Пиво пили у огня.

Олав II по праву считается отцом-основателем единой Норвегии. Королевства его предшественников — Харальда Прекрасноволосого, Хакона Доброго и Олава Трюггвасона — сразу после смерти своих создателей распались на отдельные территории и крохотные уделы. Государству же Олава Харальдссона, несмотря на длительные периоды иностранной оккупации, было суждено пережить века.

Больше остальных норвежцев, несмотря на данные их вождями клятвы, в новом правителе сомневались жители Трёндалёга и Халогаланда. Первые населяли плодородные земли, включавшие нынешний Тронхейм — город на северо-западном побережье, в то время известный под названием Нидарос, — и прилегающую территорию. Выше по побережью к ним примыкал Халогаланд — самая северная область Норвегии, большая часть которой лежала за полярным кругом.

Причина, по которой жители этих мест не любили Олава, заключалась в их врожденной преданности хладирским ярлам, которые с момента смерти Харальда Прекрасноволосого неизменно противились любым планам воссоздания единого королевства. После гибели Свейна ярлом стал Хакон — тот самый, который в 1015 году попался в расставленную Олавом ловушку и был выслан им из страны. Северяне считали Хакона своим законным правителем, чуть ли не королем-изгнанником. В результате «отношения Олава с Трёндалёгом характеризовались чертами, свойственными оккупационному режиму, и в этом же регионе сложился центр оппозиции его власти» — пишет Сверре Багге[78].

Несмотря на такое отношение местных жителей — а может быть, именно из-за него, — Олав воздвиг свою пиршественную палату в Нидаросе на берегах реки Нид в Трёндалёге. Здесь его предок Харальд Прекрасноволосый впервые был торжественно провозглашён конунгом, и здесь же Олав Трюггвасон пытался, пусть и безуспешно, основать поселение. Нидарос стал первым настоящим городом в Норвегии и за время правления Олава превратился в крупный центр торговли. Но построенные здесь палаты были лишь одной из нескольких зимних резиденций конунга, поскольку с весны до осени он вместе с дружиной разъезжал по своим владениям, проводя по нескольку недель в гостях у магнатов. При этом он подчеркнуто избегал западных областей Норвегии, так как не до конца доверял Эрлингу Скьяльгссону.

Усадьба Олава в Нидаросе находилась в северной части современного города Тронхейм. Конунг останавливался здесь трижды, каждый раз во время сбора урожая, и проводил всю зиму. Снорри сообщает нам, что именно здесь конунг Олав со своими приближенными устраивал обеды, после чего гости пили у огня пиво, «древний мед» или, реже, вино. Вероятно, они пользовались кубками из золота, серебра или твердых пород дерева, бычьими, турьими или зубровыми рогами, а также высоко ценимыми стеклянными бокалами, которые изготавливались в рейнских землях. Подогреваемые выпивкой ссоры быстро улаживал придворный окольничий-сталлари («Пей на пиру, но меру блюди и дельно беседуй, — советует Один в „Речах Высокого“, — не прослывешь меж людей неучтивым, коль спать рано ляжешь»). Декламируемые скальдами стихи должны были сопровождаться музыкой, но хотя археологам и удалось раскопать костяные флейты и тоновые инструменты, мы никогда не узнаем, какие мелодии на них играли.

Пиршественная палата — длинный узкий зал с высоким потолком — была выстроена из дерева и покрыта деревянной черепицей вместо привычных соломы или дерна. Снаружи стены, вероятно, были выкрашены в белый цвет и ослепительно сверкали в короткие летние месяцы или на зимнем солнце. Внутри, за исключением дней, когда большие двери с обоих концов распахивали настежь, было очень темно. Требовалось сохранять тепло, поэтому окон не было, только дымоход в крыше и несколько небольших отверстий в верхней части стен. Не считая источающих дурной запах сальных свечей и пары ручных ламп на рыбьем жиру, единственным источником света был огонь, который горел в длинном земляном очаге, прорытом по центру помещения. Надо помнить, что в Нидаросе в середине зимы солнце встает в 10 утра, а садится в полтретьего дня.

