– Нужнее? – Антуан говорил холодно, почти презрительно. – А что в твоей жизни такого, что может быть мне нужно? Сигареты? Ты выкуриваешь одну за другой. У тебя зависимость.

– Со мной полный порядок, – возразил Лексус. —Я не такой слабак, как ты. Брошу, когда захочу,

– Так брось.

– А я не хочу.

– Не хочешь… – процедил Антуан, открывая форточку. Дым не угнетал его. Но раздражало то, что этот его «альтер» дымил как паровоз, пока он сам мучился астмой. – Курение убивает. Хотя не знаю, зачем я это говорю. У тебя в мозгу одна извилина, и та едва работает. Может, я затем и создал тебя, чтобы изучить пустой череп?

– Я не понимаю, зачем нужна жизнь, в которой ни души, ни страсти, одни только мозги. Игра ума какая-то. Мне нравится моя жизнь без твоих мозгов. А вот тебе твоя, похоже, совсем не нравится. – Лексус дерзко вскинул подбородок. – Я пишу музыку. Мою музыку любят. У меня есть фанаты.

– Фанаты? – хмыкнул Антуан. – Эта оголтелая разношёрстная толпа? Они устроили на меня охоту. Целыми днями гонялись за мной, не давая покоя. И эта нелепая деваха поймала меня в кафе.

– С чего она вдруг «нелепая»? Потому что слушает музыку и не режет крыс?

– Да одна её челка…

– Сдалась тебе эта чёлка, – раздражённо перебил Алекс. – Как будто нам больше не о чем печалиться.

В кухне воцарилось молчание. В плотной, почти осязаемой тишине Антуану послышался шёпот Алекса:

– Ты знаешь, кого убил…

А следом донеслось собственное дрожащее эхо:

– Заслужила…

Антуан вздрогнул, словно пробуждаясь от сна.

– Что ты сейчас сказал, Алекс? – просипел он.

– Я сказал, что у нас много забот.

– Нет, до этого… Про журналистку.

– Сдалась тебе эта чёлка, – послушно повторил Алекс.

– Ингерман…– Судорога свела лицо Антуана.

Он стоял один в темном углу парковки, вглядываясь в слабо освещённый автомобиль профессорши. Воздух пропитался запахом сырости и машинного масла. Надо было действовать. Пряча лицо под капюшоном, Антуан осторожно обошёл парковку. Никого. Беззвучно подойдя к машине, он обнаружил, что она не заперта – одной проблемой меньше. Антуан едва сдержал вздох облегчения.

Он просунул руку под руль и нащупал нужный рычажок. Тихий щелчок – и капот открыт. Вокруг ни души. Только холодные бетонные стены дышат в спину. Антуан ослабил и сместил хомут на одном из тормозных шлангов. Сердце билось учащенно. На мгновение в голове мелькнула мысль о последствиях. Может, не стоит этого делать? Но, вспомнив агрессивно настроенную профессоршу, он быстро отринул сомнения. «Это её не убьет, – убеждал он себя. – Тормоза откажут не сразу, она успеет среагировать, съехать на обочину… Но испугается и, может, кое-что всё-таки поймет».

Дальше всё прошло как во сне. Антуан услышал справа шум мотора. Захлопнул капот и метнулся к выходу. Ослепительный свет фар пригвоздил его к стене. Антуан боялся пошевелиться. «Это конец!» – пульсировало в висках. Автомобиль затормозил. В салоне машины слышались голоса.

– Едем дальше, – со смехом командовала женщина, – мое место там, за столбом. По крайней мере, было там сегодня.

Мимо Антуана проехал чёрный кадиллак. Освещенный фонарями бульвар был совсем рядом, и Антуан что было сил бросился туда.

– Вот и всё, – прошептал он, ощущая странную смесь облегчения и ужаса от содеянного.

Антуан долго блуждал по улицам, убеждая себя, что тот, кто не следит за машиной и уничтожает других, заслуживает такой участи. Но душу заполняла невнятная тоска.

