– Да ну его, это завтрашнее выступление, – неожиданно махнула рукой Фрейя. Она будто все это время подслушивала мысли Лексуса. – Там все равно будут только пропойцы, – презрительно фыркнула она.

Лексус не ответил. Он знал, что если его заметят эти «пропойцы», то вся остальная публика окажется у него в кармане.

Субботним вечером разгорячённая публика битком забила бар «Gamla Krogen». За длинным столом, состоящим из четырех сдвинутых столиков, изрядно подвыпившая компания парней и девушек праздновала день рождения толстяка с красным поросячьим лицом. Одетые в одинаковые жёлтые футболки с эмблемой шведской сборной по хоккею, они поочерёдно выкрикивали тосты, на спор заливали в себя пиво кружками и раскатисто ржали. Возле бара толпились в ожидании места опоздавшие, да так, что яблоку негде было упасть.

«Вот оно, – возбужденно думал Лексус. – Публика – это то, чего так мне не хватало». Он стоял в свете софитов, босой, в белых джинсах и белой льняной рубашке с большим отложным воротником на индийский манер. Три расстегнутые пуговицы открывали грудь, по которой уже стекали первые капли пота.

Пульс учащался с каждой песней. Софиты плавили время, превращая минуты в мгновения. Электричество музыки протекало сквозь пальцы Лексуса на струнах гитары в зал и обратно. Первые три песни – как глубокий вдох, неторопливое накопление энергии. Грубоватые деревянные доски сцены покалывали босые ступни, но это только обостряло чувства.

В ожидании триумфа Лексус чувствовал такой острый прилив любви к пришедшим в бар, что у него перехватило дыхание. Ему казалось, будто все они пришли сюда не выпить, а послушать неподражаемый голос музыканта и восхититься его талантом. А пока и он сам, и они разогревались в предвкушении чуда.

Шестая, седьмая песня. Рубашка насквозь промокла от пота, воротник измялся. Язык прилипал к нёбу после каждого куплета. В углу бара официант уронил поднос, но дребезг металла перекрылся рёвом музыки. Взгляд Лексуса скользил по лицам, ища отклика, жаждая признания. Публика выглядела как море в штиль: плотной и непрозрачной. И только к девятой песне Лексус понял: что-то не так. От зала исходило равнодушие, пустое, холодное и шумное.

Бар галдел. Посетители смеялись, громко разговаривали, стараясь перекричать Лексуса. Смотрели сквозь него. Сердцевиной веселья стала компания пьяных «хоккеистов», а он словно сидел на скамейке запасных.

«Индийская страсть» была задумана кульминацией вечера и стояла под номером «10». Последней. Остальные песни неожиданно быстро закончились, и подошло время триумфального финала программы. Лексус мысленно воззвал ко всем богам на свете, поднял голову выше и, улыбнувшись мальчишеской улыбкой, заговорил в микрофон:

– В этот суперский субботний вечер я приготовил вам подарок. Свою новую песню, которую еще никто не слышал. Уверен, вы ее оцените. – Никто на него даже не посмотрел. – Начнем? Готовы? – бодро спросил он, чувствуя, что не может завладеть вниманием зала.

Посетители в упор не замечали Лексуса. Слишком много в их жизни случалось субботних вечеров, когда приходилось слушать бездарных, посредственных музыкантов.

«Ну ладно», – зло подумал Лексус. Отступать было некуда. «Начнем», – повторил он сам себе и ударил по струнам.

Оглушительные звуки заполнили зал. Лексус запел.

– Ритм крови – свобода! – Слова вибрировали в каждой клетке тела, рвались наружу, как крик индийских улиц, сильно и чисто звенели в прокуренном сумраке бара.

Стук стаканов. Гул. Гам. Всем было откровенно наплевать. Это не публика, это те самые пропойцы. У Лексуса пересохло в горле, стало трудно произносить слова. Вдох. Надрыв.