Но, разумеется, палаты освещались также блеском стальных шлемов, начищенных кольчуг, мечей с золотыми и серебряными рукоятями, которые дружинники рядами развешивали на стенах, где в них отражался огонь очага. Среди всей этой амуниции был позолоченный шлем самого конунга, его кольчуга (brynja) и новый меч по имени Хнейтир («Разящий»), который по какой-то неизвестной причине заменил некогда любимый Бэсинг^{58}. Там же висело оружие и доспехи, которые его дружинники сняли с трупов убитых в бою врагов.

Так говорил скальд конунга Сигват Тордарсон в своих «Висах о поездке на восток», где он называет Олава «растратчиком рейнских солнц», то есть владыкой, щедро раздаривающим золото.

Среди пирующих всегда присутствовал скальд, который своими песнями возносил хвалу конунгу, за что тот, бывало, вознаграждал его особо изящным мечом или толстым золотым обручьем. Скальдами всегда были исландцы, обладавшие особым красноречием и знакомые с порядками при дворе Олава, поэтому в их стихах содержится бесценная информация. Снорри подчеркивает, что слова скальдов были правдивы, потому что все присутствовавшие тотчас распознали бы ложь.

Зимой палаты особенно контрастировали со снежной пустыней вокруг. Все сидели за огромным, подпираемом ко́злами столом, стоящим вдоль края огненного рва, на скамьях, покрытых мехами или коврами. На столе была белая скатерть, расшитая золотом и серебром. В самом центре стола на почетном месте восседал Олав. Он был одет в шелковые одежды, подбитые мехом и украшенные драгоценными камнями, и пил из большой золотой чаши. Ближайшее к нему место занимал епископ Гримкель, а прямо напротив сидел Бьёрн, королевский окольничий. Знатных людей, прибывших с визитом, сажали поближе к конунгу. Затем шла дружина, в числе которой были многие его советники. Так называемые гости (подручные конунга), среди которых было мало высокородных, сидели дальше дружинников. Они получали меньшую плату и использовались в качестве гонцов, глашатаев, фуражиров, лазутчиков, сборщиков податей или палачей.

Среди дружинников были и другие малоприятные в общении люди, чьи необычные таланты очень ценились конунгом: берсерки и ульвхедины, знавшие, как сломить боевой дух противника в самом начале боя. Первые были «воинами-медведями» в полушубках из медвежьих шкур, которые во время сражения впадали в безумие и неистовство, ревели и грызли зубами свои щиты. Они не одурманивали себя мухоморами, как когда-то считалось, но иногда могли использовать в качестве галлюциногена черную белену, поджигая ее и вдыхая дым. Возможно, так же поступали и менее известные ульвхедины, или «воины-волки», которые в бою носили волчьи шкуры и волчьи головы и сражались с тем же неистовством, но при этом, бросаясь в атаку, выли как волки. Можно догадаться, что при всей своей боевой ценности эти выдающиеся джентльмены (которых могло быть около дюжины или чуть больше) занимали довольно скромное положение за королевским столом[79].

Среди множества крупных пристроек были спальня конунга и еще один большой зал, в котором он проводил заседания своего совета. Кроме того, в усадьбе имелись помещения с кроватями для примерно 60 человек: важнейших приближенных, дружинников и «гостей». Были также и бани. Королевский дворец в Нидаросе, а это был именно дворец, обслуживали 60 слуг, а также многочисленные рабы, которые спали в просторной конюшне вместе с лошадьми.

Как уже было замечено, за время своего правления Олав провел в Нидаросе всего три зимы[80]. В остальные годы он и его двор зимовали в Уппланде или в Борге в Вике, на юго-востоке Норвегии, где он, судя по всему, пользовался гораздо большей популярностью среди местных жителей, ведь у них, в отличие от трёндов, не было ностальгических воспоминаний о хладирских ярлах. В обоих этих местах он выстроил королевские дворцы примерно с тем же размахом, что и палаты в Нидаросе.

