«Самый большой осколок – это я, – подумал Алекс, глядя им вслед, – а к нему, то есть к себе, я пытаюсь приклеить все остальное. Хватит, пора ехать домой, к брату.

***

Антуан забылся сном под утро. Ему снилась Мика. Она сидела у окна и играла белокурой прядью волос. Лицо её было спокойным и нежным, но глаза смотрели мимо Антуана. Он хотел привлечь ее внимание, помахать ей, сказать: «Я здесь», показать, что всё хорошо. Поднял руку, но та лишь дёрнулась и снова упала. Антуан попробовал снова. Ничего не вышло. Он с удивлением посмотрел на свою руку. Пальцы выгнулись в неестественной судороге. Антуан сосредоточилась на руке, но она не слушалась, хаотично двигалась, извиваясь и напрягаясь, словно не имела к нему никакого отношения.

«Лексус! Это он!» – догадался Антуан и вскрикнул, пытаясь захватить непослушную руку другой рукой, оторвать от плеча, но рука слишком крепко приросла к нему. Внезапно она рванулась к шее Антуана, пальцы вцепились в горло железной хваткой. Антуан захрипел, заметался, хватая воздух. А в отражении окна за ним пристально следили глаза, знакомые глаза, и рука… Он вдруг понял… Это не Лексус.

Антуан вскрикнул и проснулся. Сорвавшись с постели, он, шатаясь, двинулся к компьютеру. Дрожащими пальцами включил записи с камеры наблюдения. Перемотал запись. «Суббота, 21:07». На записи появилась рука. Антуан, как и накануне, нажал на паузу.

«Пальцы слегка согнуты, мышечная ткань натянута…» Он приблизил изображение. Зум, еще зум, еще… Антуан застыл, сердце сжалось от ужаса.

– Не может быть…

Перед глазами вспыхнул белый свет, и сознание рухнуло во тьму.

Часть вторая. Втроем

Антуан открыл глаза. Теплый свет от настольной лампы растворил остатки туманных обрывков сна. На мгновение Антуану показалось, что он дома, но холодный кожаный подлокотник и терпкий запах старых книг быстро вернули его в реальность. Кабинет профессора ван Херша. «Интересно, почему я тут», – Антуан привстал. Профессор подал ему стакан с водой.

– Спасибо! – чтобы удобнее было пить, Антуан сел. Стенки стакана оказались ледяными на ощупь.

Взгляд профессора настораживал. Но Антуан предпочёл ничего не спрашивать. По крайней мере, пока не выяснит, который сейчас час и какое нынче число. Вопросами о времени доктора сразу определяют, насколько человек включен или выключен из реальности.

Может, ничего особенного не случилось, незначительная поломка памяти. Незачем профессору об этом знать. Антуан быстро нашел глазами электронные часы: «19:09». Настенный календарь показывал двенадцатое декабря. День был тот же, только непривычно быстро пролетел. И все-таки зачем я наведался к профессору и как оказался на его кушетке?

Ван Херш смотрел выжидательно. Ждал, наверное, вопроса: «Что случилось?» Но Антуан помалкивал.

– Вы знаете, где находитесь? – наконец не выдержал профессор. Он слегка хмурил брови и говорил низким голосом.

– У вас в кабинете, – с деланым спокойствием ответил Антуан, отчаянно роясь в памяти.

Профессор подождал, пока Антуан допьет, и убрал стакан. Потом подошел к окну и остановился спиной к Антуану. За окном уже стояла ночь – звёзды усыпали черное небо, а редкие фонари бросали тусклые круги света на пустынные тротуары. Над темными силуэтами домов время от времени вспыхивали огни пролетающих самолетов.

– Вы помните, как сюда попали?

Антуан смутился.

– Сам пришел. Я хотел поговорить, посоветоваться, – ответил он, точно зная, что больше ни для чего он к профессору не мог прийти.

– Значит, посоветоваться? – Антуан не видел лица профессора, но почти физически чувствовал его напряжение.

Ван Херш обернулся. Его взгляд, тяжелый и прямой, словно выталкивал из Антуана то, что тот упорно не хотел вспоминать.

– Разговор будет серьёзным. – Голос профессора звучал ровно, но слова тянули за собой необъяснимое беспокойство. – Вы когда-нибудь слышали о диссоциативном расстройстве идентичности?

«Ах вот в чем дело», – Антуан с облегчением выдохнул. Профессор решил устроить ему тест перед тем как окончательно решить, брать его в свою команду или нет.

Антуан слегка улыбнулся.

– Диссоциативное расстройство идентичности, ДРИ – состояние, при котором в одном теле могут уживаться несколько совершенно разных личностей. Обычно все начинается в результате перенесенной в детстве психической травмы. Больной старается отсечь неприятные воспоминания и отгораживается от них, придумав себе другое «я». Иногда таких «я» бывает великое множество. Некоторые из них глупы, другие обладают блестящим умом. Они даже говорят на разных языках и имеют разнообразные вкусы. Это кажется просто невероятным. – Ван Херш крякнул, соглашаясь. – Первым случай диссоциативного расстройства личности описал в шестнадцатом веке швейцарский врач, философ и алхимик Парацельс. В его трудах сохранились записи о женщине, которая считала, что у нее кто-то ворует деньги, однако на самом деле деньги тратила ее вторая личность, о которой первая ничего не знала. Так же был случай Билли Миллигана – у него диагностировали двадцать четыре разные личности. Кристин Бошам – три основные личности. Сибил Изабель Дорсетт – шестнадцать личностей, Ким Ноубл – сто. Сегодня в мире насчитывается около сорока тысяч человек с подобным недугом.