– Ритм крови – свобода! – повторял Лексус упрямо, как заклинание древних бунтарей. Удар. Пауза. Выдох.

Боковым зрением Лексус увидел Фрейю. Она стояла с бокалом в гуще людей и растерянно раскачивалась под музыку. Рядом околачивался бармен Эрик.

Чувство стыда нахлынуло на Лексуса. Фрейя так долго готовилась к этому дню. А Эрик позволил ему репетировать у себя в баре. Лексус хотел провалиться сквозь землю. Он в отчаянии продолжал петь, желая, чтобы всё побыстрее закончилось, и можно было убежать и никогда не возвращаться. «Господи, какой позор, как тогда… С Олафом…»

Вдруг молодой парень в глубине бара залез на столик и начал танцевать, подпевая. Его соседи одобрительно загорланили и тоже стали пританцовывать. Их настроение перекинулось на соседние столики. Вскоре весь зал уже бурно шевелился и громко пел вместе с Лексусом.

– Ритм крови – свобода! – хором, как боевой клич, выкрикивала компания в жёлтых футболках, вытягивая в сторону сцены руки с пивными кружками.

Песня – жаркая, стремительная – разнеслась и заполыхала, унося с собой и горечь неприятия, и холод равнодушия. И люди ее слышали. Они ее пели! Эти самые пропойцы, которых еще минуту назад не интересовало ничего, кроме самих себя. У него получилось, он сумел зажечь их сердца! Зал восхищенно вопил, аплодировал, а под конец публика чуть не разнесла все заведение.

«Вот оно!» – затаив дыхание, думал Лексус. Нет, не публика и не фанаты. Мечта! Он стоял в свете софитов, взмыленный, босой и бесконечно счастливый. Мечта Лексуса наконец сбылась.

***

И снова тот самый сон. Бульвар. Мороз. Вивальди в ушах, снег валит хлопьями. А вот и она – витрина, и в ней… Человек без лица. Внутри поднимается леденящий ужас… Антуан усилием воли заставил себя проснуться.

Над головой нависал белый угрюмый потолок. Ветер барабанил в окна невидимыми кулаками. Антуан тяжело вздохнул.

– Сколько это будет продолжаться? – удрученно подумал он. – Бесконечный кошмар. И никак от него не отделаться.

Психологические техники ван Херша не помогали, как, впрочем, и все другие методы.

– А что, собственно, меня так пугает? – рассуждал Антуан, глядя в потолок. – Красивый бульвар, приятная музыка. Подумаешь – не вижу своего лица. Я с детства плохо вижу. Это явно связано с неприятностями в институте. Я стал параноиком… И шарахаюсь от собственной тени.

Он нашёл ещё несколько доводов в пользу своей чрезмерной тревожности и тяжело вздохнул. Убедить себя в безобидности сна не получалось. Нарастало предчувствие неминуемой беды.

Спустя час Антуан выехал из подземной парковки и направился в институт. Разразившаяся ночная гроза над городом перешла в нудный дождь, неприятный и беспросветный. Густой туман плотно прилипал к лобовому стеклу.

– Надо же, и погода выдалась под стать моему настроению.

Антуан свернул направо и через пару минут оказался на Регерингсгатан. Возле номера девятнадцатого замедлил ход. На стеклянном здании черными неброскими буквами читалась надпись: «Spotify». Там располагался головной офис компании. Антуан с любопытством вглядываясь внутрь, но ничего не увидел, кроме расплывчатых теней за потоками воды на стёклах.

Эк и Лоренстон – революционеры музыкальной индустрии. Создатели приложения Spotify, в котором можно было легально слушать музыку, аудиокниги и подкасты, не скачивая их на устройство. Это стало началом конца традиционной индустрии звукозаписи. Хорошее качество звука, прекрасная скорость, огромная фонотека, фильтры и то, что до этого не делал ни один сервис – персональные подборки, которые Spotify предлагал слушателям, анализируя их предпочтения.

