– Интересный, наверное, тип. – Личность Алекса явно заинтриговала Мику.

– Очень, – согласился Антуан.

– Познакомишь?

– Конечно, – улыбнулся он, польщенный ее вниманием к брату.

– А почему ты не отвечал на телефон? – вдруг вспомнила она. – Я с одиннадцати часов набираю.

Антуан взял трубку со стола и глянул на экран. Три пропущенных звонка.

– Звук был выключен. – Антуан нажал кнопку громкости. – Я, когда работаю, всегда выключаю его.

– Я так и знала, что ты весь в делах. Ты ел?

Антуан задумчиво поправил очки.

– Еще не успел.

– И это я знала. Подай-ка пакет, – скомандовала она.

Антуан снял пакет с ручки инвалидного кресла и передал Микаэле.

– Жизнь – это не только работа, но еще и отдых. Чем больше отдыха, тем лучше, – важно сказала она и направилась на кухню, стягивая одной рукой свой черный пуловер. – Я суп приготовила. Куриный. Садись, будешь обедать, – она вытащила из пакета термос.

– Куриный? Я вроде не болен, – Антуан скривился как от зубной боли.

– Вот и побалуй себя. Для этого вовсе не нужно болеть. – Мика открутила крышку, и кухню заполнил аромат бульона со свежей зеленью.

– Ничего так пахнет, – смиренно сказал Антуан и сделал маленький глоток.

Суп оказался пресным, отдавал луком и куриным жиром. Антуан выдавил из себя улыбку и благодарный кивок.

– Я так и знала, что тебе понравится, – самоуверенно заявила Микаэла. – Готовка – это моя тема.

– А я думал, ты все-таки больше художник, – быстро глотая суп, сказал Антуан.

– Приготовление пищи и написание картин – два очень похожих вида искусства, каждое действие наполнено интенцией и страстью, – пафосно заговорила девушка. – Оба процесса требуют особой чувствительности к материалу, будь то овощи и специи или краски и холст, и оба способны преобразить обыденное в экстраординарное. Можешь спокойно съесть всё, – великодушно разрешила она.

– Все? – Антуан заглянул в темную глубь термоса, играющую отражением жидкости на зеркальных стенках. – Здесь слишком много, – запротестовал он, решительно отодвигая от себя термос и плотно закручивая крышку. – При всем восхищении, столько страсти в меня не влезет.

– Лузер, – Мика не скрывала разочарования.

– А ты не умеешь готовить.

– Точно лузер! – Лицо ее вспыхнуло злобой. – У тебя… – Она прищурилась, подыскивая слова. – У тебя даже девушка, которая не умеет готовить. – Щеки ее пылали.

– Ничего, справимся. Этот ее недостаток я как-нибудь переживу. – Антуан смотрел, как меняется выражение лица Микаэлы, и мучительно вспоминал то ускользающее нечто, которое вот-вот выплывет и прольёт свет на тайну слова «Дочь», выделенного им в дневнике.

Микаэла резко отвернулась и положила ладонь на широкий подоконник. Антуан подошел к ней сзади и нежно взял за плечи.

– Не сердись, – виновато сказал он. – Я действительно не был голоден.

Она не отвечала. Ее молчание действовало на Антуана угнетающе. Он заглянул ей в лицо и не поверил своим глазам. Уголки ее рта подпрыгивали, глаза искрились. Поймав его взгляд, она расхохоталась, звонко и беззаботно.

– Что, что? – недоумевал Антуан.

– Да ничего, – хохотала она. – Кроме того, что я действительно горе-повар.

Антуан облегченно выдохнул.

– Ты самый лучший повар, – ласково сказал он, целуя ее в висок. – По крайней мере, я лучше никого не знаю. – Смотри, – он ткнул пальцем в стекло, – видишь, вон твои окна. Вечерами они ярко горят, и я вижу тебя.

Она помолчала, поджав губы.

– Мой дом похож на четырёхъярусный сэндвич.

Антуан посмотрел на нижний этаж, где висела вывеска «Булочная», и согласился.

– Ну, а остальные этажи это что?

– На первом – масло. Семья Свантенсонов, они его просто обожают. На втором – копченая колбаса. Диксоны, похоже, только ее и едят. У Фоков – сыр.

– Они его любят? – Антуан удивился Микиным познаниям о вкусах соседей.

– Не знаю. Но они такие крысы, он у них точно найдется. И еще тетя говорила, что у них вся квартира пропахла плесенью.

Антуан отчетливо представил Фоков. И брезгливо дернул плечами.

– Ну и Эгершельды, – продолжала Мика. – У них только салатный лист. Они вегетарианцы.

– А как же мансарда? Там, наверное, тоже кто-то живет?

– Корнелл-младший, по прозвищу Кетчуп.

– Откуда такое прозвище? – Антуан недоумённо вскинул брови.

– По наследству. Когда-то здесь жили его родители. И папу его, из-за того, что он все время краснел, прозвали «Помидор». Из сына получился «Кетчуп».

Антуан прыснул.

– А вот я с соседями не знаком, хоть и живу здесь всю жизнь.

