– А я думаю, что любовь – это не слабость, – возразила Микаэла. – Это необыкновенная сила. Она может осветить всё вокруг, даже самую тёмную ночь.

Антуан опустил глаза.

– Но перед ней мы бессильны, – сказал он, словно разговаривал не с ней, а с самим собой. – Он приподнялся на локтях. – Ну что, сеанс окончен?

– Не совсем, – Микаэла выглядела сосредоточенной. – Подытожим… Ты думаешь, что медбрат хочет обвинить тебя в смерти человека. Моей мамы. Но у него недостаточно доказательств, и он пытается их найти. Тебя преследует страх разоблачения. – Антуан кивнул, чувствуя себя маленьким ребёнком. – На его действия мы повлиять не можем. Но с твоим страхом можно попробовать что-то сделать. Я сейчас дам тебе парочку советов.

– О нет, – запротестовал Антуан, вставая с дивана. – Мне уже легче. Может, включим свет?

– Хочешь, чтоб в жизни стало что-то иначе, надо её иначить, – строго сказала Микаэла, не двигаясь с места.

– Иначить? – иронично переспросил Антуан.

– Именно. И я тебе помогу.

– И не только мне, а всему шведскому народу своим вкладом в шведский язык.

– Анте, ты думаешь, я случайно появилась в твоей жизни? Вовсе нет. Каждого человека мы встречаем именно тогда, когда больше всего нуждаемся в уроке, который он с собой несет. Поэтому тебе стоит меня послушать.

– Интересная теория, – Антуан прикусил нижнюю губу. – А какой урок принес я?

Мика с минуту поколебалась.

– Ты показал мне, что есть люди, которым тяжелее, чем мне. И для этого вовсе не надо болеть. – Антуан внутренне напрягся. Будь в комнате светло, она заметила бы, что он сгорает со стыда. – Мой психолог, – продолжала ничего не подозревающая Микаэла, – однажды посоветовала нарисовать свой страх. Вот так просто, и для этого не нужны кисти и краски. Обычного листка и карандаша хватит. Вот и ты попробуй. Представь свой страх, какой он? В какой части тела живет, чего хочет. Потом порви рисунок и выбрось в ведро или сожги. Это помогает. Честно. Я делаю чуть иначе – превращаю его во что-то хорошее, добавляя краски, улыбки, шапки. И страх становится вроде как и не страхом. Помнишь, как у Экзюпери: «Вот тебе ящик. А в нем сидит такой барашек, какого тебе хочется». Точно так же ты можешь повернуть свою реальность, перерисовав её заново. Ведь страх – это просто эскиз, его можно или стереть, или раскрасить, превратив во что-то совсем иное. Всё в твоих руках. То есть все в твоих мозгах.

Антуан машинально обвел взглядом висящие вокруг картины. В темной комнате вырисовывались только нечеткие контуры. Но он никогда еще не видел их так ясно. Каждый холст, каждый мазок обрели смысл – в них скрывались Микины страхи. В геометрических фигурах пряталось её одиночество, в искажённых телах – страх перед болезнью, в ликах святых – отчаянная мольба о спасении. Всё, что она не могла произнести вслух, всё, что копилось годами внутри, выплёскивалось на эти полотна. Сердце сжалось. Антуан вдруг почувствовал прилив нежности. Он аккуратно подхватил Мику и отнес на диван. Он целовал её, как никогда раньше… Ласкал, грел своим телом, умер бы за неё.

– Я люблю тебя, – шептал он. – На всю жизнь. Навсегда. Сильней, чем ты можешь представить. Ты мне веришь?

– Я знаю, – тихо сказала она. – Только тот, кто любит, способен быть рядом с больным человеком.

По её лицу текли слезы счастья, а за окнами медленно падал снег. Ветер подхватывал снежинки, и они кружились в воздухе, впервые не прячась, а танцуя.

***

Звонок телефона застал Алекса за бритьем.

