Осознание того, что Алекс – это он, переворачивало душу. В голове не укладывалось, как больной разум может создавать настолько яркие образы, настолько реальные картинки. Алекс был полон жизни. Умен, начитан, жаден до новых впечатлений. Он наслаждался каждым мгновением. Эти качества, прежде восхищавшие Антуана, теперь его пугали до жути.

Лексус же, наоборот, не вызывал отторжения. Антуан не сопротивлялся его существованию внутри себя. В этом хаосе безумия становиться Лексусом казалось вполне логичным. Быть чокнутым, сбившимся с пути, но живым – в этом имелся некий трудно выразимый смысл.

Целыми днями Антуан пытался понять, что с ним произошло. Он искал ответ в памяти, но она не отвечала. Это началось, вероятно, ещё в детстве. Но что именно? Постоянное напряжение выматывало Антуана. Сон приходил, но больше походил на забытье – побег от самого себя. Глаза слезились от бессонницы, в висках стучало, рубашка липла к взмокшей спине.

Антуан перебирал воспоминания. «Профессор Ингерман, её протеже – медбрат, красный «Пежо» с Дорой Маар, дохлая крыса… Кто-то ведь убил бедного зверька. Или это тоже сделал я? Который из моих «я»?» Антуану хотелось выть.

Когда кризис отступал, он убеждал себя, что нужно принять чудовищную данность. Но это означало – смириться с жизнью в больнице. А он слишком хорошо знал, что происходит за стенами таких клиник. Там и здоровый человек может сойти с ума от стерильной белизны и бездушных движений персонала в белом. Не говоря уже о самом «лечении». Антуану вспомнилась печальная судьба математика Нэша. Его годами держали в психиатрических лечебницах, пичкали инсулиновыми шоками и экспериментальными препаратами, превращая блестящий мозг в подобие каши. А писателю Хемингуэю в клинике Мейо искалечили память электросудорожной терапией до такой степени, что он не мог больше писать.

Где-то Антуан читал, что люди с расщеплением личности остаются в больницах годами. «А что будет со мной? Каким я вернусь? Я вообще вернусь? – Антуан больно укусил себя за палец. – Мозгу конец… Что от меня останется? Это тупик!»

От бессилия он зарылся в подушку и заплакал навзрыд. Всё, что он когда-то знал, стало бессмысленным. Расщепленный разум, неспособный справиться с загадкой самого себя, застыл в немом отупении. Был человек – и нет человека. А он ведь даже не умер.

***

Телефонный звонок разорвал тишину квартиры, настойчиво требуя внимания. Антуан с трудом вытащил себя из постели, открыл дверь в кухню, вошёл и тут же запер ее за собой, отгораживаясь от внешнего мира. Сбросил вызов, даже не взглянув на экран.

В холодильнике, среди пустых полок, одиноко стоял пластиковый контейнер с сэндвичем. Антуан вытащил бутерброд и, не ощущая вкуса, съел. Выпил чашку крепкого кофе. Энергии немного прибавилось. Он перешёл в гостиную и тяжело опустился в кресло, ощутив привычный уют. «Какой сегодня день?» – задумался он. Пятница? Уже пятница? Хотя в том, что идет именно пятый день недели, Антуан был вовсе неуверен. В вязкой тишине квартиры, казалось, даже время умирало и тонкой пылью осыпалось на полки, с великими классиками. Скоро, похоже, придётся покинуть родные стены и отдаться на волю докторов. «Там тебе и место, – с сарказмом подумал он. – Каждому зверю своя нора. А такому зверю как ты – своя клетка». Оказаться в изоляции лучше, чем бесконечно бороться с хаосом окружающего мира, когда таинственные зловещие процессы в разуме не позволяют жить нормальной жизнью.

