Прилив энергии, который принесла работа над статьей, быстро схлынул. Воодушевлять себя на газетную рутину стало еще труднее. Встречи кажутся пустыми, разговоры бестолковыми, темы репортажей банальными. Информировать местное население о происходящих в округе событиях — дело важное и нужное, и я искренне восхищаюсь коллегами, которые посвящают ему всю свою жизнь. Но сам я чувствую себя на этой работе чужим. У меня не получается быть трудолюбивым винтиком. Меня не покидает ощущение, что я винтик из другого агрегата.

На фоне таких размышлений мое настроение портится. Я снова замыкаюсь в себе, несколько раз отменяю занятия с Махмутом якобы потому, что мне нездоровится, и совсем не вижусь с Максом. В ответ на его сообщения с предложениями выпить пива и поболтать я раз за разом отправляю отказы с извинениями.

Примерно через месяц после выхода статьи он звонит мне, но я не беру трубку. Тогда Макс оставляет аудиосообщение и зовет встретиться. В его голосе слышится грусть. Я перезваниваю, и мы договариваемся увидеться в пиццерии.

Мне уже известно, что отношения между Максом и Карлой, матерью его дочери, оставляют желать лучшего. Карла — испанка из Севильи. Училась в Цюрихе, влюбилась, вышла замуж и после развода осталась в Швейцарии. Макс познакомился с ней спустя несколько месяцев после возвращения с Занзибара. Беременность Карлы оказалась незапланированной, но желанной, как он утверждает. Однако вскоре после того, как Ларе исполнился годик, Карла ушла от Макса.

— Лара значит для меня все. Возможность заботиться о ней на условиях совместной опеки — вот моя награда за то, что я дисциплинированно сражаюсь с болезнью.

С Карлой они то и дело из-за чего-нибудь скандалят, и Макс опасается, что из-за этого суд уменьшит количество часов, которые ему разрешено проводить с дочерью.

По словам Макса, после развода Карла живет за его счет, но никакой благодарности за это он не получает. А главное, когда дело касается Лары, Карла считает само собой разумеющимся, что решения принимает она, а Макс лишь подчиняется, ведь она мать-одиночка, а он — отец-психопат, которому изредка позволяют присматривать за ребенком. На самом же деле она всего-навсего шлюха, с которой он переспал пару раз и теперь вынужден содержать.

Слушая Макса, я испытываю шок. Никогда не видел его в таком раздрае.

— Я сказал это ей в лицо. Теперь она требует, чтобы наши встречи проходили только в общественных местах.

Опасения Карлы мне понятны. В то же время я вижу, как эта ситуация нервирует Макса. Он и сам осознаёт, что переборщил. На приеме у психиатра, добавляет Макс, ему наконец стало ясно, что в общении с Карлой он должен сдерживаться, дабы не наговорить лишнего.

— Но проблема в том, — Макс снова повышает голос, — что мой диагноз делает меня неправым всегда. Зато Карла не может ошибиться в принципе. И потом, как отец дочери, я в любом случае оказываюсь в проигрышном положении по сравнению с ее матерью. И болезнь только усугубляет мою неполноправность.

В словах Макса безусловно есть печальная логика. Сочувствуя ему, я ловлю себя на мысли: а что, если даже под действием сильных лекарств его болезнь изредка дает о себе знать и Карла имеет дело совсем с другим Максом, нежели тот, с которым общаюсь я? К тому же я доверяю его словам меньше, чем если бы не подозревал о его душевном недуге. Осознавать это мне неприятно. Неужели я один из тех людей, которых сам же критиковал в своей статье, с пылом утверждая, что их предрассудки стигматизируют людей с психическими заболеваниями?

Макс полагает, что недовольная им Карла, возможно, пытается настроить против него и дочь.

— Последний приступ у меня произошел вскоре после рождения Лары. Могу понять, что Карла беспокоится за нее и за себя. Но ведь я стабилен уже несколько лет. Рано или поздно это все должно кануть в прошлое, разве нет? — вопрошает он.

Впрочем, сегодня Макс собирался поговорить со мной о другом, хотя это тоже имеет отношение к его болезни. Статья ему чрезвычайно понравилась. По его словам, я продемонстрировал тонкое профессиональное чутье и сумел выбрать верный тон.

Психиатр рекомендовал ему структурировать воспоминания как можно полнее. Макс обдумал этот совет и решил, что должен обзавестись собственной письменной биографией, подробной и максимально объективно составленной. Помимо того, что это важно лично для него сейчас, в будущем Лара сможет прочесть его жизнеописание и сама решит, как относиться к отцу.

— Автором этого текста я прошу стать тебя, — добавляет Макс.

Разумеется, он оплатит мою работу и компенсирует расходы. Предварительно он сам попытается разыскать все документы, какие только можно, и напишет максимально точную автобиографию.

Самые большие пробелы в его памяти касаются лет, проведенных в Загребе. Там есть люди, которые хорошо знали Макса. По его замыслу, я должен приехать туда и расспросить их, и тогда пробелы хотя бы частично заполнятся. А вот от повторной поездки на Занзибар он не ждет никаких сенсаций. Кому понадобилось нападать с ножом на белого масаи, он даже отдаленно не может представить.

Похоже, Макс подготовился к разговору. Его предложение звучит заманчиво. Идея посвятить несколько месяцев, а может, целых полгода его увлекательной биографии мне нравится. Но вести беседы с Максом здесь, в Швейцарии, — одно дело. А мотаться неделями по какому-то там Загребу и приставать с расспросами к незнакомым людям — совершенно другое. В самом названии города мне слышатся зловещие отзвуки автокатастроф и вопли головорезов. И хотя я не люблю свою работу, она позволяет мне жить вполне комфортно. Да и отпуск за свой счет мне никто не даст — в редакции это не принято.

— Твое предложение — большая честь для меня, — отвечаю Максу. — Но я не могу бросить работу. И не хочу жертвовать свободным временем.