– Всё-таки круто у нас получилось, – с видом победителя заявила Фрейя. – И это всё твой «лук». – Лексус хотел возразить, но не успел. Она внезапно завизжала и запрыгала на месте. – Сорок две тысячи! Сорок две тысячи! – вопила она, сбив кружку со стола. Хрупкий фарфор разлетелся мелкими осколками. – Ой, прости. У тебя в комнате совершенно нет места, зато есть уже сорок две тысячи подписчиков. – Фрейя пустилась в пляс. – Просто зашибись!

Лексус впал в ступор. Слишком много потрясений для одного дня.

***

Алекс принимал холодный душ, когда телефон разразился заполошной трелью. Выключив воду, Алекс наспех обернул бедра полотенцем и помчался в комнату, оставляя за собой дорожку мокрых следов.

– Надеюсь, я не вытащила тебя из постели? – голос Лолы выдавал её надежду именно на такое развитие событий. – У меня скоро встреча, хотела успеть поймать тебя до неё.

Алекс потянулся к бутылке с водой «Evian», и ногтем большого пальца сковырнул откидную крышку.

– Алекс? Ты здесь?

– Конечно, – ответил он, делая жадный глоток.

– Слушай, насчет вчерашнего… Из-за Пегги… – Лола явно напряглась.

– Да брось ты. Это было целых двенадцать часов назад.

– Точно не злишься?

Алекс рассмеялся.

– И как она тебе? – спросила Лола уже спокойнее.

– Скажем так, спонтанная особа. Вы с ней – как день и ночь. Ты, например, не такая… рациональная.

– Да, я другой формации – это правда. – Пегги порой чересчур… откровенна. Не всем это по душе.

– Иногда за откровенностью прячется обычное хамство.

– Нет, просто она живет в режиме «всё пофиг». Режет первое, что в голову взбредет.

– Это точно. Круглая пофигистка, одна сплошная окружность.

Лола расхохоталась:

– Это всё стресс. Заедает неприятности булками.

– Если продолжит в том же духе, неприятностей только прибавится. Ладно, забудем о ней. Как ты сама? Каково это – быть хозяйкой галереи?

– Учусь быть снобом в искусстве. Кстати, ты очень понравился Пегги. Говорит, мы с тобой идеальная пара. Она заметила в нас что-то общее – неприступность, даже надменность. – Лола хохотнула. – Правда, добавила, что ты сразу обезоруживаешь человека своей улыбкой, и это поначалу сбивает с толку. Кажется, будто ты весь нараспашку. А на деле – никого к себе не подпускаешь. Никто не знает тебя настоящего. – В трубке повисла тишина. – Алекс? Я не слышу.

– А я молчу.

– Так что, сходишь завтра с Пегги в чайную? – вкрадчиво поинтересовалась она.

– Ни за что.

– Ей правда паршиво, Алекс. Так хочется ей помочь. Я никогда ничего у тебя не просила.

– Ей уже ничем не поможешь, – отрезал Алекс.

– Поможешь! И только ты можешь это сделать. Её Пьер – жуткий собственник, он точно вздрючится от того, что его подружка так быстро нашла замену. Да еще такую!

– Ло, какую замену? Нет у нее никого, и это очень быстро выяснится.

– Неужели тебе трудно? Она больше не будет тебя доставать и действовать на нервы.

– Да мне всё равно. Я уже перевернул эту страницу.

– Неужели тебе её не жалко? Неужели ты вообще ничего не чувствуешь, Алекс?

– Напротив. Сейчас, например, я чувствую себя очень мокрым. Я выскочил из душа на твой зов любви.

– Ох, ты невыносим! – рассмеялась Лола. – Алекс, прошу, в последний раз. Если не выгорит, клянусь, больше даже не заикнусь.

Алекс уставился в одну точку.

– Подумаю, – сухо пообещал он, надеясь на окончание разговора.

– Спасибо любимый, – замурлыкала Лола . – Кстати, Нолан. Он узнал, что я в Лондоне и прилетел сюда. Мне приходится всячески от него прятаться. – Алекс тяжело вздохнул. – Ревнуешь?

– Нет, размышляю. Жаль, что ты не его попросила изобразить кавалера для Пегги. Сейчас бы все были при деле.

Лола снова рассмеялась.

– Обожаю тебя, – прошептала она и отключилась.

***

«Ежедневно каждый ученый снова и снова задает себе терзающий его вопрос, действительно ли объяснение, которое он дает какому-то явлению, отражает суть происходящего», – Антуан перечитывал эту строчку, и она отзывалась в душе смутной тревогой. У Газзаниги был дар попадать в точку простыми словами. «Действительно ли объяснение отражает суть…» – эта мысль не отпускала.

Антуан посмотрел на часы: «Без четверти семь, не может быть! Когда только успело пролететь время?» Он захлопнул книгу и быстро набрал в гугл-картах адрес Музея современного искусства. Компьютер указал кратчайший путь. Восемь минут. Антуан еще раз посмотрел на часы. – Успею! – прошептал он, поднимаясь со стула и одновременно закрывая окно на компьютере. Неожиданно на экране загорелась яркая реклама: «Вам так же может понравиться это». Ниже пестрело фото разноцветных медиаторов различных форм и названий.