– Это становится дурной традицией. С самого утра покоя нет! – проворчал Алекс, глядя на пенную бороду в забрызганном зеркале. Он наскоро умылся, накинул халат и взял трубку.

– Месье Берг, извините за беспокойство, с вами хочет поговорить мадемуазель Санчес. – Мелодичный голос секретарши слегка развеял раздражение Алекса.

– Санчес? – удивился он. Никого с такой фамилией он не помнил.

– Дайте сюда! – прорвался в трубку знакомый голос.

– Алло! – Пегги почти кричала, как обычно делают люди, неуверенные в качестве связи.

– Пегги, я тебя прекрасно слышу.

– Я внизу, – уже тише сказала она. – Меня не пускают наверх.

– Сейчас спущусь. Дай мне минут пятнадцать.

В ресторане отеля витал аромат свежесваренного кофе. Перед Алексом стоял дымящийся омлет с сыром, «Мадемуазель Санчес», отодвинув уже пустую тарелку, сидела напротив – бледная и потерянная, рассеянно глядя в телефон.

– Что стряслось? – спросил Алекс.

– Все ужасно! – выпалила она. – Пьер так вчера и не позвонил. А когда я набрала сама, он сбросил вызов. Это так на него не похоже…

– Что именно? – в голосе Алекса сквозило легкое раздражение.

– Чтобы он увидел меня с другим, ничего не сделал, а потом еще и на звонок не ответил, – она стукнула по столу мобильником. – Он же… Он говорил, что я особенная. Заставил поверить, что я могу всё, что я рождена стать великой актрисой. А теперь… – Она судорожно вздохнула. – Теперь он словно отправляет меня в стойло. Мол, знай своё место, детка, не замахивайся на звёзды. – Она провела пальцем по краю чашки. – Он же гордился мной, повсюду кричал: «Я люблю эту девчонку!» А теперь смотрит на меня как на прокаженную.

– Он тебе действительно нравится? – вырвалось у Алекса.

– Я люблю его, – убеждённо заявила Пегги.

– После двух месяцев знакомства? – Алекс недоверчиво приподнял бровь.

– Так я же тебе говорю – любовь для меня единственный смысл жизни, я без неё не могу, – она заёрзала на стуле. – Алекс, скажи, что мне делать? Ты лучше разбираешься в психологии мужчин.

– Дай ему время. – Он устало потёр переносицу, скрывая накатившую волну раздражения. – Пусть соскучится.

– Ты с ума сошёл! – она всплеснула руками, едва не выбив поднос из рук проходящего мимо официанта. В глазах вспыхнул вызов. – Он же забудет меня! Мужчин нельзя отпускать, нужно быть рядом, чтобы они чувствовали твоё присутствие. Чтобы привыкли, втянулись. Неважно, хотели они этого изначально или нет.

– Смотрю, ты и сама неплохо разбираешься в мужской психологии. – Алекс неспешно отправил в рот кусок омлета.

– Алекс, – её голос дрогнул, – скажи честно, в чём моя проблема? – Хотя я знаю, что ты скажешь. Родители мало любили в детстве, да? Или что там ещё?.. Была страшненькой в школе, теперь компенсирую? А может, у меня просто этот … Как его?.. Нарциссизм? Только честно, ты ведь об этом сейчас думаешь?

– Нет, – он отпил кофе. – Всё куда проще. Ты слишком много говоришь.

Она вздрогнула, словно от пощёчины, и тут же расправила плечи.

– Мотор гудит, когда работает! – огрызнулась она, помолчала секунду, глядя в проход между столиками, и заговорила тише: – Ну хорошо, я действительно слишком много болтаю. И всё о нём да о нём. Почему я так зациклилась на Пьере?

– Думаю, всё дело в скуке. – Алекс вытер губы салфеткой и внимательно рассмотрел масляные пятна на ней. – С любовной драмой хотя бы понятно, чем себя занять. А вот со скукой…

– Издеваешься? – Пегги презрительно сощурилась.