– Странно, вы ведь наверняка часто сталкиваетесь. Тебе никогда не хотелось узнать, кто эти люди?

Антуан вспомнил о Лексусе, невольно поморщился и отрезал:

– Нет. И вряд ли захочется.

– Интереснее наблюдать за ними из глазка, – многозначительно сказала Микаэла.

Антуан густо покраснел.

– Ты неправильно поняла. Есть здесь один ненормальный. Считает себя музыкантом и сочиняет разную муть. Но это еще полбеды. Хуже всего то, что он любит ночами исполнять это на весь дом. В эти минуты я готов его прибить.

– Соседолюбие из списка твоих достоинств вычеркнуто, – хихикнула Микаэла.

Антуан наклонил голову и вдохнул аромат её волос. От них пахло свежестью, как будто он опустил лицо в только что выпавший снег.

– Я сегодня поймал себя на мысли о Сигрид Йертен. – Антуан достал из шкафа упаковку кофе в зернах. – Будешь?

Микаэла кивнула.

– Я же тебе говорила, что у нее особенные работы. Проникновенные.

– Да нет, – перебил Антуан, – мне стало интересно, как психическое расстройство повлияло на ее творчество? – Микаэла изумленно уставилась на Антуана. – Насколько безумным надо быть, чтобы преуспеть в искусстве? – Он нажал на кнопку кофемашины, и та зажужжала на всю кухню. – Ты говорила, эта художница была ученицей Матисса. Неужели он не видел ее странности?

– У Анри тоже были проблемы. Он страдал от депрессии и бессонницы, иногда рыдал во сне и просыпался с воплями. Однажды без всякой причины у него появился страх ослепнуть. Он даже научился играть на скрипке, чтобы зарабатывать себе на жизнь уличным музыкантом, когда потеряет зрение. – Микаэла задумчиво посмотрела в окно. – У Сигрид Йертен другое – у ей просто не хватало сил быть всем и сразу: художницей, матерью, женой. Это изматывало ее. Пока муж ездил по выставкам, она оставалась одна с ребенком и своими картинами. Холсты становились все более эмоциональными, в них отражалась ее внутренняя борьба. – Антуан внимательно слушал. – В тридцать втором она не выдержала. Начала лечиться в психиатрической клинике. Хотя именно тогда она создала множество работ, переосмысливая свои прежние картины. Даже успела провести ретроспективу в Стокгольмской академии. А потом развод, больница и смерть после лоботомии.

Антуан поставил на стол чашки с свежесваренным кофе и пачку печенья.

– Ван Гог, Матисс, Сигрид Йертен… Интересная тема для исследования, – пробубнил он себе под нос. – Извини, Мика, я все о своем да о своем.

– Обычное дело. – Микаэла насыпала сахар в чашку. – Моя знакомая нутрициолог по натюрмортам изучала рацион художников-импрессионистов. Потому что среди них нет толстяков. А моя мама, дизайнер интерьеров, ходила на выставки подсмотреть готовые палитры для оформления помещений. В искусстве каждый находит свою тему. То, что ему ближе всего. А вообще, каждое творение, картина, скульптура, книга, всё что угодно в самой глубине своей сути – автопортрет.

– Ну не знаю… – Антуан с сомнением посмотрел на Микаэлу. – Глядя на твои картины, тебя в них не узнать. Они, конечно, оригинальные, но схожести мало, то есть совсем нет. И кстати, почему ты изображаешь людей с закрытыми глазами?

– Только спящие лица бывают настоящими, – пояснила художница. – В бодрствовании лицо искажается эмоциями, памятью и притворством.

– Ты – как мой брат, – усмехнулся Антуан. – Он тоже считает, что мы все не настоящие, носим маски, изображая кого-то. Он призывает человечество быть самим собой, чтобы стать действительно свободным.

– Быть собой – пожалуй, одна из самых нежизнеспособных идей, – возразила Микаэла. – Люди переоценивают уникальность собственной личности. Я стараюсь не воспринимать себя слишком серьезно. Если разобраться, я всего лишь набор отражений в зеркалах людских глаз, просто коллекция ролей и масок. Так какую же из них мне назвать «собой»? Дочь, племянницу, художника, инвалида или, быть может, ту субстанцию, что остается в одиночестве? Как говорит мой психолог, мы обретаем собственную идентификацию исключительно при взаимодействии. А если все они – мама, тетя, врачи— соберутся вместе, в кого тогда превратится мой образ? – Антуан молчал. – В универсальный социальный лик, где соблюдены какие-то нормы? Кстати, «быть действительно свободным» – тоже сомнительный тезис. Это вообще как? – Она задумалась. У нее сделалось такое выражение лица, будто она решала в уме сложную задачу. – И что делать с этой свободой? – спросила она скорее саму себя.

– Можно выбрать не зависеть ни от кого, – предложил Антуан.

– Не зависеть ни от кого – значит, беспросветно зависеть от себя. А еще это означает одиночество. Кстати, самая страшная пытка – одиночная камера. Но ты прав, у нас есть право выбора, и это величайший дар. Мой психолог утверждает, что главное не отказываться от этого права.