Антуан огляделся вокруг. В просторной гостиной его любимый модульный диван, где он привык читать, забравшись с ногами, теперь выглядел по-другому – слишком правильным в своей выверенной геометрии. Свет торшера больше не создавал уютный полумрак. Он только подчеркивал стерильную пустоту комнаты. Светлый ковер с идеально расчесанным ворсом превратился в выставочное полотно. Гостиная стала чужой и враждебной. Антуан осознал, что уже никогда не сможет чувствовать себя здесь как прежде. Вглядываясь в пространство комнаты, он снова погрузился в бездну отчаяния, видя все меньше смысла в своем существовании.

– Хочу то – не знаю что, иду туда – не знаю куда. Оригинально для ученного, разгадывающего загадки ума… – Антуан сделал паузу и повторил уже менее меланхолично: – Разгадывающего загадки ума!

И вдруг – щелчок. Вспышка. Яркий свет ударил, словно молния, растворяя темноту внутри.

– Если это я включил голоса в своей голове, значит, могу работать с их настройками. Сердце бешено забилось – в нём зажглась маленькая искра надежды.

***

Микаэла проснулась от легких колючих прикосновений к ее щеке. Девушка открыла глаза. Сила ходил по ее лицу. Наглец, конечно, но сегодня она не прогнала его. Было воскресенье, и ее сердце наполнилось трепетной уверенностью: Антуан обязательно придет. Он ведь никогда не пропускал воскресений.

В ванной она задержалась дольше обычного. Уложила волосы, нанесла легкий макияж, вроде небрежный, а на самом деле – безупречно выверенный рукой художника. Она вытягивала из шкафа платья одно за другим, гадая, какое из них больше понравится Антуану. Остановилась на голубом. «То, что нужно», – прошептала она, проведя рукой по тонкой шелковистой ткани.

Приятное волнение предвкушения встречи захватило разум, и мысли больше ни на чем не останавливались. В девять часов Микаэла сидела в спальне перед трюмо. «Я красивая. Никогда в жизни я не выглядела лучше», – вдохновенно думала девушка. Она любовалась своей красотой без тщеславия. Лишь по-детски радовалась, что сделает приятное своему Анте.

До знакомства с ним Микаэла запрещала себе подолгу глядеться в зеркало. «Разглядывание себя к хорошим мыслям не приводит, – считала она. – Да и зачем это мне. На меня все равно никто без жалости не смотрит».

Рядом с Антуаном все изменилось. Она чувствовала себя цветком. Красивым и редким. Любимой женщиной. Он подарил ей крылья, впустил в ее сердце музыку. Он стал для нее целым миром, ее собственным миром, и Микаэла знала, что большего ей и не нужно. Любовь – это редкий подарок судьбы, когда двое встречаются в стремительном потоке людей. Могли бы и разминуться. Она считала, что ей необыкновенно повезло.

К двенадцати часам дня Антуан все еще не появился. Микаэла набрала его номер. Гудки. Она стала звонить каждый час. К шести вечера от него всё ещё не было никаких вестей. К восьми часам у нее сдали нервы.

– Нужно ехать к нему, – отчаянно решила она.

Микаэла долго сидела под дверью Антуана, слушая шаги внутри. Стучала, звала его, умоляла, но он не открыл.

Вернувшись к себе, измотанная Микаэла положила телефон на колени и заснула. Проснулась она с рассветом. Все тело одеревенело от холода. Платье, которое она так тщательно выбирала, помялось, и с него свисала пуговица на одной нитке. Микаэла тут же проверила сообщения. Ничего. Она привела себя в порядок и подъехала к окну. Свет у Антуана так и горел. Похоже, не выключался всю ночь.

Следующие два дня Микаэла сидела одна в квартире, пытаясь понять, отчего все так изменилось. Она перестала различать ритм времени. День и ночь слились воедино. Ела она мало, по инерции.