Неожиданное событие за рубежом еще больше укрепило власть Олава. Правивший в Швеции зять побежденного ярла Свейна Олав Шётконунг, который и без того ненавидел Олава, а после того, как тот вернул себе захваченную шведами область Ранрики (Бохуслен), впал в настоящую ярость, предложил ярлу взять у него большое, хорошо оснащенное войско и вторгнуться в Норвегию. Но получивший это предложение ярл Свейн вскоре умер^{60}.

Двумя главными шведскими управителями в Ранрики были Эйлив Гаутский на севере и Хрои Скьяльги (Кривой) на юге. Оба были богатыми местными бондами. Они попытались собрать подати и созвали для этого тинг, что было весьма неблагоразумно. Олав послал туда семерых своих подручных — в кольчугах под плащами и в колпаках поверх шлемов. На тинге Эйлив поднялся, чтобы произнести речь и призвать бондов сохранить верность Олаву Шётконунгу, но, прежде чем он успел сказать хоть слово, ему мечом отрубили голову. Хрои бежал. Кроме того, Олав запретил вывоз таких необходимых товаров, как сельдь и соль, из Вика через границу в шведский Гаутланд^{61}.

Гнев шведского конунга вызвало и еще одно происшествие. Олав заключил соглашение с купцом, который торговал с Русью, и попросил его закупить для него ткани для дворцовых нарядов, соболиные меха и золотую столовую утварь. На обратном пути из Новгорода на купца напали шведские викинги, убили его и захватили груз. Их предводитель заявил, что принадлежащие Олаву Харальдссону товары должны достаться Олаву Шётконунгу как часть причитающихся ему норвежских податей. Однако у берегов Швеции сам викинг был атакован и убит Эйвиндом по прозвищу Урархорн (Турий Рог) — одним из любимцев Олава, который вернул конунгу все ценности.

Предвидя неприятности со стороны шведов, Олав основал в Вике город, расположив его на мысе, который вдавался в реку Раум-Эльв^{62}. Он назвал его Борг, возможно, потому что видел города такого же типа в Англии, где его называли бы бургом. Со стороны суши Борг был защищен глубоким рвом, за которым находился двухметровый вал из дерна и камней, с частоколом. С других сторон город прикрывали крутые берега реки и водопад. Внутри находились дома для жителей, королевские палаты, которые Олав собирался использовать в качестве зимней резиденции, а также церковь. По замыслу конунга со временем Борг должен был стать процветающим торговым городом. В наши дни он известен как Сарпсборг.

Потеря норвежских территорий и налогов должна была раздражать датского конунга ничуть не меньше, чем Шётконунга Шведского, но он ничего не мог поделать, так как его воины были за границей, помогая его брату Кнуту завоевывать Англию. К счастью для Олава, у Кнута не было ни времени, ни войск на то, чтобы вмешаться. Датские наместники не пытались устроить сбор податей и благоразумно удалились до того, как подручные Олава успели отсечь им головы.

Епископ Гримкель, несомненно, оказал исключительно важное влияние на Олава, который вскоре назначил его хирдбискупом — домашним капелланом для своей свиты. Судя по имени, Гримкель (или Гримкетель) вполне мог иметь скандинавское происхождение. Возможно, он родился в семье норманнов, переселившихся в Англию. Конунгу он стал духовным наставником.

Обладая несомненным величием, энергией и умением произвести впечатление, конунг излучал тот же магнетизм, что и Олав Трюггвасон, с которого, по крайней мере отчасти, очевидно, брал пример. Он был «человеком добродетельным, сдержанным и немногословным. Он был охоч до всякого добра и щедро его раздавал» — таким Снорри видел Олава Харальдссона в дни мира. На самом деле у конунга был очень вспыльчивый нрав, который ему лишь с трудом удавалось сдерживать, и он был не столько жаден до добра, сколько отчаянно пытался найти средства, чтобы удовлетворить своих лендрманнов, ожидавших от него подарков, ведь он больше не мог пополнять казну грабежом, как поступал до того, как стал конунгом. В какой-то степени Олава выручала монополия на торговлю с саамами и участие в частных купеческих предприятиях, но он никогда не обладал ресурсами, на которые можно было бы купить непоколебимую преданность.

