Óдин ныне зовусь,

Игг^{63} звался прежде…

Никто из викингов не понимал до конца свое верование — совокупность различных традиций, которые никогда не были кодифицированы, не содержали того, что можно было бы назвать Символом веры или корпусом священных текстов, и были поразительно изменчивы от места к месту. Еще сложнее понять его нам, обитателям совсем другого мира. В 1964 году великий Гэбриэл Тервилл-Питер начал свой превосходный труд «Миф и религия Севера» (Myth and Religion of the North) словами: «Религия древних скандинавов является одной из самых трудных для описания». Объяснение этому он видел в их неумении выражать свои мысли письменно.

Тем не менее кое-что о скандинавских богах нам известно из поэтического сборника «Старшая Эдда», который сохранился в единственной дошедшей до нас рукописи XIII века, носящей название «Королевский кодекс» (Codex Regius на латыни, или Konungsbók, «Книга конунга» по-исландски). Благодаря ему, а также тому, что нам рассказывает Снорри в своей «Младшей Эдде», они спаслись от забвения.

Боги эти не сильно отличались от богов дохристианской Англии или Германии, но на протяжении веков их развитие часто шло другими путями (особенно это касается младших богов). Божества подразделялись на два густонаселенных пантеона: на могущественных, великодушных и воинственных асов и на мудрых ванов, которых больше занимало земледелие, чем битвы, хотя тоже далеко не всегда. В целом мужчины были склонны поклоняться асам. Ванов же, как правило, предпочитали женщины, а также все ведьмы и чародеи, поскольку ваны были покровителями колдовства. В детстве Олав должен был слышать от старших членов семьи рассказы об основных представителях этих двух пантеонов и в первую очередь об асах.

Предводителем асов был О́дин — бог войны, которого иногда называли «Отцом Победы» или «Ослепляющим в бою». Тем, кого он хотел очаровать или соблазнить, — а Один не мог удержаться от измен своей прекрасной супруге Фригг — его лицо казалось настолько привлекательным, что они наполнялись счастьем. Но в битве это лицо под золотым шлемом становилось ужасным, так что враги не могли пошевелиться от страха, когда бог мчался в атаку на своем восьминогом коне и посылал в них копье Гунгнир, всегда находившее свою цель. В христианские времена память об Одине сохранилась в образе предводителя Дикой охоты, или «Охоты Одина», как называют ее шведы, — войска мертвецов, призрачных всадников, которые со своими лающими гончими псами проносятся по ночному небу, особенно в канун Рождества.

Этот самый сложный и самый зловещий из богов в своей жажде знаний доходил до крайностей. В обмен на разрешение испить из дарующего мудрость магического источника он отдал глаз, а затем, ради обретения еще более глубоких познаний, принес самого себя в жертву, повесившись на Мировом древе Иггдрасиль, что перекликается со Страстями Христовыми:

Каждый день два ворона, Хугин и Мунин, приносили ему вести о том, что происходит в мире. Однако им случалось упустить что-то важное, поэтому он носил с собой голову мертвого великана Мимира, которая отвечала на любые его вопросы, и вызывал из могил мертвецов, чтобы разузнать еще больше. Вот почему его называли Владыкой мертвецов. Он также был Владыкой повешенных, потому что, увидев качающегося на виселице покойника, мог произнести заклинание и начертать руны, и этот человек спускался и рассказывал ему все, что он хотел узнать.

Мастерски владевший заговорами и заклятиями, а также рунами, Один был вдохновителем скальдов. Бог Локи (в песни «Перебранка Локи») обвинял его не только в колдовстве, но и в том, что, произнося заклинания, он переодевался в женщину[84]. Обладая способностью менять обличье и превращаться в зверя, рыбу или даже змею, он часто ходил по земле в облике скромного одноглазого старика очень высокого роста, в черном плаще и широкополой черной шляпе^{64}, который опирался на длинный посох. За ним по пятам следовала черная собака, а иногда и две (на самом деле это были волки-оборотни). Насыщаясь одним вином, он, если верить «Речам Гримнира», никогда не притрагивался к еде: «Но вкушает он сам только вино, доспехами блещущий»[85]. Единственным исключением стал случай, когда он отведал «великолепного меду», наделявшего поэтическим даром, ради чего ему пришлось соблазнить великаншу Гуннлёд.

