Бивал встарь немало в сечах всемогущий идолищ крушитель. Тьму врагов угробил…

Учитывая силу языческих верований, должно быть, древние боги продолжали преследовать Олава Харальдссона (как ранее преследовали его тезку Олава Трюггвасона). Он продолжал верить в их существование, но, следуя поучениям Гримкеля, теперь видел в них не богов, а бесов, что соответствовало официальному учению церкви. Гримкель говорил ему, что они — подручные дьявола, стремящиеся любой ценой затащить людей в ад. Живи епископ в наши дни, он, несомненно, назвал бы их антропоморфными проявлениями опасных стихийных сил, которые существуют как внутри человеческой психики, так и вне ее.

Через 200 лет после Олава Снорри Стурлусон, по-видимому, все еще верил в них, считая демонами, утратившими свой божественный статус. Он был склонен возводить их к предкам, обожествлявшим землю и звезды. Или же, опираясь на свое отрывочное чтение латинских классиков, мог считать их воспоминаниями о древних героях и их женах. Возможно даже, они представлялись ему беженцами-магами из Трои. На самом деле эти боги происходили из того же общеиндоевропейского фонда, что и божества Древней Индии или Греции. Попав в северную мглу, они изменились в соответствии с раскрепощенным бессознательным духом северян.

Как бы то ни было, ничто не могло отвлечь Олава Харальдссона от стремления обратить свой народ в христианство. Ему помогало то, что по всему побережью жили люди, которые уже принадлежали к новой вере благодаря подготовительной работе, проделанной Хаконом Добрым и Олавом Трюггвасоном. По словам Снорри, многие в Вике (на территории, прилегающей к Осло-фьорду) были не чужды христианству, поскольку туда регулярно наведывались датские, английские и немецкие купцы. Кто-то из норвежцев сам ездил торговать или, отправившись в боевой поход, оставался на зимовку в христианских землях. Датированные X веком каменные кресты и рунические камни свидетельствуют о присутствии новообращенных христиан.

Во внутренних районах страны дела обстояли иначе. Жители этих отдаленных территорий, отрезанные от моря и от контактов с иноземцами высокими горами и густыми лесами, полностью зависевшие от своих посевов, без которых им было не выжить, по-прежнему верили, что хороший урожай можно обеспечить, лишь принося жертвы древним богам.

Мы знаем о жертвоприношениях, проводившихся в чертогах или на открытом воздухе, но нам также известно, что время от времени они происходили в деревянных храмах (называвшихся словом хов, hof), однако ни одного подробного описания этих храмов до нас не дошло. Как показывают археологические данные, сторонники новой веры не пытались приспособить их для своих нужд, за редким исключением. Тем не менее трудно не поверить, что в некоторых деталях (например, в использовании драконьей головы для отпугивания демонов) образцом для церковной архитектуры послужили языческие храмы, поскольку других доступных для подражания культовых сооружений просто не существовало. Подобно языческим храмам, церкви Олава были построены из бревен и, как и те, служили отражением лесной природы Норвегии.

«Леса были первыми храмами Божьими; именно в них люди почерпнули первые представления об архитектуре, — писал Франсуа Рене де Шатобриан. Он имел в виду романские и готические церкви Франции, но его слова вполне можно отнести и к ранним деревянным церквям Норвегии. — Своды, украшенные резной листвой, столбы, поддерживающие стены и неожиданно обрывающиеся, подобно срубленным стволам… сень алтарей, сумрачные приделы, тайные ходы, низкие двери — все в готическом храме воспроизводит лабиринт лесов, все внушает священный трепет, все исполнено таинственности и напоминает о Боге»[97].

Несмотря на наличие некоторых археологических свидетельств, главным образом фундаментов, мы можем только догадываться о внешнем виде церквей, построенных Олавом. С уверенностью можно сказать только то, что они строились из дерева и послужили образцами для так называемых ставкирок, или каркасных церквей (их сохранилось менее 30), которые появились как минимум через 100 лет после смерти конунга. Установленные на плоском каменном основании стволы деревьев поддерживали крышу ставкирки, которая была покрыта деревянными планками, напоминающими сосновые шишки, и украшена лиственным орнаментом, коньками и драконьими головами. Неф для мирян сочетался с более узким и низким пресвитерием, где (как правило, в полукруглой апсиде) стоял алтарь. Все было изготовлено из просмоленной древесины, скрепленной деревянными колышками и пазами. Внутри было очень темно, окна отсутствовали.

