Из колонок лился энергичный бит электронной музыки. Пульсирующий басовый ритм сливался с искрящимися мелодиями синтезатора, создавая праздничное настроение. Мощность и драйв то нарастали, заполняя всё пространство, то затихали до лёгкого музыкального шёпота.

– Нет, – хмурилась Фрейя. – Дело не в ней.

Они сидели в баре «Ван Гог» и соображали уже втроём. Эрик нажал на пульт телевизора, и на большом экране появился «Кот в сапогах», сражающийся с чудовищем-людоедом. Эрик хотел переключить, но Фрейя остановила его.

– Подожди, – тихо сказала она, уставившись на экран. – Нужна накидка. Точно! Это будет правильное решение.

– А чё! – Лексус представил себя на сцене. – Мне нравится, к ней и шляпа моя подойдет.

– Осталось найти сапоги, – важно добавил Эрик.

Все рассмеялись.

Фрейя, загоревшись идеей неожиданного аксессуара, снова начала накидывать варианты. Для нее это было первое серьёзное задание. Начало начал. Девушка часто повторяла, что от дебюта зависела её дальнейшая творческая судьба, и выкладывалась на все сто. Иногда Лексус и Эрик заглядывали в её блокнот и одобрительно посвистывали. В такие моменты она расцветала, казалась даже красивой.

– Ладно, пойдемте домой, поздно уже, – устало сказал Лексус.

– А что торопиться, хочешь песню еще раз дома прогнать?

– Да какой там, – вздохнул Лексус. – Мой занудный сосед и пикнуть не даёт. Даже когда я под нос себе напеваю, он начинает барабанить по потолку или стучит в дверь. Это жутко сбивает. Он вообще мою музыку терпеть не может. Вчера заявил, что у меня ни слуха, ни голоса. Достал уже. Завтра в студии отработаю. Спать умираю как хочу.

***

– Где ты был вчера вечером? – Неуверенный тон Лолы выдавал её смятение.

– В чайной. Работал. – Алекс подавил зевок.

– Да? А я думала, развлекался. Ролик уже повсюду разошёлся.

– Какой ро… А, ты об этом…

– Об этом? Это всё, что ты можешь сказать? Зачем ты её целовал?

– Ну, это громко сказано. Вообще-то, я выполнял задание. Твоё.

– А тебе не пришло в голову, что мне это может не понравиться?

– Честное слово, всё, о чём я в тот момент думал – как под ее напором не оказаться на полу.

– А почему ты полночи не отвечал на звонки?

– Уснул. День был тяжёлый, дорогая.

– А я глаз не сомкнула… Была уверена, что вы поехали куда-то обмывать успех.

– Успех? – повторил он и засмеялся.

– Ты один?

– Лола! Я оставил толстушку у дверей её дома через полчаса после ухода из чайной. Ну что, прекращаем дуться?

Лола не выдержала и рассмеялась в трубку.

– Слушай, а ролик действительно классный получился. Я посмотрела – столько лайков набрал!

– У неожиданных решений гораздо больше шансов на успех, чем у тщательно продуманных.

– Ладно, Алекс, заканчивай с этими приключениями. Я, конечно, люблю Пегги, но тебя больше… Ой, опять Нолан звонит! А сколько сейчас?.. Чёрт, я же опаздываю!

– Ну беги, – хмыкнул Алекс. – Да, кстати, если увидишь Нолана, дай ему в морду. Скажи, что от меня.

В трубке раздался короткий смешок Лолы, и пошли гудки. В глазах у Алекса потемнело, ноги ослабли. Он тяжело опустился на стул и обхватил голову руками. Постепенно дурнота отступила.

«Этого еще не хватало, – подумал Алекс. – За последние дни я измотался больше, чем за все годы работы». Трясущейся рукой он налил себе воды. Кое-как, держась за стену, добрался до ванной. Голова все еще кружилась. Он пустил воду на полную мощность и встал под холодные струи. Тело сразу отозвалось – мышцы стали упругими, как после хорошей тренировки.

Выключив воду, Алекс присел на край ванны и прикрыл глаза. От усталости не осталось и следа, только приятное ощущение свежести и силы во всем теле.

Антуан

Антуан вышел из дома около шести. Ледяной ветер свистел, закручивая снежные хлопья в беспорядочные вихри. На противоположной стороне улицы притаился маленький магазин. На его витрине, среди гирлянд и праздничной мишуры, мерцал электронный циферблат. Четырнадцать дней до Рождества. Антуан остановился, щурясь от порывов ветра. Красные цифры расплывались в снежной пелене, и на мгновение показалось, что за стеклом горит другая цифра – шесть. Шесть дней до операции. Антуан сглотнул ком в горле и медленно выдохнул, собирая разбегающиеся мысли. Мало. Ужасающе мало. Стиснув зубы, Антуан заставил себя повторить вслух:

– У нас всё получится. Обязательно получится.

Он закутался плотнее в пальто и пошёл против ветра к дому напротив. Подойдя к двери, он глубоко вдохнул, набираясь решимости для разговора.

