Сверкнула молния, грянул гром.

– Скорее, сейчас начнется дождь, – заволновался Антуан. – Бежим!

Он ухватился за ручки коляски и, толкая её перед собой, побежал по неровной брусчатке.

– Стой, не беги! – сквозь смех закричала Мика, подпрыгивая в кресле. – Я сейчас все косточки переломаю! – Она громко смеялась, но за частыми раскатами грома, Антуан практически не слышал её.

– Мы намокнем, – удрученно сказал он, останавливаясь. Антуан переживал за Мику и жалел, что надел злополучный пиджак брата.

– Тоже мне беда, – рассмеялась она, поднимая лицо к небу. – Давай, дождь, иди к нам! Мы тебя не боимся!

Небо будто услышало её слова, тотчас ударив первыми каплями по брусчатке. Антуан снял пиджак и хотел укрыть легкую светлую голову своей спутницы. Но она отстранила его.

– Пусть, пусть дождь идет, я не хочу от него прятаться.

– Ты можешь заболеть, это опасно перед операцией.

– Жизнь вообще опасная штука, – перебила Микаэла. – Но так хочется в этой жизни хоть раз все отправить к чертям. И ничего не бояться, ничего…

Темнота вокруг сгущалась, фонари светили совсем тускло. И тут хлынул ливень. Полноводные ручьи забурлили вдоль тротуаров. Молнии разрезали небо, то и дело озаряя улицу, раскаты грома оглушали.

Мика раскинула руки, как пересохшее деревце подставила всю себя дождю. И вдруг закружилась на коляске. Так плавно и легко, что Антуан сначала не понял, что происходит. Одной рукой она ловко управляла колёсами, а другой грациозно размахивала в воздухе.

Стихия разгулялась не на шутку. Порывы ветра срывали с деревьев листья, бросая их в лица стремящихся побыстрее укрыться прохожих. А Микаэла смотрела прямо в тёмное, низвергающееся водой небо и кричала:

– Как же хорошо жить! Как хорошо жить!

Глаза ее горели, лицо светилось. Она смеялась и кружилась, а Антуан не мог оторвать от нее взгляд. В голове звучал вальс Грибоедова, а на голову лил дождь. Он лил в глаза, в мысли, в душу. Небеса гремели и полыхали, но Антуан перестал волноваться, соединившись со стихией и доверив ей самое ценное.

В квартиру Мики они влетели промокшими до нитки. Девушка мелко дрожала. Антуан прижал ее к себе и тихо заметил:

– Мы ведем себя как дураки. Еще не хватало разболеться.

– А мне нравится «как дураки». Хочу наконец-то быть дурой. Креативной дурой, вроде твоих душевнобольных. Будет что внукам рассказывать, – она звонко засмеялась, прижимая его руку к своему лицу.

Он смотрел на нее и очень любил, но в его любви была печаль, и эта печаль усиливала любовь.

– Как хорошо, что ты есть. Такая… – прошептал он.

– Правда? – немного по-детски спросила она, заглядывая ему в глаза. – А то бывает… Ты есть, а тебя никому не надо.

– Мне тебя очень надо. Очень… – Он сидел перед ней на корточках и осторожно касался губами её пальцев.

– И мне тебя, – она нежно и доверчиво прильнула к нему.

Антуан поцеловал ее, ощущая новую, странную близость.

– Тебе нужно переодеться. – Он нехотя вернулся в реальность. – Я тоже пойду, приду к тебе завтра.

– Во сколько? – тихо спросила Мика.

– Точно не знаю, вечером. Но не надо меня ждать…

– Глупенький, это мое самое лучшее занятие.

Он улыбнулся.

– Приходи, когда захочешь, Анте. Главное, приходи. Мне очень нужно кого-то ждать. А у меня никого нет, кроме тебя! – Её глаза устремились на него. Взволнованное, открытое лицо наполнилось неведомой силой.

– Конечно приду, – он улыбнулся своей обаятельной улыбкой. – Ты еще устанешь меня выгонять.

Она тоже улыбнулась, прощаясь с ним. Антуан захлопнул дверь, но через секунду снова распахнул. Просовывая в проем мокрую

голову:

– Чуть не забыл! Нет такого слова "ожиданно". О-жи-дае-мо! – по слогам проговорил Антуан. И прежде, чем она успела открыть рот, он испарился.