В 2017 году археологи раскопали место поклонения самого Олава в Нидаросе — церковь Св. Климента, которая стояла рядом с королевским дворцом. Это была деревянная церковь с каменным фундаментом, однонефная, но при этом достаточно просторная, чтобы вместить всю свиту конунга. Она была освящена в честь покровителя мореплавателей Климента, пришедшего на смену Одину и Фрейру. Небольшой пресвитерий с алтарем был отделен от нефа алтарной преградой. Пришедшие на богослужение могли внимать ему только стоя, окруженные со всех сторон немытыми дружинниками в полушубках из меха, овчины или неокрашенного вадмала, смрад от которых смешивался с запахом дегтя и ладана. Можно содрогнуться при одной мысли о холоде, заполнявшем внутреннее пространство церкви в типичную норвежскую зиму.

«Обычно конунг вставал рано утром, одевался и мыл руки, а потом шел в церковь к заутрене», — рассказывает нам Снорри. Находясь в Нидаросе, Олав ежедневно ходил на мессу в церковь Св. Климента, каждый раз на рассвете, а это означало, что все время, за исключением короткого лета, он слушал ее в темноте. Атмосфера была таинственной, совершенно иной, чем та, что царит во время скучного совместного пребывания на католической или лютеранской мессе в наши дни. Те, кто был снаружи, заглядывали внутрь через узкие щели в стенах, но только мельком могли увидеть священника, которого скрывала алтарная перегородка. В церкви, за исключением пресвитерия, почти не было света, и даже те, кто находился внутри, плохо видели то, что происходило на алтаре.

В пресвитерии, освещаемом одной или двумя оплывшими свечами и единственной висячей масляной лампой, на цепи над алтарем под большим высоким распятием был подвешен серебряный голубь с «Телом Христовым». На стене за ним были закреплены панно с изображениями Богоматери и святых, которых было нелегко разглядеть. Тьма лишь усиливала таинственность. Священник, облаченный в поблескивающую дорогую ризу, с тонзурой и выбритым лицом, но еще свободный от обета безбрачия, в ту эпоху почти всегда был иноземцем. Будучи не от мира сего, он служил мессу спиной к прихожанам, среди которых все взрослые мужчины носили длинные волосы и бороды.

Он не говорил, а, скорее, бормотал текст богослужения на странном языке, который сам едва понимал, хотя проповедь, в которой он простыми словами объяснял евангельский отрывок дня, должна была произноситься на древнеисландском. Не было вознесения гостии и чаши при освящении, а само причастие — вином, выпиваемым через серебряную соломинку — давалось верующим только на Пасху. Вместо этого по воскресеньям и в праздничные дни гостия (освященная облатка), заключенная в стеклянный или хрустальный сосуд, передавалась из рук в руки, чтобы каждый участник обряда мог ее поцеловать.

Литургию вел один из нескольких сотен священников, которых Олав привез в Норвегию за время своего правления, но мы не знаем, в каком количестве и где именно их набрали. Среди них, скорее всего, было несколько немцев, поскольку Норвегия попадала под юрисдикцию архиепископства Бременского, и, по крайней мере, один нормандец — епископ Родульф (который умер, будучи аббатом Абингдона). Однако большинство, по-видимому, составляли выходцы из Англии, точнее — из скандинавоязычных областей в Денло. Завоз этих людей в таком количестве стал настоящим поворотным моментом в процессе установления новой веры. Но это осталось самым неоцененным из свершений Олава.

Большего контраста со старой верой нельзя было и придумать, и не только потому, что перепуганных лошадей и трэлей перестали вешать на деревьях, а верующих вместо крови начали окроплять святой водой. По сравнению с язычеством христианская литургия и аскеза казались бесцветными и унылыми, не вписывающимися в природные ритмы. Вероятно, многие тосковали по сексуальной разнузданности, сопровождавшей языческие жертвоприношения.