– Акулий зуб, Коготь, Пуля, – прочитал Антуан. – Почему мне это должно понравиться? – недоумевал он, поправляя очки на носу. – Такая реклама, как правило, выскакивает, когда пользователь хоть раз искал подобный товар в строке запросов.

У Антуана обычно выскакивают ссылки на труды нейробиологов или объявления о скидках на корм для крыс. При чем тут медиаторы? «Медиаторы для гитары, где-то я их недавно видел», – напряжённо вспоминал он.

Антуан заметил Микаэлу сразу, как только вошел в музей. Она оживлено беседовала с элегантно одетой женщиной средних лет, поглядывая в сторону входа. При виде Антуана лицо Мики просияло. Она заторопилась ему навстречу, оставив собеседницу. Глаза девушки улыбались, и ее радостное возбуждение передалось Антуану. Резиновые шины легко шелестели по паркету, Микаэла, ловко лавируя среди публики, стремительно приближалась.

– Ты что так долго, я уже решила, что ты передумал, – мягко упрекнула она.

– Что ты! Разве я могу упустить возможность сходить в музей, в котором последний раз был… – Он на мгновенье задумался. – Никогда. А знаешь, сколько раз хотел сходить сюда? – Он снова сделал вид что задумался. – Ни разу.

Мика залилась смехом.

– Дай себе шанс. Может, тебе понравится.

– Мне уже нравится, – искренне ответил Антуан, глядя в горящие глаза девушки.

Подошла женщина, с которой разговаривала Мика.

– Эта моя тетя, – представила незнакомку Микаэла. – Я говорила тебе о ней.

– Добрый вечер, – отозвался Антуан.

Женщина кивнула, изобразив безрадостную улыбку.

– Ну, мне пора, – обратилась она к Микаэле. – Надеюсь, твой натурщик тебя проводит до дому. – Она пошла к входной двери, так больше и не взглянув на Антуана.

– Натурщик? – удивился Антуан.

– Ага, я сказала, что буду тебя рисовать.

– Где? Здесь?

– Ну не прям здесь. Здесь я покажу тебе, как именно буду тебя рисовать. – Антуан недоуменно приподнял бровь. – В каком образе, стиле. Какая разница, что я сказала. Я всего и не помню уже.

– Ты оказывается еще и вруша.

– А то! На этом и сижу. – Микаэла засмеялась, Антуан прыснул, глядя на неё. – Сегодня в музее очень много людей. – Она махнула рукой в сторону соседнего зала, откуда доносился гул голосов. – Это все из-за Кусамы. Народ любит фотографироваться с ее тыквами.

– Кусама? – переспросил Антуан.

– Яёи Кусама. Японская художница… Удивительная история. – Мика понизила голос. – Она с детства видела мир в точках и узорах. Эти видения – повсюду в её работах. И знаешь что? Она уже лет сорок живет в психушке. Сама туда ушла. Говорит, там ей лучше работается. Но мы туда не пойдем, если ты не против.

– Куда, в психушку? – Антуан снова приподнял бровь. – Мика фыркнула. – На выставку Кусамы. Начнем с Сигрид Йертен, ученицы Матисса.

– Как скажешь, – пожал плечами Антуан. Ему ни то ни другое имя ни о чем не говорило.

Он покатил коляску по длинному коридору.

– Вот! – с гордостью сообщила Мика в просторном зале. – Это ее работа «Вид из окна». Узнаёшь? – Антуан посмотрел на полотно и кивнул. Трудно было не узнать Стокгольм по нарисованной колокольне церкви Риддерсхольмен. – Мне ее работы очень нравятся. В своих картинах Йертен использовала контрастные цветовые поля и упрощённые контуры. Она стремилась найти формы и цвета, которыми можно передать эмоции. И у нее получилось. Ведь глядя на эту картину, видишь столько любви художницы к этому городу. Она передала ее через цвет! – с восхищением тараторила Мика.

Антуан молчал, таращась во все глаза на творение художницы и стараясь уловить эту невидимую любовь. Ему, несмотря на яркие краски, картина казалась мрачной и даже тяжелой. Не было в ней ни изящества линий, ни игры света. Но он не мог не согласиться, что картина вызывала эмоции, хоть и отличные от восторженного восхищения Микаэлы.

– Ты знаешь, – зашептала Мика, – в тридцатые годы Йертен поставили диагноз «шизофрения» и положили в психиатрическую больницу Бекомберга, здесь, у нас. Когда состояние художницы улучшалось, она работала как одержимая, старалась выразить в картинах переполняющие её чувства. Некоторые ее картины наводят ужас, а другие излучают тепло и гармонию.

