спросил, не желает ли тот послушать стихи законоговорителя, конунг сердито произнес: «Лучше прочти то, что ты сам сочинил обо мне».

«Я ведь не скальд, конунг, — ответил Стейн, — но если бы даже я и умел сочинять, вам мои стихи показались бы такими же недостойными, как и я сам». Он понял, что Олав знает о его драпе и что теперь ему грозит опасность. Вскоре после этого Стейн в сопровождении единственного слуги тайно покинул Нидарос.

Вечером того же дня, добравшись до поместья конунга в соседнем Оркадале, Стейн попросил его управителя Торгейра одолжить ему лошадь и сани. «Я не знаю, куда и зачем ты едешь и разрешил ли конунг тебе уехать, — ответил Торгейр, который присутствовал на последней встрече Олава со Стейном. — Припоминаю, что позавчера вы с конунгом вели не слишком любезную беседу».

«Хотя мне приходится подчиняться конунгу, я не намерен подчиняться его рабам», — сказал на это Стейн, выхватил меч и убил управителя. В поместье он разжился лошадью и санями.

Выдавая себя за людей конунга, Стейн и его слуга повсюду находили пищу и кров. В конце концов они приехали в усадьбу богатого бонда, которого звали Торберг Арнасон. В свое время, когда жена Торберга Рагнхильд из-за тяжелой беременности оказалась на грани смерти, Стейн сумел найти священника, который крестил ребенка и выслушал ее исповедь, и она сказала ему, что он сможет найти у нее убежище, если сам окажется в беде. Стейн рассказал, как он прогневал Олава, и Рагнхильд пообещала сделать все, что в ее силах, чтобы помочь ему.

Когда домой вернулся ее муж, он хотел как можно скорее избавиться от Стейна. Он рассказал, что после убийства управителя Олав созвал тинг, на котором Стейн был объявлен вне закона. «Я не настолько глуп, чтобы брать под свою защиту чужеземца и навлекать на себя гнев конунга». Его жена на это возразила, что раз он так боится Олава, ему следует отправить Стейна к ее отцу, Эрлингу Скьяльгссону. Но Торберг сказал, что тогда конунг еще сильнее разгневается на Эрлинга, над которым и без того уже сгустились тучи. Лишь после того, как Рагнхильд пригрозила мужу, что вернется в дом отца, тот разрешил Стейну остаться на зиму в их доме.

Олав был в ярости, когда до него дошли слухи о том, что Торберг приютил Стейна, но через какое-то время простил его. Тем не менее он отказался простить Стейна, хотя и позволил ему покинуть Норвегию. Неудивительно, что молодой исландец отправился прямиком в Англию, где поступил на службу к королю Кнуту, который, как все знали, был злейшим врагом Олава[118].

Как и в случае с Фарерскими островами, посторонние обстоятельства помешали конунгу Олаву продолжить попытки подчинить своей власти Исландию. Но даже если он потерпел неудачу, при его дворе и в его дружине всегда присутствовали исландцы. Прежде всего это касается скальдов и особенно тех из них, кто был ему по-настоящему предан. Несколько исландцев написали саги, которые содержат самые ранние сведения о его жизни. Самым известным из этих исландцев был Сигват Тордарсон.

Сигват родился примерно в 1000 году в Исландии и был сыном вождя Торда Сигвальдаскальда, который сам прожил полную приключений жизнь. Вначале он был купцом, затем служил у йомсвикингов в качестве скальда Торкеля Высокого, а позднее участвовал в викингских походах Олава на Балтике. Когда Олав вступил в борьбу за корону Норвегии, Торд был рядом с ним.

Зимой 1015 года Сигват присоединился к войску Олава в Трёндалёге, где уже находился его отец. Он сражался у Несьяра, после чего сочинил свои «Висы о битве у Несьяра» — единственное сохранившееся описание этого сражения, созданное современником. Ещё раньше, основываясь на сведениях, полученных от отца, он сложил «Викингские висы» — историю 13 сражений Олава в его бытность викингом. Вскоре Сигват стал полноправным членом дружины, а затем и сталлари, то есть окольничим конунга. Но с 1025 по 1026 год он служил у Кнута в Англии и Дании. В этот период Сигват сочинил хвалебную «Драпу о Кнуте» в честь датчанина, но ни конунг, ни скальд друг другу не понравились — возможно, Кнут пытался выведать у Сигвата секреты о его прежнем работодателе, — и тот вернулся в Норвегию, где Олав снова принял его в свою дружину.

Из поэзии Сигвата до нас дошло более 150 строф. Многие из них сохранились только у Снорри, который опирался на них как на исторический источник. Другие скальды были не слишком высокого мнения о Сигвате, так как он скупо использовал столь ценимые ими кеннинги и недостаточно часто упоминал старых богов. Но с точки зрения историков, стихи Сигвата — ревностного христианина, который по-настоящему хорошо знал Олава и (как видно из строк, сочиненных после его гибели) был ему преданным другом, — являются бесценными свидетельствами жизни конунга[119].

Пусть Олаву Харальдссону и не удалось стать властелином Исландии, но он в огромном долгу перед исландскими скальдами, которые сохранили неувядающую память о нем. Помимо Сигвата Тордарсона, были и многие другие. Трое из них до последнего вздоха будут сражаться за конунга в его последней битве.