***

Антуан открыл глаза и не сразу понял, где находится. В воздухе стоял запах табачного дыма: Лексус затягивался, не вынимая изо рта очередную сигарету. Алекс откинулся на спинку стула, закинув руки за голову.

– Я не рассчитал свои действия, – хрипло произнёс Антуан. – И кошка, и Ингерман пострадали слишком сильно. Психушка с принудительным лечением… – едва слышно добавил он.

– Лучше бы это была Путана. – Лексус с непривычно серьёзным лицом выпустил облако дыма.

Алекс и Антуан синхронно кивнули.

– А я, идиот, считал, что произошедшее с профессоршей – чистое провидение, – пробормотал Антуан. – Сила мысли.

– Это ещё не всё. – Голос Алекса прозвучал устало. – Помимо Ингерман был медбрат… Ну и твой блатной дружбан. – Он взглянул на Лексуса. – А еще раньше…– Это неважно…

Антуан вздрогнул, недоверчиво уставившись на Алекса.

– Что произошло с медбратом?

– Ничего особенного. – Алекс скрестил руки на груди, словно защищаясь от собственных слов. – Случайно столкнулись на лестнице в баре, он нажрался вдребадан. Вцепился в меня, понёс чушь. Я двинул ему по роже, а он оступился и полетел вниз по винтовой лестнице. Когда я спустился – там уже толпа собралась… Выглядел он не слишком живым… Я не стал задерживаться. Знаешь, мне не нравится вид крови…– поморщился Алекс.

– А блатной? – прищурился Лексус. – Я никого не просил вмешиваться.

– Ты – нет. Этот хмырь запретил охране пускать Антуана в студию. А он там записывал терапевтическую музыку для пациентов. – Алекс пожал плечами. – Я зашел поговорить. Поздно вечером, думал, застану его. Не повезло – там никого не было, только тряпка на стуле да бутылёк с изопропиловым спиртом. Я положил его в ящик с бутылками воды и ушёл. Шанс был один из шести, что он перепутает бутылку. Да ещё и запах резкий…

Антуан едва сдерживал гнев. Он испытывал такое чувство, какое испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар, с досадой и желанием мести хочет кинуться на виновного, и вдруг понимает, что он сам нечаянно ударился, что злиться не на кого и надо вытерпеть боль.

– Психушка с принудительным лечением и смирительная рубашка… – пробормотал Антуан, стоя посреди кухни. – Он ведь тоже мог умереть.

– Иногда смерть – единственный выход из ситуации, – философски произнёс Алекс.

– Как ты можешь так рассуждать? Чем ты только думал? – взвыл Антуан.

– Жиром, – просто сказал Алекс.

– Каким жиром? – Лексус поперхнулся дымом.

– Тем, что в мозгу. – Алекс постучал себя по виску.

– Там ещё есть белое и серое вещество! – Антуан подскочил, размахивая руками и с размаху впечатался локтем в острый угол кухонного стола. Боль прошила тело, словно насмешливое эхо его недавних мыслей об ударе. Он зашипел, потирая ушибленное место.

– А я думал, одним только жиром.

– Алекс, ты хоть понимаешь, как ты опасен, ты погубил людей. Кто станет следующей жертвой?

– Знаешь, в чем твоя проблема, Антуан? – Алекс говорил очень тихо, почти шептал. – Ты слишком много думаешь о последствиях, но совсем не видишь причин. Ты слеп к самому главному. И да, я действительно опасен. – Он медленно повернулся. Моей следующей жертвой станешь ты. Да, ты. Это очевидно и неизбежно. – Его отстраненность и спокойствие вызывали ужас.

– Этого не будет, – взвился Антуан.

– Будет. Потому что я, Анте, и есть ты. И если ты не примешь это, то уничтожишь себя… Уничтожишь всех нас.