Микаэла заехала на кухню и заварила в чашке кофе. Через два дня операция. Уже завтра она поедет с Анной в больницу. А потом…

Негромкий стук отвлек ее от мыслей. Сила, её вечный спутник, ударился об стекло. С тех пор как он начал летать, с ним такое часто случалось. Она быстро подъехала к птице, погладила по головке: «Больно, Сила. Знаю». Микаэла легонько чмокнула синицу. Сила встрепенулся, дрожа желто-золотистым горлышком, и улетел. Микаэла тяжело вздохнула. Он, как и она, тянулся к свету за окном – одновременно близкому и недосягаемому.

Девушка медленно поехала в спальню. Посмотрела в зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа и оцепенела. Ни следа от вчерашней красавицы. Губы дрогнули.

– На кого же ты стала похожа? Куда делось твое самолюбие?

Голос прозвучал неузнаваемо уныло. Она протянула руку, словно хотела прикоснуться к своему отражению, найти в нём хоть тень прежней себя. Но девушка в зеркале не отвечала. Самолюбие – это любить себя. А она любит его, Антуана.

Микаэла резко отъехала назад. В душе поднялась волна невыносимой ненависти к себе. Ненависть сжигала изнутри, заполняя каждую клеточку. Внезапно девушка остановилась, как будто ударилась о невидимую стену.

– Чего из этого ты не знала? – прошептала она с отвращением. – Что тебя ждет разочарование? Обида? Предательство? Или ты думала, что это навсегда? Ты совсем ум потеряла! Вот и получай! – Мика закружилась на кресле, приговаривая: – Так тебе, так тебе!

И вдруг остановилась. Эта ярость, эта злость… Откуда они? Неужели всё оттого, что она больная, ломкая, неполноценная? От ущербности, в которой она сама себе боится признаться?

Собственное поведение показалось Микаэле приступом болезни. Не зная, за что хвататься, девушка перебирала в памяти свою жизнь. Смерть мамы, сгоревшие эклеры, смех, радость, поцелуи, музыка – когда дух захватывает. Музыка! Вот в чем дело! Микаэла похолодела от простой истины. Антуан ученный, доктор, а она – его научный эксперимент.

Микаэла закрыла лицо ладонями. Раньше ей казалось, что она подготовила себя ко всему, застраховалась. Но это только кажется, будто мы готовы к ударам судьбы.

Всю жизнь болезнь учила Микаэлу преодолевать, терпеть, сражаться. Болезнь – это беда. Несчастье. А добило Микаэлу – счастье. И теперь оно ломало ее волю, выворачивало наизнанку душу. А это гораздо болезненнее любого перелома костей.

Сила вновь подлетел к стеклу и замер в немом ожидании. Микаэла, не раздумывая, распахнула окно настежь, впуская в комнату холодное дыхание улицы. В этом порыве было все её отчаяние – отпустить, дать свободу, облегчить их общую с птицей долю. Сила подался вперед… Прыгнул на подоконник… На раму… Над ним раскинулось бескрайнее зовущее небо. Но он не взлетел, потому что у него были подрезаны крылья.

***

В квартире стояла тишина, но Антуана не покидало ощущение, что он не один. Он поёжился, вытер пот со лба и удивлённо взглянул на ладонь, не понимая отчего, та сделалась влажной.

– Ну, где вы? – хрипло выкрикнул Антуан в пустоту.

Ответа не последовало. Он медленно обошёл комнаты – спальня, ещё спальня, кабинет, кухня. Свет уличных фонарей едва проникал сквозь окна. По углам прятались плотные тени, воздух в квартире казался вязким и густым.

– Надо включить свет, – прошептал Антуан, но не притронулся к выключателю. Волнение нарастало. – Алекс, Лексус, я знаю, что вы здесь!

В ответ – лишь тишина и скрип паркета под ногами. В гостиной стояла кромешная тьма, задернутые шторы не пропускали свет. Антуан пошарил рукой по стене в поисках выключателя.

– Да где же этот выключатель? – раздражённо рявкнул он.

– Здесь, – раздался знакомый голос.