– Ни капли.

– Я, кажется, поняла, что с тобой не так. – Глаза ее зло сверкнули. – У тебя раздутое самомнение. Думаешь, ты особенный? И все должны перед тобой стелиться? Классическая звездная болезнь – считаешь, что весь мир у твоих ног. – Алекс невозмутимо долил кофе в свою чашку, глотнул и крякнул от удовольствия. – И всё? Даже не возразишь? – Пегги постучала пальцами по столу. – Тебя вообще можно хоть чем-то задеть?

– Я знаю массу болезней пострашнее звездной. – он расправил плечи и потянулся, улыбаясь. – Например, гастрит или идиотизм.

– Ты хочешь сказать, что я идиотка?

– После такого прекрасного завтрака я вообще не хочу говорить ни о болезнях, ни о больных.

– Алекс! – голос Пегги дрогнул, глаза заблестели. – Помоги мне, я не знаю, что делать.

– Предоставь ему возможность позвонить самому, – ответил Алекс.

– А если он не позвонит? – в её голосе звучало отчаяние.

– Но ты же не стала бы встречаться с ним, зная, что инициатива исходит только от тебя, правда?

– Почему бы и нет? Хотя…

– Вот именно, – мягко перебил Алекс. – Для него ты сейчас как прочитанная книга. Исчезни. Растворись. Пусть поломает голову, что с тобой происходит. – Пегги впилась в него взглядом. – Делай то, чего он от тебя не ожидает. Поменяй имидж. Покажи, что у тебя в жизни есть что-то кроме него. Хобби, любимое занятие. Понимаешь, Пегги, мужчинам не очень нравится быть единственным смыслом жизни женщины. Независимые дамы их больше привлекают.

– А что я умею? – она растерянно пожала плечами. – Играть на сцене. Больше ничего в голову не приходит.

– Так сыграй! Сыграй счастливую, уверенную в себе девушку. Хотя хобби всё-таки не помешает. – Алекс задумался. – Как там твои социальные сети?

– Пара сотен подписчиков…

– Поработай над их числом. Для актрисы это важно. Твой вчерашний ролик, кстати, завирусился.

– Ну так это потому, что его снял сам Алекс Берг! – Глаза девушки загорелись надеждой. – Может, ты еще раз меня снимешь? Мы, например, можем снять мое перевоплощение!

– Я не могу, Пегги. – Алекс заказал ещё кофе. – Я в Женеве пробуду еще два дня, и они расписаны по минутам. Да и для перевоплощения нужно время. Но я уверен, что ты и сама справишься.

– А когда ты вернешься? – не отступала она.

– Не раньше конца ноября.

– Идеально! – Я как раз успею слетать в Мексику к известному магу. Он может сделать так, чтобы я похудела. А то с такой складкой под подбородком перевоплощения не получится.

– Некоторые вещи, Пегги, достигаются простой дисциплиной. – Алекс сделал маленький глоток.

– Стилист! У тебя должен быть хороший стилист? – выпалила Пегги, явно радуясь своей идее.

– Найдется.

– Тогда Пьер у меня в руках! – хищно улыбнулась Пегги. – Эх, дорогой я еще выйду за тебя замуж, вот увидишь! – Она продолжала улыбаться, видимо, представляя себя миссис Пьер Рено. – А ты, Алекс, будешь другом невесты! – Она подняла руку и крикнула официанту: – Можно мне такой же омлет? Сейчас вернусь, – она подмигнула Алексу и тяжёлой походкой направилась в сторону дамской комнаты.

Алекс надул щёки, прерывисто выдыхая, и посмотрел на часы. Пегги отсутствовала минут пять. Как раз принесли её заказ.

– Чем займёшься в свои последние денечки в Женеве? – Она плюхнулась на стул, и Алекс невольно задержал взгляд на её колышущейся пышной груди.