Лексус слушал внимательно, словно что-то соображая, а потом неожиданно выдал:

– Я недавно в метро прочёл, что человек на девяносто процентов состоит из воды.

– Так и есть. Только это тут причем? – огрызнулся Антуан.

– Значит мы по сути… – Лексус развел руками, – просто очень нервные огурцы?

В дверь позвонили.

– Это, должно быть, уже за тобой, – еле слышно прошептал Лексус.

– Не будем открывать, – Антуан с трудом сглотнул.

Алекс на цыпочках подошёл к двери и заглянул в глазок.

– Это Мика, – сообщил он, вернувшись.

Две пары глаз требовательно впились в Антуана.

– Ни за что, – отрезал Антуан, чувствуя, как каждое слово отдается болью в висках.

Тишина… За дверью послышался удаляющийся скрип резины. Алекс и Лексус с грустью смотрели на Антуана.

– Че уставились?! – рявкнул он и тотчас вздрогнул от пронзительного звонка будильника.

Антуан выключил его дрожащими пальцами. Неужели прошло меньше часа? Казалось, что пронеслась целая жизнь. Антуан тяжело поднял глаза – никого. Он осторожно подошел к окну, держась подальше от света. Он видел, как Микаэла подъехала к двери, открыла ее и исчезла в подъезде. Никогда еще Антуан не чувствовал себя таким одиноким.

***

Анна сидела у кровати Микаэлы и нервно поправляла одеяло, тщетно отгоняя тягостные мысли. Микаэла казалась спокойной, даже радостной. Глаза ее горели. Она смотрела на тётю ликующим взглядом.

– Не бойся, – шептала Микаэла, протягивая к Анне руки, – всё будет хорошо.

Анна сглотнула, сдерживая слезы.

– Ох, не знаю, как у тебя это получается… – еле выдавила она, вглядываясь в румянец на впалых щеках племянницы.

– Очень просто, – засмеялась Мика. – Нужно раздуть свои радости до размеров проблем.

– Не знаю… – Анна не находила нужных слов.

– Это не моя мудрость, – Мика заёрзала в кровати, устраиваясь поудобнее. – Кто-то сказал, а я запомнила.

В палату вошел доктор и попросил Анну выйти.

– Ну что, готова? – широко улыбнулся он, обнажая белоснежные зубы. Микаэла чуть пожала плечами, словно он спрашивал о чём-то обыденном. – Скоро запрыгаешь как кузнечик.

– Конечно, – саркастически ухмыльнулась она.

– В нашем деле главное верить, – серьезно сказал врач. – Если не верить, то лучше от операции отказаться.

– Нет уж, я все уже решила, – твердо произнесла Микаэла.

– Всегда можно изменить свою позицию.

– Особенно когда твоя жизненная позиция оказывается несовместимой с жизнью, – натужно хихикнула она, чтобы скрыть равнодушие.

– Мне нужно, чтоб ты верила в наш с тобой успех. Операция сама по себе, в отрыве от больного, не существует. Это всегда тандем пациента и хирурга.

– Я верю, – тихо произнесла Микаэла.

***

Антуан лежал на диване в гостиной и смотрел в потолок. В темноте медленно колыхались тени от старой липы за окном, время от времени их разрывал скользящий свет фар проезжающих машин. Антуану казалось, что в игре света и тени то и дело мелькает лицо. Его собственное? Лексуса? Алекса?

Реальность рассыпалась осколками зеркала, в каждом – новое отражение. Профессор Сеченов говорил: «Мозгу всё равно, имеет ли он дело с реальным миром или с тем, что он вспоминает и думает…» Эта теория теперь звучала издевкой. Именно так Антуан и жил – на грани между явью и вымыслом.

«А что, если Лексус прав? Что если это я – его выдумка?» – Мысль вонзилась в сознание острым осколком. Лексус… Его неуместные шутки, дикий оскал, вечный хаос в голове и растрепанные волосы. Как можно поверить, что Лексус – это тоже Антуан? Но что-то присущее Лексусу отражалось в душе Антуана, что-то пугающе знакомое.