Люди часто не узнавали его в обличье беззлобного старца, и это могло навлечь на них страшную беду. «Вполне возможно, что он станет спать с вашей женой, а то и с вашим мужем. Это существо, полное противоречий и соблазна, которому было бы неразумно доверять» — так видит Одина ведущий специалист по религии викингов, историк и археолог Нил Прайс[86]. Эдда предостерегает:

Среди его многочисленных пугающих имен были и такие как Бёльверк (Злодей) или Гиннар (Обманщик).

Олаву должны были рассказывать, что в каждом раскате грома и вспышке молнии повинен другой бог войны — Тор. Это был рыжебородый сын Одина, которого зачала от него одна великанша. Во время грозы Тор бил по огромной небесной наковальне своим сокрушающим горы молотом Мьёльнир, а в остальное время был занят тем, что избивал молотом великанов, невзирая на родство с ними. Его нередко переполняла ярость, а по характеру он был грубоват и прямолинеен, что довольно необычно для скандинавского божества. Люди верили, что, размахивая Мьёльниром, Тор защищает своих приверженцев от бурь, голода, мора и ранения в битве.

Была у него и шутовская сторона, которая проявляется в поэме «Песнь о Трюме». Великан Трюм — «владыка турсов^{65}» — похитил молот Мьёльнир и в обмен на его возвращение потребовал отдать ему в жены богиню Фрейю. Чтобы получить молот назад, роль Фрейи решил сыграть Тор. Он снял привычные железные рукавицы и надел женское платье, брачный головной убор и сверкающее ожерелье, пряча свое смущение под фатой невесты. На свадебном пиршестве он чуть было не выдал себя, съев быка и восемь лососей и запив все это тремя бочками меда. Но Трюм, хоть и впечатлился этим, всего лишь заметил:

Чтобы освятить «деву», турс велел принести могучий молот и возложить его ей на колени. Схватив Мьёльнир, Тор вскочил на ноги и, ликуя, до смерти избил им Трюма и всех оказавшихся поблизости великанов.

Эта история не сказалась на его популярности и не помешала людям в надежде на помощь Тора носить на шее небольшие железные молоточки, как христиане носят распятие. Подобным же образом во время сезонных жертвоприношений Тору и Одину жрец, взывая к их именам, делал знак молота. На некоторых ладьях в носовой части устанавливали резные изображения Тора.

Бога, который ни при каких обстоятельствах не помогал никому и никогда, звали Локи. Изобретатель всякого коварства, неутомимый в своей злокозненности, он обманом заставил слепого бога Хёда убить своего брата Бальдра, самого красивого и дружелюбного среди асов. Локи — этот скрывающийся под маской бога злой великан со странным чувством юмора — был, безусловно, самым странным членом пантеона и, как и следовало ожидать, произвел чудовищное потомство. В мужском обличье он породил от великанши по имени Ангрбода хищного волка Фенрира, а в женском (съев зажаренное сердце женщины и превратившись в кобылу) сошелся с жеребцом и произвел на свет Слейпнира — восьминогого коня Одина^{66}.

Ближе всего к образу доброго скандинавского бога был Фрейр — один из ванов, славившийся дружелюбием. Но и он иногда бывал опасно непостоянным и даже кровожадным: однажды, не имея под рукой меча, он убил великана оленьим рогом. Знаменитый своими мужскими качествами, Фрейр питал слабость к великаншам, на одной из которых даже женился. Найденная в 1904 году в Швеции статуэтка эпохи Олава изображает Фрейра с гигантским половым членом в подчеркнуто возбужденном состоянии (статуэтка из Рэллинге). Поскольку он заведовал ясной погодой и дождем, люди обращались к нему с просьбами о мире, хорошем урожае, благополучном путешествии или удаче в целом. Этот бог всюду разъезжал на золотом вепре.