– Ты часто ходишь к психологу?

– Она сама ко мне приходит. Раз в неделю. Сегодня как раз такой день. Так что я скоро пойду.

– А что еще она говорит?

– Задает разные вопросы, я отвечаю, потом мы обсуждаем мои ответы. Через них и я, и она лучше узнаем меня и мое состояние в данный момент.

– Интересно.

– Очень. Хочешь, попробуем?

Антуан замялся.

– Да ладно, давай, – она хлопнула его по плечу. – Представь, что тебе дали конверт, внутри которого написано, когда ты умрешь. Ты бы его открыл?

– Ни за что, – замахал руками Антуан.

– Я тоже отказалась.

– И что это означает?

– Это показывает, как человек относится к жизни и насколько ему свойственен фатализм. Мы с тобой фаталисты. Или вот еще… Есть ли что-то, что ты делаешь не так, как все люди?

– Всё, – Антуан засмеялся. – Мне вообще кажется, что я – не как все.

– Значит, ты очень креативный, – пояснила Мика.

– Ну конечно, – иронично согласился он.

– Еще вопрос. Ты бы подружился с самим собой?

– Без раздумий.

– Ого, у тебя очень завышена самооценка.

– А ты бы что, не подружилась?

– Ни за что! – отрезала Микаэла, будто ничего естественнее и быть не могло.

– Отчего же? – Антуан приподнял бровь.

– Ты не будешь смеяться, если я расскажу?

– Я подумаю.

– Ну ладно, слушай. Я как-то попыталась сходить на свидание с собой. – Её голос звучал немного смущенно. – Боже, это было худшее свидание в жизни! Такая капризная. Там не садись, туда не ходи. И жадина такая. Зажала денег на плюшку и кофе. Слишком дорого ей показалось. Ещё ворчала всю дорогу, что коляска на брусчатке трясётся. Все понять не могла, почему мы вообще в коляске едем. С головой у нее конкретные проблемы. Не поговорить нормально, не посоветоваться. Это было наше первое и последнее свидание.

Антуан захохотал.

– Прости, прости, но это очень смешно, – он тщетно пытался успокоиться.

– Мне так хорошо, – неожиданно сказала Мика.

Антуан мгновенно посерьёзнел и в растерянности уставился на девушку. В её глазах мерцали отблески желтого света, заливавшего квартиру. От Мики исходило такое нежное тепло и близость, что у Антуана защемило сердце. Его руки мелко задрожали. А что, собственно, произошло, он не мог сообразить. Она произнесла всего три слова. Но как! Он вдруг понял, как много значит для другого человека. И кому-то хорошо только от того, что он рядом.

Антуан придвинулся ближе к Мике и коснулся коленом ее колена. Руки перестали дрожать, сердце забилось тише. Они сидели рядом, расслабленные, умиротворённые и очень счастливые. «И ведь, действительно, как хорошо, – думал Антуан, – так просто сидеть на кухне. Лицом к лицу, коленка к коленке. Так можно жить».

Антуан

Ночью лютовала метель. Сгибала деревья и засыпала всё вокруг снегом. Ветер яростно бился в стекла, грозя разнести их вдребезги. Антуану казалось, что до утра ничего не уцелеет. Природа словно отражала его внутреннее состояние – такой же хаос бушевал и в его мыслях.

Однако утром он обнаружил, что все осталось на своих местах и в окна заглядывает яркое солнце. Снежинки медленно падали, кружась в размеренном танце.

Антуан принял душ и отправился на кухню готовить завтрак. После вчерашнего разговора с Микаэлой пришло твердое решение выкинуть из головы навязчивые мысли о поджидающей повсюду опасности и сосредоточиться на своем исследовании.

Доставая свежий хлеб для тостов, Антуан вспомнил, с какой особой заботой Мика относится к еде. Часами колдует на кухне, создавая что-то, может, не самое вкусное, но обязательно красивое, раскладывает по тарелкам нарезанные фрукты и ягоды, как художник, выстраивающий композицию натюрморта. «Любопытно», – отметил про себя Антуан, вспоминая недавно прочитанное исследование о том, что около девяноста процентов серотонина вырабатывается именно в кишечнике. Возможно, интуитивно Мика давно поняла то, что подтверждают последние исследования: состав микробиома кишечника напрямую влияет на работу нейромедиаторов, регулирующих наше настроение и когнитивные функции. Антуан усмехнулся – кто бы мог подумать, что её кулинарные эксперименты имеют такое серьезное научное обоснование.

Аромат свежезаваренного крепкого кофе наполнил кухню уютом спокойного утра. Антуан неспешно намазал малиновый джем на теплый тост, поджаренный до золотистой корочки. Давно простой завтрак не доставлял ему такого удовольствия.

Через полчаса, застегивая пальто в прихожей, Антуан бросил взгляд в окно. Снежинки уже не кружились безмятежно. Ветер снова набирал силу. Антуан вздохнул, нащупал в кармане флешку и, поправив шарф, вышел из квартиры.