– Проходи, – позвала Микаэла из гостиной. – Я жду тебя со вчерашнего дня. А теперь у меня в животе эти… Как их там?

– Бабочки, – подсказал Антуан, стягивая пальто и аккуратно вешая его на крючок.

– Какие бабочки! Там целый зоопарк, когда ты рядом! – фыркнула она.

Антуан остановился в дверях и на мгновение задержал дыхание. Она сидела в кресле, ноги укутаны в плед, кисточка в руке, а перед ней – почти готовая картина. Мика склонила голову, внимательно вглядываясь в холст. Одно точное движение и композиция обрела дух завершённости.

Всё в её движениях было естественным и живым. У Антуана сжалось сердце. Он подошел к Микаэле. Она повернулась, и кисточка с синей краской мазнула по его белой рубашке, оставив широкую полосу.

– Ой! – вскрикнула девушка, прикрыв рот рукой. – Прости, какая я неуклюжая! Эти краски… Они же не отстирываются!

– Отлично! – Антуан не отрывал взгляда от Микаэлы. – Оставь на ней свой автограф. В скором времени она улетит с аукциона.

Мика удивлённо подняла брови. Антуан и сам понимал, что редко балует её комплиментами.

– Ты мокрый, – сказала Мика, потрепав его волосы.

– Снег валит, – он поёжился, – зима пришла.

– Ты такой небритый и усталый, тени под глазами, – заметила Микаэла. – Это на тебя зима так действует? А я люблю зиму. Нет этих ужасных комаров.

– От них легко избавиться, – оживился Антуан. – Знаешь, что помогает? Дабстеп. Исследования доказали, что желтолихорадочные комары меньше кусают под Scary Monsters and Nice Sprites от Skrillex. Представляешь? Самки теряют интерес к питанию и даже реже спариваются. – Он счастливо улыбнулся, но вдруг осознал, как глупо звучит. – Прости, я зануда.

– Ты мой любимый зануда, – ответила Микаэла, обнимая его. – Ты ругаешь мою стряпню, исправляешь ошибки, ворчишь на журналистов, но я не могу без этого жить.

– Мика… Я не должен был…

– Должен был, – перебила она. – Мне это так нравится. Наконец-то в моей жизни есть тот, кто открыто выражает свои мысли. С тех пор, как я узнала тебя, я поняла, что живу и что на меня не смотрят с этой вечной жалостью, не поддакивают и не врут. Ты чудо!

Он молча стоял в растерянности, глядя на неё.

– Какая красивая картина, – наконец сказал он, заглянув через её плечо. – Что это?

– Хрустальная сказка, но она ещё не готова. – Микаэла ловким движением накрыла полотно тканью.

– Ты целый день рисовала?

– Нет, я ещё виртуально посетила музей Дали в Фигерасе. Решила сверить его сигналы со своими.

Антуан растерянно улыбнулся.

– А я не знаю работ Дали.

– Знаешь, – сказала Микаэла, хитро щурясь. – Этикетку от чупа-чупса видел? – Он кивнул. – Вот, – рассмеялась она. – Это он. Финальный образец хозяин фирмы получил на обрывке газеты. – Микаэла хихикнула. – А ты что делал? Опять работал всю ночь?

Антуан достал из кармана металлическую флешку.

– Здесь музыка. Слушай её каждый день до операции. Она укрепит твоё сердце, – выпалил он.

Микаэла подъехала к столу и бросила флешку на бумаги, её лицо стало серым, отстранённым.

– Это всё? – холодно спросила она.

– В смысле? – Антуан смутился. Он думал, они поговорят об операции, и надеялся, что сможет переубедить её. Но она закрыла эту тему, не открывая, как отрезала:

– Больше ничего не случилось?

Слова застряли в горле.

– Да так, небольшие неприятности на работе, – выдавил он наконец.

– Всё те же? – Микаэла развернулась к нему лицом. Антуан потупил взгляд. – Пойдем, – тихо сказала она, беря его за руку и подводя к дивану. – Садись поудобнее.

– Зачем?

– Я считаю, что лучший способ облегчить душу – рассказать всё, что у тебя внутри.

Она плавно подкатилась к выключателю и погасила свет. Теперь только уличные фонари заполняли гостиную мягким, рассеянным светом.

– Рассказывай, – шепнула Микаэла.

Антуан чуть было не рассмеялся. Сколько раз он присутствовал на сеансах психотерапии, наблюдая за пациентами, но никогда не думал, что окажется в их роли. «Почему бы и нет?» – подумал он, усаживаясь на диван. Усталость навалилась на него тяжёлым грузом, веки налились свинцом.

– Мне кажется… Нет, я уверен, что за мной кто-то следит, – произнёс он, подбирая нужные слова.

– Расскажи мне всё, Анте. Вдвоем мы что-нибудь придумаем.

Голос Микаэлы звучал так уверенно, что Антуан впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Он глубоко вздохнул и рассказал о последних днях, обо всех странностях и страхах, которые терзали его. Постепенно он забыл о присутствии Мики, просто выплёскивал всё, что столько времени носил в себе.

Когда он закончил, Микаэла покачала головой:

– Да, действительно есть над чем подумать.