– Вы хорошо осведомлены, – профессор приподнял бровь, словно ждал другого ответа. Не было похоже, что он впечатлён познаниями Антуана.

– Эта тема меня всегда интересовала. – В волнении, Антуан попытался подняться.

– Сидите, – остановил его профессор, вновь озадачив Антуана. – Попробуйте всё-таки вспомнить, зачем вы ко мне пришли.

Антуан снял очки и начал тщательно протирать стекла о штанину, мысли в его голове лихорадочно метались. «Накануне в институте я беседовал с Томасом. Нет, я был у Мики. Точно. Вернулся домой… Флешка… У меня пропала флешка. Камеры… Я помчался к профессору. А затем низкий голос Ван Херш мягко спросил:

– Вы позволите загипнотизировать себя, герр Берг?

– Да, – прошептал Антуан, покорно закрывая глаза. »

***

– Что со мной, профессор? – в волнении выдавил Антуан.

– Дорогой друг, кому-то другому я не стал бы отвечать прямо, – мягко произнёс ван Херш. – Но вы, я думаю, сможете принять неприятную правду.

Антуан чувствовал, как внутри разливается тошнотворный холод. Пока профессор собирался с силами, чтобы озвучить диагноз, в голове Антуана возникали версии, одна страшнее другой. Ранний Альцгеймер? Психическое расстройство? Опухоль мозга?

Профессор заговорил медленно, тщательно подбирая слова:

– В вашем сознании, Антуан, существуют другие личности. У каждой из них есть свое имя, возраст, характер. Вы даже не осознаете, когда они появляются.

«Что за бред? Так вот почему ван Херш спрашивал про расщепление сознания».

– Это такая шутка? – Антуан недоверчиво улыбнулся.

– Увы, мой друг, это не шутка. И наш сеанс гипноза подтвердил моё предположение.

– Профессор, вы не представляете, через что мне пришлось пройти последние месяцы… – голос Антуана сорвался. – Вы же знаете, перевозбуждённый мозг способен порождать галлюцинации, которые кажутся реальными! Но это не значит, что у меня деперсонализация.

– Антуан, мне удалось вызвать ваших «заместителей» и поговорить с ними.

Антуан не верил своим ушам. Каких еще «заместителей»? Одно дело – читать о таком в научном журнале и совсем другое – оказаться в эпицентре подобной клинической истории. Все происходящее походило на какой-то затянувшийся дурной сон или бред.

– Ну и кто они? – выдавил он с ноткой сарказма.

Профессор, немного поколебавшись, начал перечислять:

– Доминирующая личность – Александр. Вы его называете Алексом. Он живет в Швейцарии. Выступает вашим защитником. Другой – Лексус. Молодой музыкант, он отказался разговаривать.

Антуан скептически слушал профессора. «Один из нас двоих точно безумен, – думал он. – И это точно не я. Похоже, возраст берёт своё. Плюс профессиональная деформация. Да, возможно, во время сеансов я упоминал и Алекса, и Лексуса – это нормально, пациенты часто говорят под гипнозом о близких и знакомых людях. Но это не повод записывать меня в душевнобольные. Старик просто выжил из ума». Антуан растерялся, не зная, что делать.

– Антуан, вы же понимаете, вам требуется лечение. Причем срочное, – строго заключил ван Херш.

– Доктор, – Антуан намеренно назвал так профессора, словно соглашаясь с ролью пациента, – но есть мнение, что данное расстройство следует считать не заболеванием, а вариантом нормы. Это просто некое экзистенциальное состояние множественной личности, которое не является дискомфортным, не вызывает социальных последствий. Личности, соответственно, не обращаются за помощью, поэтому не подлежат недобровольному лечению.

Ван Херш нахмурился и пожевал губами, подбирая слова.

– Дело в том, Антуан, что одна из ваших личностей похоже представляет опасность. Алекс обвинил меня в том, что я не защитил вас от некой «профессорши», и ему пришлось сделать это самому. – Профессор сделал паузу, видимо, давая словам глубже проникнуть в сознание Антуана. – Увы, ваше состояние несёт потенциальную угрозу для общества. Вам необходимо лечь в психиатрическую клинику, или мне придётся вызвать полицию. Но зачем вам полиция? – Тон профессора стал увещевательным. – Вам нужна квалифицированная медицинская помощь. Я уже связался со своей клиникой, доктор Шемеш готов предоставить вам все условия. Лечением займусь лично я. Антуан, вы серьёзно больны. Вы побледнели… Вам плохо?