Олав узнал и о сестре Фрейра — лучезарной и прекрасной Фрейе, богине деторождения, совокупления и колдовства. Благодаря плащу из соколиных перьев она могла летать, но обычно ездила на колеснице, запряженной двумя блудливыми кошками. Время от времени она, как и ее брат, ездила на вепре с золотой щетиной — на самом деле это был обращенный в свинью берсерк, которого она ласково назвала Хильдисвини (Боевой Кабан). Покровительствуя любовникам, сама она побывала в постели со всеми богами-мужчинами (не исключая своего брата), со всеми альвами, а один раз наскоро переспала с четырьмя гномами подряд, чтобы заполучить чудесное золотое ожерелье Брисингамен, которое они изготовили в своей пещере. Даже Локи (хотя кто бы говорил) назвал ее шлюхой — «злобной ведьмой, погрязшей в разврате»[89].

Сочетая в себе качества нимфы и матери-земли, Фрейя особенно почиталась женщинами за способность даровать детей и за искусность в колдовстве, где ей принадлежала важнейшая роль. В то же время она была богиней войны, которая подстрекала мужчин сражаться друг с другом, а затем разъезжала по полю битвы, выбирая самых симпатичных мертвецов, чтобы забрать их в свой чертог Фолькванг для «утех». Неудивительно, что в культе Фрейи присутствовала сильная эротическая составляющая, включавшая сексуальные оргии. Описаний того, что именно там происходило, не сохранилось, но ужаснувшийся Адам Бременский, не вдаваясь в подробности, сообщает, что обряды в ее честь были «непристойными».

* * *

Викинги верили, что каждая гора и долина, каждое поле, лес, река и ручей населены (можно даже сказать — переполнены) потусторонними существами. Среди них были великаны, тролли, альвы, цверги, духи — хранители местности (landvǽttir) и драконы, такие как «сверкающий змей» Фафнир. Все они были опасны и требовали осторожности при контакте, особенно тролли, которые ездили верхом на волках, а вместо уздечек использовали змей, или сравнительно редкие драконы, хотя эти обитали в основном в горах. Даже крохотное животное могло оказаться злым духом, таким как Рататоск (Грызозуб) — белка-проказник, сновавшая вверх и вниз по мировому дереву Иггдрасиль и разжигавшая перебранку между великим орлом на вершине и великим змеем у корней. Кроме того, этот маленький дьявол изо всех сил старался натравить людей и великанов друг на друга. А еще были нюкры — водяные, которые затаскивали людей в реку или пруд, чтобы утопить.

Все верили в призраков, привидений и вообще в сверхъестественное. Не только ночные кошмары, но и еще более необъяснимые дневные ужасы казались людям вполне реальными. Они могли бы подписаться под строками из мильтоновского «Потерянного рая»: «Покуда сном покоимся, покуда мы бодрствуем, на землю к нам нисходят бесплотных сил бесчисленные сонмы»^{67}.

Викинги, павшие в битве, могли рассчитывать на то, что валькирии перенесут их в Вальхаллу — огромный пиршественный чертог Одина, крыша которого была сделана из щитов, а стропилами служили древки копий. Там, как им виделось в мечтах, днем они будут оттачивать свои боевые навыки, а по ночам пировать рядом с богами. Вместе с ними они будут черпать кубками изысканный мед, текущий из неиссякаемого вымени великой козы Хейдрун и объедаться свининой вепря Сэхримнира, чье восхитительное мясо за ночь вырастало вновь. Других героев больше привлекала перспектива быть вознесенными в Фолькванг, чертог Фрейи, «выбирающей павших»^{68}, которая, как они ожидали, будет развлекать их по-своему.