«А ведь все началось с идеи, – размышлял Антуан. – Именно с нее. Два совершенно разных человека, одержимых одной идеей, воплотили ее в жизнь. А им ведь тоже было нелегко. У них хватило духа и терпения». Антуана словно озарило. Терпение! Вот чего ему не хватает. «Я все время куда-то спешу. Несусь сломя голову. А это не есть хорошо. Как там, в пословице? " Таракан, что бежит, в суп попадёт.". – От мысли о таракане Антуан зябко поежился. – Нет, не то. – Он принялся перебирать в памяти поговорки. – Медленно— это быстро, – вспомнил он. – Вот, точно». Надо успокоиться, и все обязательно получится. Как у Эк и Лоренстона, Рентгена, Флеминга и многих других.

Припарковав машину на месте для сотрудников, Антуан открыл дверцу и почувствовал в кармане вибрацию мобильного телефона.

– Алло, – ответил Антуан. Молчание. – Я слушаю. – Слышалось лишь тяжелое дыхание. Неприятный холодок пробежал по спине. – Ну вот, опять эта тревога. Нет, ерунда, – быстро взяв себя в руки, прошептал Антуан. – Наверно не туда попали.

Выйдя из машины, он включил сигнализацию и направился к институту.

– У герра Петерсона процент кислорода в крови – 94, не нравится мне это, – услышал Антуан голос дежурного врача, обращавшегося к своему коллеге.

– Бывает, – отозвался тот. – Один процент ниже нормы, не беда.

– Ну, не знаю, – озадаченно продолжал доктор. – Если бы наша ДНК отличалась на один процент от нормы, мы сейчас были бы шимпанзе.

– Ему восемьдесят семь. Дарвин сказал бы: «Пусть умрет». Но если тебя это так беспокоит, дай распоряжение, чтобы ему надели кислородную маску, – посоветовал второй врач.

Антуан сидел в ординаторской, слушая докторов, и листал историю болезни недавно поступившего пациента с опухолью мозга. Классическая картина. Пациента готовят к операции. Она запланирована на понедельник. То есть через два дня. Нет, за два дня Антуан не успеет ему помочь. Нужен тяжелобольной пациент, но где его взять? Удивительно, но во всей огромной клинике нет подходящего больного.

Антуан вышел из ординаторской и, проходя мимо одной из палат, услышал из открытой двери истошный крик. Антуан вбежал внутрь и увидел бледное скорченное лицо старика.

– Что случилось? Вам плохо?

– Судно, подайте судно, – с трудом выдавил больной.

Антуан вытащил посудину из-под кровати и помог измученному старику справить нужду.

– Слава Богу! – выдохнул старик. – Думал, не удержусь.

– У вас вот тут есть кнопка, – Антуан указал на висящее над кроватью устройство. – Нажмите на нее, и к вам сразу же придут.

– Сынок, я уже второй час жму на эту чертову кнопку!

– Странно… – Антуан осмотрел устройство. – Может, сломалась. Давайте так: вы нажимайте, а я пойду на сестринский пост и проверю, работает ли сигнал.

Старик крякнул, кивая головой, и морщинистым пальцем надавил на кнопку. Антуан вышел в коридор и услышал знакомый сигнал. Значит, система исправна. На посту сидел медбрат Линус Йохонсон. Он увлеченно смотрел на смартфоне хоккейный матч.

– Ты что, обалдел? – возмущенно спросил Антуан. Йохонсон вытащил из уха наушник и удивленно поднял глаза. – Ты что делаешь? Пациенты до тебя не могут достучаться.

Медбрат глянул на дисплей.

– Опять триста двадцать пятый, – пробубнил он. – Этот крендель достал уже. Если идти у него на поводу, он будет гонять тебя двадцать четыре на семь.