– М-да, кажется, психически здоровых людей в нашем мире становится все меньше и меньше. И однажды, наверно…

– Их вообще нет, – перебила Микаэла, перемещаясь к другому полотну. – Они кажутся нам здоровыми только потому, что мы плохо их знаем. Статистика здравомыслия такова, что каждый третий страдает той или иной формой психического заболевания. Подумай о двух своих лучших друзьях. Если с ними все в порядке, то третий – это ты. – Она захихикала. – Мы все со своим приветом. – Кстати, это Пикассо! – показала она на висящий перед ними портрет женщины. – Картина называется «Женщина с черными глазами». Дора Маар. Слышал о такой?

– Не думаю, – Антуан невольно поёжился под пристальным взглядом женщины с портрета.

– Она познакомилась с Пикассо в кафе «Де Маго». Сидела одна за столиком. Положила ладонь на деревянную столешницу и методично втыкала нож между растопыренными пальцами. Иногда промахивалась и ранила себя до крови. Намеренно – только чтобы привлечь внимание художника, который был старше её почти на тридцать лет! – Микаэла покачала головой. – Он обожал ее, но временами изменял. А потом и вовсе променял на молоденькую девушку. У Доры тогда случился нервный срыв. Ее даже лечили электрошоком. Не помогло. Она еще долго писала ему, ее записки сохранились. В одной из них говорится: «Как художник, вы можете быть выдающимся, но с моральной точки зрения ничего не стоите».

– Неудивительно, – пробормотал Антуан. – Обиженная дама. Что тут скажешь! —Антуан не представлял, что вообще Пикассо мог найти в Доре Маар. Пронзительный, почти безумный взгляд с портрета пробирал до костей.

Представленное в соседнем зале минималистическое искусство показалось Антуану таблеткой от фобий, депрессий, стрессов и от мыслей вообще. Черный квадрат, белый, желтый, бело-черный. Здесь можно было не о чем не думать. Хотя думать ни о чем куда сложней, чем думать о чем-то. И Антуан подумал о хрустящей дымящейся пицце.

Далее шли работы, похожие на рисунки детей младшего возраста. Их ручки слабо держат кисть, и та выводит что попало. Антуан никогда не умел рисовать, но его детские каляки-маляки казались ему эстетичнее этих творений.

– Это что, тоже шедевры? – скептически спросил он.

Мика неуверенно пожала плечами.

– Никогда не знаешь заранее, – она нахмурила лоб. Ты когда-нибудь слышал о французском художнике Пьере Брассо? – Антуан покачал головой. – Он стал знаменитым в тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году, когда шведская публика познакомилась с его творчеством. О нем говорили: «Пьер – художник, выступающий с деликатностью балетного танцора». А потом мир узнал, что никакого художника Брассо нет, а картины за него малевал шимпанзе по имени Питер.

– Ты шутишь? – усомнился Антуан.

– Вовсе нет! Только никто в это не поверил. Картины Брассо, то есть обезьяны, казались всем поистине выдающимися. – Антуан громко рассмеялся. – Тише, здесь нельзя шуметь, – хихикая в рукав, предупредила Мика. – Но это обнадеживает. Значит, у меня все шансы на успех. Очень надеюсь, что пишу я не хуже шимпанзе. Главное, чтобы меня заметили.

– Это точно, – подтвердил Антуан, – твои работы, я бы сказал, даже немного лучше.

Мика оживленно закивала.

– Вот и я так думаю. Еду сейчас по залам и представляю, как повсюду висят мои работы. И в том зале, и в этом, рядом с Пикассо и Уорхолом. Посетители смотрят на них, охают и ахают. Думают: «Это же какой талант!» Спрашивают друг друга: «Кто, кто этот художник?» А я смотрю на них такая – известная и неизвестная – и улыбаюсь. – Глаза девушки светились, на щеках выступил румянец, прядка белокурых волос упала на лицо. – Анте у меня же есть талант? – еле слышно спросила она.

– Да! – услышал Антуан собственный голос.

Она положила его руку на свое запястье.

– Чувствуешь? У меня мурашки по всему телу пробежали. Все – как по правде. – выдохнула она.

– Это потому, что мозг одинаково воспринимает реальное и воображаемое. – серьезно сказал Антуан, по привычке поправляя очки. – Мы изначально реагируем на любое действие или фразу, не разделяя на правду и ложь.

– Это как? – не поняла Мика.

– Ну, например, если футболиста поместить в томограф и попросить представить удар по воротам, мозг покажет удар. Это доказанный факт. Мозгу все равно, имеет он дело с реальным миром или с тем, что вспоминает и о чем думает. Твой мозг сейчас решил, что ты знаменита, вот мурашки и появились.

– Ничего себе… – удивилась она. – Но я в это верю. Иногда сижу дома, ничего не делаю. А потом чувствую усталость. Вот с чего, спрашивается? Всё потому, что внутри себя я то бегаю, то танцую, то люстру мою. Для мозга, видимо, это энергозатратно.

– Именно так, – подтвердил Антуан. Мозг вообще живет своей жизнью. Если честно, мы мало что контролируем. Я как раз об этом сегодня читал. Восемьдесят процентов работы мозга мы не осознаем вообще. Он управляет организмом помимо нашего сознания. Хватает ли кальция в костях, каков уровень сахара? Если мы обеспокоены – мозг посылает успокоительный сигнал.