Плохо? Антуана словно со всей силы ударили ногой в живот. В груди кипела ярость, ему хотелось завопить, броситься на профессора, встряхнуть его, убедить, что он не сумасшедший. Но это была ловушка, ведь именно так обычно поступают те, кто и вправду болен, пытаясь убедить врачей в своей нормальности и не осознавая, что теряют последний шанс. Антуан не раз становился свидетелем таких сцен в психиатрической клинике.

– И много я совершил преступлений? – стараясь казаться спокойным, спросил он.

– Пока трудно сказать, за один сеанс многого не узнаешь. – Антуан сокрушённо кивнул. – Доверьтесь мне, – уговаривал профессор. – Вам придется смириться с реальностью. В том, что произошло, нет вашей вины. Мы ведь с вами знаем, человеческая психика – очень тонкая штука. Она может справляться с болью, стрессом лишь до определенного предела. Когда же боль становится невыносимой, наша психика прячется в тайники сознания, которые мы еще только стараемся отыскать.

Несмотря на шок, Антуан ясно понимал: профессор делает вид, что предоставляет ему выбор, а на самом деле загоняет в угол. Чувство беспомощности сжимало внутренности ледяными клешнями. От мысли, что его отправят в клинику, в душе Антуана нарастал ужас. Сердце колотилось так сильно, что гул в ушах заглушал все звуки. Грудь сдавило, дыхание сбилось. Паническая атака подступала как цунами, грозя вдребезги разнести рассудок. «Только не сейчас», – молил Антуан. Он начал напевать про себя мелодию «Зимы» Вивальди, хватаясь за ритм, чтобы удержаться на краю пропасти.

Ван Херш не сводил с него внимательных глаз.

– Я вас понял, профессор, – справившись с собой, твердо начал Антуан. – То, что со мной происходит, ужасно. И, как вы понимаете, очень для меня неожиданно. Я сделаю так, как вы говорите. Очень благодарен вам за то, что вы готовы лично взяться за мой случай. – Во взгляде профессора мелькнули искры одобрения. Вдохновленный этим, Антуан продолжил: – Однако мне нужна хотя бы неделя. Мне необходимо закончить некоторые дела. – Он заметил, как брови профессора сошлись к переносице, и поспешил пояснить: – Если я уйду вот так, без объяснений, это вызовет вопросы. Меня могут начать искать. – Он чуть не упомянул брата, но вовремя спохватился. – Мне нужно сходить в институт, забрать вещи, оформить академический отпуск. Есть еще банальные мелочи: забрать белье из прачечной и так далее.

Антуан видел, что ван Херш колеблется. Нужно было дожимать профессора, найти убедительные аргументы. Залитый адреналином мозг работал с потрясающей чёткостью.

– За одну неделю я не причиню обществу вреда. Но если я внезапно исчезну, кто-нибудь обязательно узнает, почему. Это вызовет куда больший резонанс. Уже представляю заголовки в газетах: «Сумасшедший нейробиолог». – Антуан говорил убедительно и видел, что каждое слово попадает точно в цель. Скандал не был выгоден никому. Антуан осознавал, насколько сокрушительным для профессора мог стать такой удар. Любимый ученик, человек, о совместном проекте с которым ван Херш только что объявил на ученном совете, внезапно оказывается душевнобольным. Профессор, гордость университета, ведущий психиатр – и вдруг такая оплошность.

Ван Херш медленно прошелся по комнате. По затянувшейся паузе Антуан понял, что тот готов повременить с вердиктом. Профессор продолжал мерить шагами кабинет. Он напоминал Антуану шахматиста, увидевшего на доске совершенно новую комбинацию и борющегося с искушением сделать необычный ход.

– Хорошо, – наконец-то произнес он. – Но я настаиваю, чтобы вы дали мне серьёзное обещание. Без уловок, без отговорок!

– Я обещаю, – уверенно кивнул Антуан. – Девятнадцатого декабря я буду в клинике.

***

Первые несколько шагов по ночной улице дались Антуану с большим трудом. После пережитого стресса накатила слабость, мышцы задеревенели. А так хотелось бежать. Быстро, без оглядки, по-звериному путая следы. Преодолевая сопротивление тела, Антуан побежал по темным улицам, словно стараясь оторваться от самого себя.

Влетев в квартиру, он несколько раз повернул ключ в замке и измученно выдохнул. Перед дверью в комнату Антуан помедлил. Рука дрожала на ручке, а воображение рисовало самые нелепые и пугающие картины.

Осторожно отворив дверь, он зашел внутрь. Сердце билось часто и гулко. Антуан огляделся. В комнате было темно и пусто. Привычная обстановка казалась незнакомой, будто была частью чужого мира.

Антуан прошёл на кухню, опустился на стул и беспомощно сжал виски ладонями. «Мой Бог, неужели это все действительно происходит?» Он пытался представить, каково это – жить с расстройством личности, носить в себе чужие голоса, характеры, воспоминания. Шею свело от самого предположения о такой двойственности – нет, множественности! «Профессор ван Херш ошибается, – упрямо твердил себе Антуан. – Ошибается!.. Ошибается!..» Но в дальнем уголке сознания уже поселилось сомнение: а что, если он всё-таки прав?