Щелчок. Вспыхнул свет. Антуан отскочил назад. В кресле сидел Алекс, невозмутимо листая журнал. Рядом, на диване, в мягком свете лампы Лексус тихонько перебирал струны гитары.

Антуан хотел закричать, но дыхание перехватило. Сердце ухнуло вниз и, кажется, остановилось. Он попятился и уперся в стол. «Это невероятно! Их здесь нет! Нет!» – Антуан жмурился и мотал головой. Но ни Лексус, ни Алекс не исчезали.

Только сейчас до Антуана дошло, что он затеял слишком опасную игру. Погружаться в дебри своего нездорового сознания без поддержки доктора – это прямой путь к сумасшествию. Человеческая психика – материя тонкая, и её ничего не стоит порвать. «Я зашёл слишком далеко, – пронеслось в голове. – Балансирую на краю пропасти. Надо остановиться…»

Но любопытство учёного одерживало верх над здравым смыслом. Оно пересилило страх. Антуан сжался от напряжения и вцепился в край стола, как в спасательный круг.

Алекс и Лексус не обращали внимания на Антуана. Аккуратно причёсанный Алекс, одетый в дорогой домашний кашемировом костюм, неторопливо взял новый журнал. Лексус в растянутой футболке, потертых джинсах и дырявых носках наигрывал невнятную мелодию. Совершенно разные, они ярко контрастировали, глаз не отвести.

Антуан следил за жестами и мимикой своих «гостей», разглядывал детали их одежды с тем жадным, почти гипнотическим интересом, который заставляет человека сосредоточиться на мелочах, чтобы отвлечься от главного. Когда страшно думать о сути, нам проще сконцентрироваться на чём-то внешнем, поверхностном.

Алекс переглянулся с Лексусом и в своей привычной, хорошо знакомой Антуану манере подмигнул. Антуан почувствовал острую неприязнь к раздолбаю-музыканту с отросшими ногтями на одной руке. Но ещё сильнее его поразило понимание, что прежний ужас перед Алексом растворился. Вместо страха пришло подозрительное спокойствие. Присутствие Алекса стало якорем, внушавшим уверенность, что всё не так уж плохо. Антуан фиксировал эти перемены в себе, но не мог объяснить их.

– Можно подумать, на тебя взвалили все тяготы жизни, – произнёс Алекс, скользнув взглядом по Антуану.

Антуан огляделся, словно хотел убедиться, что обращаются именно к нему.

– Ты это мне?

– Других депрессменов здесь нет.

– Даже так? – возмутился Антуан. – Ну да, наверно у меня на это нет причин.

– Было бы желание, а причина найдётся. – Губы Алекса тронула саркастическая улыбка.

– Может, тогда ты посоветуешь, как мне с этим справиться?

– Я тебе всегда говорил: один в поле не воин.

– Прекрати! – Антуан раздражённо махнул рукой. – С вами двоими, можно подумать, я целая армия. Ты посмотри, во что превратилась моя жизнь. Один сплошной кошмар.

Алекс перестал улыбаться.

– Люди неординарные всегда сталкиваются с трудностями. Другое дело дураки и посредственности. У них все проще. Они не знают вкуса побед, но зато и горечь поражений им неведома. Они – никакие. Но у них мало тревог. А ты… Твой гений, какой бы он ни был, – с ним придется страдать.

– Но я не хочу страдать! – отрезал Антуан. – И не хочу быть не таким, как все!

– Забавно… Океан пытается стать лужей.

– Лужей? – Лицо Антуана пылало. Он впился в Алекса злым взглядом. – Да, пытаюсь! Безумно пытаюсь! До одури пытаюсь! Ты даже представить себе не можешь, как это невыносимо – ощущать себя «океаном», с собой, с тобой… И вот с ним. – Лексус, перебиравший струны, поднял голову и на мгновение застыл, но тут же вернулся к своему занятию. – Алекс, это помешательство. Я не принадлежу себе. Как жить дальше?