Несмотря на все это, Хвита-Крист (Белый Христос) мог предложить больше, чем старые боги. Сколько бы человек ни преклонялся и ни раболепствовал перед этими причудливыми божествами, как бы часто ни приносил им жертвы, он не мог довериться им без остатка, даже если во снах они иногда говорили вроде бы разумные вещи и, казалось, гарантировали свою благосклонность. В отличие от них, Белый Христос обещал не просто помощь в этой жизни, но и блаженство в следующей, если только люди поверят в него и начнут поступать так, как он просит. Каждая женщина, а также все те немужественные мужчины, которые не хотели погибать в битве, могли надеяться, что после смерти их ожидает не заточение в Хельхейме с последующим исчезновением, а кое-что получше. Даже самому несгибаемому воину перспектива небесного блаженства начинала казаться предпочтительнее попоек с богами в Вальхалле или изнуряющих объятий Фрейи.

Кроме того, новая религия впитала в себя некоторые отрадные обычаи языческого прошлого. Декабрьские дни веселого обжорства и пьянства сохранились: Рождество заменило йольский блот, а вместо Одина и богов пирующие поднимали кубки во славу Христа, Богоматери и всех святых. Вместо жертвоприношения середины лета отмечалась Йонсвака («бдение на Иванов день»): в канун рождества Иоанна Крестителя клирик освящал свежесваренное пиво во имя Христа и Девы Марии, после чего вся местная община устраивала долгую праздничную попойку вокруг огромного костра. Праздник урожая на Михайлов день — Микьяльсмесса — пришел на смену осеннему блоту, возвещавшему о приближении зимы.

Конина тем не менее была под строжайшим запретом. Священники ссылались на апостола Павла, предостерегавшего от поедания мяса животных, принесенных в жертву демонам. То, что конину ели еще до перехода в христианство, не могло служить оправданием, и всякий, кто так поступал, должен был обязательно попасть в ад, ведь это мясо было «идоложертвенным»[98].

Особое внимание обращалось на «неприемлемое языческое поведение и привычки, а не на вопросы веры», что позднее привело к принятию соответствующих законов, замечает Катарина Раудвере. Она пишет, что к наказуемым действиям относилось проведение «ритуалов с целью разбудить троллей, использование магических формул и песнопений (гальдр), гадания и ночные скачки ведьм (практика, которая была осуждена и запрещена, но при этом считалось, что злонамеренные люди способны прибегать к ней)»[99].

Конечно же, скандинавам было нелегко отказаться от издревле знакомых богов своих отцов и усвоить христианский образ жизни. Запрет работать по воскресеньям или в дни святых сам по себе создавал изрядное неудобство, но еще большим потрясением стало введение новых стандартов добра и зла, ведь старые верования так и не выработали четкого свода моральных правил. Искреннее возмущение вызывали запреты в сексуальной сфере: мужчины сердито спорили со священником, когда тот начинал упрекать их за то, что они спят со своими молодыми рабынями. Среди подданных конунга было немало тех, кто презирал его веру, считая ее малодушным отрицанием свирепых добродетелей предков. Выражение «Белый Христос» первоначально было презрительным ругательством.

Недоумение по поводу смысла происходящего хорошо заметно в «Саге о Фарерцах». Фарерский вождь Транд из Гаты, против воли обращенный в христианство, учит своего пасынка молиться. Транд мог более-менее сносно произнести «Отче наш» (предположительно, на древнеисландском), но его версия апостольского Символа веры была не очень ортодоксальной. Она звучала так:

Священники изо всех сил старались подыскать доходчивые объяснения для своих сбитых с толку прихожан. Отзвуки этого различимы в немецкой поэме «Хелианд» («Спаситель»), написанной в IX веке для проповеди христианства среди язычников-саксов, которые жили на севере и востоке Германии и своими верованиями были очень похожи на скандинавов эпохи викингов. В поэме евангельская история пересказывалась так, чтобы они смогли уловить ее суть. Христос, родившийся в «Назаретбурге», был великим вождем, который вознаграждал свою боевую дружину увесистыми золотыми обручьями, а его Тайная вечеря проходила в пиршественном зале в «блистательном бурге Иерусалим». Пир, на котором Саломея танцует перед Иродом, также происходил в обстановке древнегерманских палат.