Глаза слипались, но сон не шел. Для сна нужен покой ума, доверие к жизни. Разум Антуана не мог расслабиться, придавленный грузом осознанной жуткой реальности. Старая мантра, что мозг можно перестроить, что любая деятельность создаёт новые нейронные связи, больше не утешала. Вытащить себя за волосы из этого болота невозможно.

Даже если когда-нибудь жизнь наладится, всё произошедшее останется с ним – шрамом на сердце, отпечатком в душе. Никакие теории не могли оправдать совершённого преступления. «Почему? —бился в висках вопрос. – Почему я сделал такой выбор? Зачем позвал помощников? Неужели только из-за того, что меня пугала сама жизнь? Или, как сказал Лексус, я просто слабак? Слабак – всего лишь слово. Но отчего оно так меня задело? Может, от того, что в нем заключалась горькая правда?»

Поток мыслей унёс Антуана в прошлое. Темная галерея воспоминаний развернулась перед ним чередой лиц и голосов. Вот он, двенадцатилетний мальчик, на продавленном диване. Пальцы дрожат на струнах гитары. Музыка – единственное убежище, единственный способ спрятаться от реальности.

– Марта, останови этот шум! – голос отчима сочится раздражением. – У мальчика совсем нет слуха.

– Антуан, прекрати. Иди делать уроки. – Мать стоит в дверях, гитара замолкает.

Следом память услужливо подбрасывает и другие, более страшные звуки: глухие удары, всхлипы, шёпот боли. Отчим «учит его уму-разуму». Антуан жалуется матери, но натыкается на непробиваемую стену её доверия к мужу.

– У Антуана синяк под глазом. Он говорит, это ты.

Отчим спокойно намазывает маслом булочку.

– Знаешь, Марта, меня это не удивляет. И с лестницы в школе его тоже я спустил. Этот подросток совершенно испорчен, он врёт, не моргнув глазом. Если не обидишься, я позволю себе заметить: дурные люди обычно плохо кончают. Глубокий вздох матери звучит приговором. В тот момент Антуан понял – он совсем один в этом мире.

День после похорон матери. Антуану пятнадцать. Гроза за окном. Солёный вкус крови во рту. Лицо горит от ударов. Перед глазами всё плывет, но он замечает телефон на подоконнике – свой последний шанс. Только бы доползти… Локти сдираются об пол, каждое движение отдается болью. Рука цепляется за подоконник. Встать. Нужно встать. Дрожащие пальцы нажимают на клавиши. Один гудок…

– Что ты делаешь? – от злобного окрика стынет кровь. Шаги за спиной – медленные, тяжелые. Звяканье пряжки ремня. – Дай. Сюда. Трубку. – Антуан в ступоре. – Я сказал… – Шаг. – Дай… – Еще шаг. – Трубку!

Рука поднимается будто чужая. Сжимает телефон так, что костяшки белеют. И вдруг… Взрыв внутри. Рука делает резкое движение – телефон летит через открытое окно. Секунда оглушительной тишины. Отчим бросается к окну, наклоняется.

– Прощай, «папа», – шепчет бархатный голос Алекса.

Короткая борьба. Откуда только взялись силы? Раскат грома проглатывает крик. Молния освещает упавшее тело. Антуан не может отвести взгляда. Смерть внизу притягивает его. Он кричит и кричит, но гроза грохочет громче.

Вспышка. Софиты режут глаза, рев толпы бьет по ушам, гитарный рифф разрезает воздух. Лексус на сцене выкрикивает слова припева, его голос пронзает пространство, как когда-то крик отчаяния. Пальцы летают по струнам, как молнии в грозовом небе. Публика неистовствует, заглушая песню, дышит в унисон, и в этом дыхании исчезают детские слезы Антуана, утешающий шёпот Алекса, грохот грома и пронзительный крик падающего отчима.