– Буду писать. Материала накопилось прилично.

– Ну, чтоб писать, наверное, нужно вдохновение? – Пегги принялась аппетитно жевать. Он утвердительно кивнул. – А что ты делаешь, когда его нет?

– Пишу без вдохновения. – Безразлично ответил Алекс.

Пегги посмотрела на него изучающе.

– Скажи, Алекс, ты вообще когда-нибудь что-нибудь испытываешь? Эмоции, переживания? Хоть иногда злишься?

– Мне нравится, как ты ловко переводишь разговор на меня, – отшутился он.

– Нет, правда, иногда кажется, будто тебе всё все равно. Словно в твоей жизни нет ничего и никого по-настоящему важного. – Она набрала воздуха в грудь и смягчила тон: – Послушай, я говорю это как друг. Если ты действительно хочешь быть с Лолой, не относись к ней, как ко всем остальным. Я ее очень хорошо знаю. Она классная. И возле нее всегда крутятся разные Ноланы.

Алекс осторожно поставил пустую чашку и поднялся.

– Мне пора.

Пегги схватила его за рукав.

– А если он так и не вернется? Если всё это бесполезно? – в ее голосе слышался холодок сомнения.

– Все всегда заканчивается хорошо. Если пока не хорошо, значит, это еще не конец. Не мои слова. Пауло Коэльо. – Алекс отдёрнул руку и вышел из ресторана.

Антуан

Белокурые волосы Микаэлы сливались с белизной подушки, словно продолжение света, мягко струившегося из окна. Девушка чуть повернула голову, глаза её блестели.

– Я ещё никогда не была так счастлива, – прошептала она. – Хочу, чтобы этот миг никогда не заканчивался.

Антуан посмотрел на неё с нежностью.

– А я… – Он запнулся. – Мне нигде не было так хорошо, как у тебя. – Он откинул голову на подушку. – Всё здесь необыкновенное: и эта комната, и твои картины.

Микаэла провела рукой по его щеке.

– Это потому, что ты здесь. Все тут теперь по-другому…

– Я здесь и буду здесь, – прошептал он, взяв её руку. – Всё у нас получится, Мика. И операция твоя пройдёт хорошо. Только слушай мою подборку. Она поможет.

– Ты действительно так веришь в чудо музыки?

– Не в чудо, —Антуан стал серьёзным, – в её психофизиологическое воздействие. Музыка – это ритм. А человек – часть системы ритмов. У нас есть ритм сердца, ритм дыхания. Когда они нарушены, человек становится вялым, теряет энергию. А музыка возвращает ее, зажигает. Человек – как музыкальный инструмент. Скрипка сама не играет, ей нужен музыкант. А варган… Ты знаешь, варган даже не слышно, пока ты не станешь для него резонатором – своим телом, полостью рта, черепной коробкой.

Микаэла тихо рассмеялась.

– Я даже не знаю, что такое варган, а черепная коробка – это звучит… так романтично.

– Это правда, – заверил Антуан. – А еще музыка – источник дофамина и серотонина, гормонов счастья. Музыка – это счастье. Совсем другая энергия. Она лечит.

Микаэла приподнялась на локте, свет из окна осветил её лицо и плечи, и они засияли тёплым золотом.

– А почему тогда столько несчастных людей вокруг?

Антуан задумался, не зная, как лучше выразить свою мысль.

– Музыка должна быть своя, подходящая тебе. Она должна биться в такт твоему сердцу.

– Интересно…

– В Японии, например, высокий уровень суицида. Стресс, много работы. Знаешь, как они борются с этим? Поют. Кабинки караоке – это их способ снять напряжение, снизить уровень кортизола. Они лечатся пением и, кстати, экономят на психотерапевтах.

Микаэла улыбнулась.

– Это удивительно. Я обязательно буду слушать твою музыку.

Антуан обвёл взглядом картины на стенах.

– И ничего не бойся. Забудь свои страхи.