Несомненно, епископ Гримкель прибегал к более сложным толкованиям Евангелия, проповедуя перед Олавом и его приближенными. Он читал отрывки из «Нового Завета», затем разъяснял их смысл, а конунг следил за тем, чтобы все внимательно слушали. Но основная масса первых христиан Норвегии должна была довольствоваться более простыми объяснениями, и для того, чтобы завоевать их симпатии, почти наверняка было написано нечто вроде «Хелианда», пусть это гипотетическое произведение и не дошло до нас. Нил Прайс полагает, что ранние миссионеры принесли викингам именно такую весть — «переплетенную с легендами северных предков»[101].

Чтобы стать христианином, требовалось всего лишь принять крещение и отречься от поклонения идолам, поскольку священников, способных объяснить подробности новой религии, поначалу было слишком мало. Бонды, видевшие в процедуре крещения неиспытанную ранее форму магии, вероятно, спрашивали: «А что будет с посевами?» В отсутствие полиции, которая могла бы следить за соблюдением новых правил, люди втайне продолжали приносить жертвы старым богам. Женщины, в частности, старались умилостивить альвов и духов — хранителей местности, которые жили в каждом тихом уголке окружающей природы, особенно в густых лесах и неприметных лощинах.

В верхней части деревянной колонны в ставкирке XII века из деревни Хегге в Вальдресе вырезано изображение, которое, возможно, является одним из свидетельств сохранения старой религии. Это одноглазое лицо с насмешливо высунутым языком, подозрительно похожее на Одина. Другой пример — очаровательная церковь в Урнесе, также построенная более чем через столетие после Олава, в которой сохранилась причудливая резьба, выполненная в так называемом «урнесском стиле». Она представляет собой замысловато закрученную массу извивающихся, переплетающихся, опутывающих друг друга живых существ, которую кто-то называл «лебединой песней языческого звериного орнамента». Несомненно, вырезавший ее мастер вдохновлялся образами язычества.

Поняв, что христианство норвежцев в лучшем случае поверхностно, Олав решил прибегнуть к «суровым мерам». Наиболее подробное описание этой «миссионерской работы» принадлежит Снорри, и в общих чертах оно, скорее всего, отражает реальность. Как уже говорилось, после битвы у Несьяра весной 1016 года конунг с кораблями, полными вооруженных людей, отплыл из Трандхейма и взял курс на юг, останавливаясь во всех крупных поселениях. В каждом из них он созывал тинг, на котором провозглашались христианские законы и правила поведения. «Тех, кого Олав не мог уговорить принять христианство, он принуждал к этому силой и не смотрел на то, кто перед ним, — могущественный человек или нет».

Что именно конунг Олав подразумевал под «суровыми мерами», стало более чем ясно через пару лет, когда он с дружиной в 300 человек на всю осень приехал в Уппланд — лесистый край к северу от современного Осло, жители которого продолжали как ни в чем не бывало поклоняться древним богам. Конунг забирался глубоко в лесную глушь, карабкался вверх по лощинам, затерявшимся среди холмов, шел по берегам одиноких озер и всюду находил людей, которые упрямо держались язычества и отказывались принимать его веру. Некоторым он приказывал отрубить руки или ноги, другим выколоть глаза, третьих повесить или зарубить мечом и «никого не оставлял безнаказанным из тех, кто не хотел служить богу»[102].

Новообращенных становилось все больше. Конунг, как и прежде, оценивал их численность по количеству тех, кто изъявил желание креститься, а не тех, кто духовно пробудился. Однако, как признает даже Снорри, к XI веку уже давно было известно, что предоставленные самим себе люди лучше всего помнят ту веру, которой их научили в детстве. Олав же наивно рассчитывал на то, что новокрещеные не станут возвращаться к старым языческим обрядам.