– Ты в своем уме? В палатах тяжелобольные. Этот мужчина чуть не обмочился. А ты тут развлекаешься. – Антуан старался подавить поднимающийся гнев.

– Я ему предложил надеть памперс. Но он отказался. – Демонстрируя полное равнодушие, медбрат боковым зрением продолжал следить за игрой.

– Ты! Ты как себя ведешь? – хватая воздух ртом, выкрикнул Антуан. – Это халатность, преступление!

– Преступление? – Лицо медбрата расплылось в нехорошей улыбке. – Кто бы говорил. – Йохонсон встал из-за стойки и вплотную подошел к Антуану. – Ты сам-то что тут околачиваешься? – От медбрата пахло недавно выкуренным табаком.

Кровь прилила к лицу Антуана. «Значит, его даже не было на посту», – понял он.

– Вали отсюда, великий ученый. Да побыстрее, – прошипел медбрат. – Нашелся защитник пациентов. Или ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься? – Антуан отшатнулся и попятился. – Вали, вали, и только попробуй тут еще раз показаться. Ищи свою жертву в другом отделении. Снова увижу тебя здесь, быстро на чистую воду выведу. Тогда и поговорим о преступлении.

Медбрат вернулся на свое место и демонстративно надел наушник. Антуан больше ничего не сказал. Мозг оцепенел, и в нём звенело одно хлесткое слово: «Мразь». Как будто кто-то бесстрастно его произносил на повторе: «Мразь, мразь, мразь». И этот кто-то был не Антуан.

Он вернулся к больному, сообщил, что кнопка работает, и поднялся к себе в лабораторию.

Лексус

Лексус проснулся от жажды. В горле пересохло, язык превратился в наждачку. Музыкант с трудом разлепил тяжёлые веки и сощурился от яркого света. Старые настенные часы показывали полдень.

«Не фига себе», – присвистнул Лексус и кое-как сполз с дивана. Ноги гудели. Опираясь о шершавую стену, согнувшись и покачиваясь, он поплёлся искать бутылку.

Холодная вода обожгла горло. Лексус жадно глотал её и оживал. Потом рухнул в крутящееся кресло – центр его мини-студии – и какое-то время просто сидел, глядя в одну точку.

Вчерашний вечер вдохновил и взбудоражил его, но теперь всё это казалось сном. Так уже, бывало, и не раз. Лексус силился вспомнить подробности, но в голове всплывала только одна картина: он стоит на сцене босиком, мелкие деревянные щепки впиваются в ступни. Он пошевелил пальцами ног и поёжился, хотя на самом деле ничего не почувствовал.

Краем глаза он заметил на компьютерном столе пустые пивные банки, ощетинившиеся торчащими окурками, и пустые пакеты из-под чипсов. Значит, триумф реально состоялся, и праздновали его именно тут.

Музыкант глотнул ещё воды, и память неуверенно начала проясняться. После выступления, под впечатлением от успеха, они с Фрейей пришли к нему отметить. Эрик из «Ван Гога» тоже увязался с ними. Обычно Лексус к себе никого не приглашал – в его обители было слишком мало места. Но вчерашний день обычным не назовёшь.

Крепко выпив, они просидели до утра. Пели, шумели, даже ненадолго вздремнули перед тем, как разойтись.

Вчерашний успех оказался таким же настоящим, как букашка, ползущая по шторе, и его гудящая тяжёлая голова. Лексус, сделав над собой усилие, встал и убрал весь мусор. На скорую руку приготовил смёргос – намазал маслом ломоть ржаного хлеба из муки грубого помола, положил сверху тонкие ломтики копчёной ветчины и кружок вчерашнего варёного яйца. По комнате поплыл острый запах копчёностей. Налив кофе из кофемашины, Лексус, как был, в трусах, плюхнулся в кресло перед компьютером. Не терпелось просмотреть новости в чате. Наверняка кто-то уже оставил комментарий о вечере в баре. Музыкант откусил кусок смёргоса и уставился в экран.