Тех же мужчин, которым не удалось стать героями, а также всех женщин (хотя и среди них находились смелые души, стремившиеся «встретиться с Фрейей») ожидала иная судьба. Им предстояло спуститься в Хельхейм, который, как объясняет нам Снорри, представлял собой страшное место, находившееся глубоко под землей. Вход в него охранял чудовищный пес Гарм. Там правила на редкость мрачная и неприветливая богиня — дочь Локи по имени Хель. Ее некогда прекрасное тело наполовину почернело от трупного разложения. В Хельхейме мертвые длили призрачное существование в ожидании окончательной гибели.

Это были неумолимые и сумрачные верования, не дававшие никакой долгосрочной надежды, несмотря на щедрые погребальные дары усопшим близким, что предполагало некую веру в счастливую загробную жизнь. Но древние скандинавы знали, что придет срок, и друг за другом последуют три ужасных года — Фимбульветр, нескончаемая «великая» зима, когда погибнет весь урожай, а на пастбищах будут умирать коровы и овцы. Эта идея коренилась в сохранившихся с 530-х годов воспоминаниях о трехгодичном периоде летних заморозков, который принес голод, а затем и эпидемию, погубившую половину населения Норвегии. За Фимбульветром последует мировой катаклизм, или Рагнарёк, — Гибель Богов^{69}.

О́дин, его многочисленные сородичи и герои из Вальхаллы и Фолькванга будут сражаться и, как и предначертано, погибнут в последней битве против ётунов — огненных и ледяных великанов, которые вместе с Великим Змеем Ёрмунгандом и Великим Псом Гармом олицетворяли зло и хаос. Умереть должны будут все без исключения — боги и богини, великаны и чудовища, мужчины и женщины, альвы и тролли. Одина заживо проглотит волк Фенрир, но вслед за этим сразят и его самого. Солнце померкнет, звезды утратят сияние, а пламя взмоет до небес, пока вся земля будет погружаться в море[90].

Существенной составляющей древнескандинавских верований было колдовство со всеми его магическими заклинаниями и рецептами. В «Речах Высокого» даются советы:

Снорри сообщает нам, что величайшим знатоком темных искусств был Один, хотя Фрейя могла потягаться с ним в мастерстве. Видов колдовства было множество, и некоторые из них скандинавы переняли у саамов и финнов. Высшая его форма, сейд (seiðr), позволяла ведьмам и колдунам вызывать духов и видеть будущее, лишать людей рассудка, так что те начинали непрестанно выть, насылать на них мучительную похоть, невыносимую тоску или беспричинный ужас, а также убивать их. Это делалось с помощью заклинаний, особых песнопений, которые назывались гальдрами (galdr), или прикосновения к жертве металлическим жезлом. Существовали также шаманские ритуалы, сопровождавшиеся неистовым боем барабанов и плясками, целью которых было вызвать экстатические состояния и видения. Судя по всему, во время этих церемоний не обходилось без секса, и существует предположение, что их участники специально засушивали и сохраняли лошадиные фаллосы для последующего использования в ритуальных половых актах[92].

По-видимому, эта сексуальная активность была настолько изнуряющей, что после нескольких ее сеансов у многих участников-мужчин развивались странные физические и психические отклонения, поэтому большинство людей считали, что сейд лучше оставить «одержимым духами женщинам». Мужчина, регулярно практикующий сейд, навлекал на себя «своеобразное бесчестие и социальное отторжение, в котором обвинения в трусости и общей „немужественности“ сочетались с намеками на гомосексуальность (относительно чего в обществе викингов царили чрезвычайно сильные предрассудки)»[93].

Но если к колдунам относились с подозрением и неприязнью, то среди ведьм было много вполне уважаемых особ. Их называли также вёльвами или ночными наездницами. Внушаемый их профессией страх давал им такую власть над остальными членами общины, какой не могла похвастаться никакая другая женщина. Но Один знал, как отражать их заклинания, и хвалился тем, что, увидев несущихся по небу ведьм, может сделать так, что они расстанутся со своими душами и даже с оставленными внизу телами.