Сообщения о необузданных нападках Олава на лесных язычников нагнали страха на местных магнатов, особенно на тех, кто втайне сочувствовал им. Снорри сообщает, что, когда конунг повел свою дружину в Раумарики, местный правитель «понял, что ему грозят большие беды. Каждый день к нему приходили люди и могущественные, и немогущественные и жаловались на Олава». Он отправился к Хрёреку, одному из пяти мелких конунгов Уппланда, которые совсем недавно помогли Олаву победить ярла Свейна.

Все пятеро тайно встретились в Хрингисакре, чтобы обсудить ситуацию. Больше, чем свирепость Олава, их тревожила угроза их положению общинных лидеров, приносивших жертвы ради хорошего урожая. Под предводительством конунга Хрёрека — стойкого, но осторожного язычника, наделенного большим хитроумием, и конунга Гудрёда — сильной личности, пользовавшейся огромным уважением среди равных себе, они рассудили, что единственным возможным решением будет устроить засаду и убить Олава Харальдссона при первой же возможности. «Скажу вам, — произнес Гудрёд перед своими собратьями-конунгами, — что не знать нашим головам покоя, пока жив Олав».

Очень скоро среди них обнаружился предатель. Это был Кетиль, богатый бонд из Хрингунеса, который в ночь после сходки конунгов тайно отправился на лодке вниз по озеру, чтобы предупредить Олава. Следующей ночью Олав с четырьмя сотнями воинов сел на корабли. Они шли на веслах в кромешной тьме и добрались до Хрингисакра еще до рассвета. Следуя подробным указаниям Кетиля, люди Олава окружили дома, в которых спали конунги. Все пятеро были схвачены, после чего Олав приказал отрезать Гудрёду язык, а Хрёреку выколоть глаза. Оставшиеся трое избежали увечий, но были изгнаны из Норвегии.

Земли конунгов Олав забрал себе, существенно приумножив свои владения и власть. Кроме того, он взял заложников из числа местных лендрманнов и состоятельных бондов, чтобы гарантировать их покорность.

Так в пиршественном чертоге Олава пел его льстивый скальд Оттар Черный.

После того как раны Хрёрека зажили, Олав стал везде брать его с собой. Он заставлял слепого сидеть рядом с ним за обедом и водил его каждый день в церковь в назидание язычникам. Хрёрек неоднократно замышлял покушения на конунга, пытаясь уговорить на роль убийцы любого, кто соглашался его слушать, но каждый раз его замысел раскрывался или терпел неудачу. Однажды утром в праздник Вознесения, перед самой мессой, Хрёрек дружески похлопал Олава по плечу и пробормотал: «На тебе сегодня парчовое одеяние, родич». Конунг сказал, что так он чтит вознесение Иисуса Христа на небеса. «Я в этом ничего не понимаю и не могу запомнить того, что вы рассказываете о Христе, — ответил Хрёрек. — Многое, о чем вы говорите, кажется мне мало похожим на правду, хотя много чудес случалось на свете в давние времена».

В конце богослужения слепой, который, потрогав Олава за плечо, понял, что на нем нет кольчуги, попытался ударить его кинжалом, но как раз в этот момент конунг преклонил колени в молитве, и лезвие лишь порвало его плащ. Дружинники Олава, не на шутку разозлившись, уговаривали его на этот раз не оставлять Хрёрека в живых. Он отказался. «Я не хотел бы омрачать победу, которую одержал над уппландскими конунгами, когда за одно утро я захватил их пятерых и завладел всеми их землями, причем так, что не понадобилось никого из них убивать, — ведь все они мои родичи. Мне пока неясно, сможет ли Хрёрек довести меня до того, что я велю убить его».

В конце концов Олав отправил его под надежной охраной в Исландию. Проведя три года на отдаленном хуторе, Хрёрек очень кстати «заболел и умер»[104].

Олав одержал блестящую победу над пятью конунгами. Тем не менее по всей Норвегии люди втайне от него продолжали приносить жертвы богам. А у него самого появились другие неотложные заботы.