– Мой брат считает, что у меня паранойя, – устало добавил он.

– А что думают другие члены твоей семьи?

– У меня никого нет. Я жил с бабушкой. Родители давно умерли.

– А какие они были? – с искренним интересом спросила Микаэла.

– Маму я совсем не помню. – Антуан вгляделся в темноту. – Она умерла, когда я был совсем маленьким. Алекс говорит, что она была чудесной женщиной. Отчим вспоминается смутно… Только день его похорон. Он лежал в гробу со странной улыбкой, а мы с бабушкой и Алексом стояли рядом в темных костюмах. В комнате было тихо, только печаль витала в воздухе. – Антуан замолчал и поморщился, восстанавливая в памяти тот момент. – И вдруг я заметил, что Алекс… Он едва сдерживал смех. Представляешь? Я так испугался. Это было бы совершенно неуместно – смеяться над телом отчима в окружении семьи.

– А что его рассмешило? – осторожно спросила Микаэла.

– Ему на ум пришла какая-то считалка. Сейчас, подожди… – Антуан прикрыл глаза, вспоминая. – Лис по свету плутал, след за следом считал, до норы едва добрался и усталый улыбался. – Микаэла хихикнула. – Прямо беда с моим братцем. Ему всегда бывает смешно некстати. Сколько раз я ему говорил, что так нельзя! А он: «Нельзя испытывать отрицательные эмоции, – Антуан заговорил, подражая бархатному баритону Алекса. – Всё, что приятно, – всё можно».

Мика рассмеялась.

– Интересный у тебя брат. Может, это такой знак протеста?

– К депрессиям Алекс точно не склонен. Он удивительный. – Тепло разлилось в душе Антуана. – У него всегда всё под контролем. Он живёт для себя, берёт от жизни всё и никогда не оглядывается назад.

– А это хорошо – жить только для себя?

– Ему нравится. Но надо знать Алекса… Он особенный. – Антуан уже привык в разговорах с Микой смело выражать свои мысли, не утруждаясь объяснениями. Он знал, что она поймет.

– Значит, твой брат никого не любит?

– Меня он любит, – ответил Антуан без колебаний. – Всегда заботился, защищал, иногда, правда, и подзатыльники выдавал. – Он усмехнулся. – Удивительно, конечно… Ничего толком не помню из детства, кроме него. Я рано научился писать и вёл дневник. До сих пор где-то хранится. Там всё: как мы с Алексом в солдатиков играли, катались на велосипедах, ходили к соседке за плюшками – она его просто обожала. Даже про паучков писал. И про такое, о чём сейчас рассказывать стыдно. – Он замолчал. – А вот о маме… ни слова.

– Леонардо да Винчи, – неожиданно сказала Микаэла.

– Что?

– Леонардо да Винчи тоже вёл дневники. Всё записывал: события, мысли, детали. Но когда умерла его мать – ни словом о ней не упомянул. Точнее, написал о чулках, которые были на ней в тот день, и о расходах на похороны. Но не о своих чувствах.

Антуан пожал плечами.

– Ну вот… Я вообще странный был. После похорон отчима долго не мог понять, почему он не возвращается. Со временем бабушка унесла куда-то его вещи, и я понял, что он больше не придёт. Перестал ждать.

Он замолчал, взгляд его затуманился. Микаэла тяжело вздохнула. Воспоминания всколыхнули её собственные раны.

Когда позвонили из больницы и сообщили, что её мамы больше нет. Такой обыденный звонок. Без эмоций, лишь холодное: "Сожалеем". Они с тётей долго смотрели друг на друга, не веря, что это возможно. Потом тётя начала звонить в больницу, умоляя не делать вскрытие. Надеялась, что ещё не всё. А если разрежут, будет всё.

Затем понадобилось опознание. Микаэла видела, в каком жутком состоянии была тётя, и решила поехать сама. Одна.

Её провели в холодный, стерильный зал, где всё заливал ослепляющий синюшный свет. Выдвинули ящик. На сером фоне проступил знакомый профиль.

– Мама… – сказала она, чувствуя, как дрожит голос.

Её вывели из морга, и вдруг она засомневалась: а она ли это?

Микаэле пришлось вернуться второй раз. Только после этого, доехав до дома, она наконец признала: мамы больше нет.

Но стоило ей зайти в квартиру, как реальность снова дала трещину. На вешалке висел мамин плащ, на обувнице стояли её туфли. Она стала метаться по всей квартире с криками: "Мама, мама!" Вот тогда её и накрыло по-настоящему.

Микаэла заерзала в кресле.

– А твой брат Алекс? Как он пережил потерю отчима?

– Легко, – отозвался Антуан. – Будто его в нашей жизни и не было.

– А ты говорил, у брата есть девушка? Он её любит?

Антуан засомневался, что знает ответ.

– Не думаю… У него нет той слабости, которая нужна… – Он вздохнул. – Я всегда завидовал ему, а теперь особенно.

– Ты завидуешь, что у него нет слабости любить? – удивилась Мика.

– Я завидую тому, что он лучше меня, – признался Антуан.