Судьбу каждого живого существа — и человека, и бога — ткали норны, три призрачные пряхи, сидевшие у корней мирового ясеня Иггдрасиль, хотя окончательная участь зависела от некой неизвестной силы. Довольно расплывчатая житейская философия древних скандинавов представляла собой смесь афоризмов, фольклора и обычного здравого смысла и сохранилась в поэтических компиляциях, таких как «Речи Высокого» или «Речи Альвиса», в «Старшей Эдде». По большей части там просто констатируется очевидное. Например, в «Речах Высокого» людям дается совет не доверять «непрочному луку, жаркому пламени, голодному волку, горластой вороне» и прочим подобным сущностям.

Викинги не придавали значения никаким другим добродетелям, кроме храбрости, верности, гостеприимства и щедрого обмена дарами. «Единственной устойчивой человеческой чертой [в их сагах] является бесстрашие или его видимость, — утверждает Том Шиппи. — Культура расценивала это качество как высшую добродетель, превосходящую то, что мы называем нравственностью или моралью»[94]. Психопатическая свирепость считалась похвальной чертой, поскольку у викингов напрочь отсутствовало то, что Адольф Гитлер в свое время назвал «женоподобной иудео-христианской этикой сострадания». Неудивительно, что члены «Национального единения» (норвежского варианта нацистской партии) под впечатлением от чтения Ницше и других подобных авторов собирались черпать вдохновение в скандинавском язычестве.

Справедливости ради стоит сказать, что если скандинавские божества вряд ли могли считаться образцами порядочности и честности, то герои «Эдды» демонстрируют истинное благородство. Их храбрость и верность порой поражают. Их радушие к чужестранцам беспредельно, а щедрость не знает границ. И именно герои, а не боги служат источником вдохновения для современных язычников Норвегии.

Тем не менее победу на войне викинги приписывали Одину, который мог затупить оружие противника и заставить его ослепнуть или потерять сознание от ужаса. Пронзая врага «копьем смерти», викинг тем самым совершал жертвоприношение Одину, Владыке Копья, а берсерк в состоянии боевого транса, как считалось, был одержим его духом. Захваченного в плен могли принести Одину в жертву в виде «кровавого орла». Это означало, что ребра несчастного мечом отделяли от позвоночника, а затем, разрезав плоть, вытаскивали наружу легкие, так чтобы они лежали у него на спине. Сам человек при этом становился похож на птицу с красными крыльями.

Оказавшись в беде, будь то на суше или на море, викинги взывали к Одину, Тору или Фрейру, поскольку верили, что, если эти трое рядом, то помощь близка. В конце концов, Один сам заявлял, что

Перед тем как отправиться в викингский поход, юный Олав, вероятно, устроил жертвоприношение в честь Одина и мог даже принести ему человеческую жертву — какого-нибудь жалкого трэля, по которому никто не будет скучать, — взывая к Ужасному, чтобы тот послал ему хорошую погоду, много добычи и рабов.

Скандинавским богам странным образом недоставало божественности, ведь они не обладали даже бессмертием, не говоря уже о всемогуществе, а кроме того, в частной жизни слишком напоминали людей. Но, возможно, как раз это делало их привлекательными. Сами скандинавы признавали, что от Одина боги унаследовали жестокость и самовлюбленность, скрывавшуюся под маской внешней доброжелательности. Тем не менее, угождая самым примитивным инстинктам, эти боги обладали необычайно мощной притягательной силой, которую можно прочувствовать, читая «Старшую Эдду».

Нам ни в коем случае не стоит недооценивать преданность скандинавов своим божествам, какими бы капризными и непостоянными они ни казались. Мужчины, которых вынуждали отказаться от их культа, понимали, что они потеряют поддержку Одина, сражаясь в бою или терпя кораблекрушение в бушующем море, женщины — что они лишатся помощи Фрейи в зачатии и рождении детей и не смогут искать у нее защиты от мужской жестокости. Кроме того, люди боялись неурожая. Переход в новую, неизведанную веру был равносилен прыжку в неизвестность, а боги отцов могли жестоко отомстить за предательство.

Только поняв, насколько глубоко скандинавы были привязаны к своим старым богам, мы сможем осознать масштаб задачи, которую поставил перед собой Олав.