Большего доверия Снорри заслуживает, когда рассказывает о том, что в каждой области, где бывал конунг, он всегда приходил на местный тинг, улаживал споры и помогал решать вопросы, касавшиеся всех жителей. Он считал необходимым прислушиваться даже к самым скромным людям, если они, как ему казалось, обладали особыми познаниями. Ему зачитывали законы, которые за 60 лет до этого безуспешно пытался установить Хакон Добрый. Большую часть из них он оставил, а те, которые показались ему ненужными, упразднил и ввел новые.

Позволив могущественным людям, таким как Эрлинг Скьяльгссон и Эйнар Брюхотряс (после того как он вернулся), в значительной степени сохранить власть, в противовес им он набрал новых людей. Эти люди происходили из среды состоятельных бондов или, как их еще называли, сторбондов — собственников крупных хозяйств, которые владели большими поместьями и заправляли на местных тингах. Помимо расширения их земельных наделов, он авансом выплачивал им крупные суммы из королевской казны, и они переходили в разряд лендрманнов — землевладельцев, присягнувших конунгу на верность и обязавшихся по первому зову посылать ему воинов. Подслащивая щедрыми дарами свои регулярные визиты в их поместья, где он мог гостить целыми неделями, Олав улаживал споры и распри на их территориях дипломатическими средствами, в том числе заключением между враждующими семьями брачных уз.

Там, где Олаву удавалось захватывать целые области, как в Уппланде, он раздавал поместья своим надежным сторонникам, которые вступали в ряды лендрманнов. Им он передавал большую часть полномочий старых вождей, гарантируя тем самым их преданность. Однако лендрманнов — старых и новых — никогда не было больше тридцати. Менее крупным землевладельцам поручалось самостоятельно обеспечивать правопорядок на своих землях и собирать с них налоги. В целом эта система имела определенное сходство с феодализмом, который Олав мог наблюдать в Нормандии, а лендрманны соответствовали баронам.

Назначаемые конунгом управители-арманны обеспечивали сбор налогов и справедливый суд для всех. Это были люди низкого происхождения, иногда даже бывшие рабы, обязанные Олаву абсолютно всем. Лендрманны терпеть не могли этих худородных и нередко заносчивых ставленников, которых они считали соглядатаями и доносчиками. Особенно это было заметно в Трёндалёге, куда Олав, не доверяя трёндам, посадил большое количество арманнов. Разумеется, столь непрошеное нововведение было чревато неприятностями.

Вопрос, который больше всего беспокоил конунга Олава, состоял в том, как превратить Норвегию в христианскую страну. Даже если отвлечься от его личных убеждений, он должен был прекрасно понимать, что Дания и большая часть Швеции уже приняли христианство и что у норвежцев нет иного пути, если они хотят обрести волшебный дар грамотности и войти в русло европейской цивилизации.

Конечно, были и другие причины. Не имея в стране другой опоры, кроме жителей юго-востока с их скромными симпатиями, Олав не мог не соблазниться этой новой возможностью укрепить свою власть. Он мог использовать новую веру для искоренения языческого культа, который служил местным вождям, бывшим одновременно и жрецами-годи, источником их огромного влияния и престижа. Это не означает, что им двигали исключительно политические соображения. «В раннем Средневековье не существовало резкого различия между религиозной и светской сферой, — пишет Сверре Багге, — так что налицо была тесная взаимосвязь между преданностью вождю и преданностью его богам»[81].

Первоочередная задача Олава состояла в том, чтобы заставить норвежцев креститься и отвергнуть язычество. Борьба предстояла тяжелейшая, ведь старая религия была неотъемлемой частью жизни скандинавов, и большинство из них были глубоко ей привержены. Должны были пройти годы, прежде чем конунг Олав и епископ Гримкель смогли ввести в стране христианские законы. Чтобы понять, какие препятствия стояли перед ними на этом пути, нам нужно кое-что узнать о скандинавских богах.