Антуан вышел, а Микаэла тут же бросилась к окну, как будто хотела проверить, что он ей не приснился. Ночь за окном, свет в окне, а в отражении она… такая.

***

Антуан пришёл домой и, как был, мокрый, сел на стул. В квартире музыканта бушевала музыка с такой же страстью, как и буря за окном. Дрожали стены, вибрировал пол. Антуан машинально потянулся за шваброй, но рука его повисла в воздухе. Стучать не хотелось. Музыка билась в такт с его сердцем.

«Что это со мной? – подумал он. – Кажется, я счастлив».

Антуан переоделся, выпил кружку горячего чая и осмотрел пиджак Алекса. Пришлось признать, что вещь безвозвратно испорчена.

Антуан позвонил брату.

– Салют, – услышал он приятный голос в трубке.

– Я влюбился, – сходу выпалил Антуан.

В телефоне раздался ироничный смех.

– И кто она на этот раз?

– Она не похожа ни на одну из предыдущих.

– Ну, как обычно…

– Говорю тебе, это другое, – раздраженно перебил Антуан.

– И что в ней такого особенного? – уже с любопытством спросил Алекс.

– Всё.

– А голос почему такой сникший? У нее есть другой? Или она не любит мужчин? – Алекс снова перешёл на насмешливый тон.

– Она больна, – с трудом проговорил Антуан. – Серьёзно. У нее болезнь хрустального человека.

В трубке повисла тишина, наполняя пространство глубокой пустотой непонимания.

– Зачем тебе это? – напряжённым тоном заговорил брат.

– Она красива.

– Брось, она калека.

– Мне с ней хорошо.

– Будет плохо.

– Она естественна.

– А чего ей кривляться?

– Она любит жизнь.

– Её у неё нет.

– С ней я бываю самим собой.

– А кем ты бываешь без неё?

Антуан не нашёлся с ответом. Молчание длилось долго, в аппарате слышалось ровное дыхание.

– Ладно, Анте, не кисни. Думаю, ты нашел то, что искал.

– Ты о чём? – не понял Антуан.

– Ты нашел своего пациента. В самый раз проверить на нем и силу разума, и магию твоей музыки. Ты, Анте, ученый немного больше, чем романтик, так что все это хорошо. Дерзай, я побежал.

– Алекс!

– Да?

– Я пиджак твой замшевый испортил.

Пауза.

– Narmani?

– Кажется.

– А вот это куда хуже.

***

Часы показывали, что до встречи с Алексом осталось двадцать минут. Теперь вся надежда Пегги была на него. Он должен помочь вернуть Пьера, заставить его пожалеть о связи с этой доходягой. Пегги вспомнила её хорошенькую мордашку и скривилась как от зубной боли.

Встретить Пьера с этой… было уже слишком. Пегги схватила с кафедры стакан воды и плеснула сопернице в лицо. Та заверещала на весь зал, словно её режут. Подумаешь, немного воды! Стоит, трясётся, тушь потекла, сама такая худенькая, разодетая – прям фото с обложки. А Пьер!.. Пьер, который ещё неделю назад рисовал ей картины их совместного отдыха на Майорке, теперь метался вокруг этой выскочки, бросая на Пегги взгляды, полные яда.

Выходя из зала под прицелом десятков глаз, Пегги едва держалась на ногах. В коридоре она на секунду прислонилась к стене, чувствуя подкатывающую тошноту. К чёрту лифт – слишком много любопытных глаз! Она бросилась на лестницу и, перепрыгивая через ступеньки, спустилась на два этажа ниже. Там было меньше народу и никто её не знал. Пегги нашла туалет, заперлась внутри и уставилась на себя в зеркало. По щекам текли злые слёзы. «Да какого чёрта я реву? – разозлилась она, яростно вытирая лицо. – Развела сырость!» Она достала помаду и решительно подкрасила губы.

После унизительного инцидента в конференцзале ей ничего не оставалось, кроме как запереться в своей комнате университетского общежития, кипя от злости. Пегги мерила шагами тесное пространство, то и дело останавливаясь у двери. Ей казалось, что в коридоре только и ждут момента, чтобы посудачить о произошедшем. «Пусть только попробуют», – бормотала она, сжимая кулаки.

Пегги просидела в своей комнате до вечера. В животе урчало. «К чёрту всё, надо поесть», – Она накинула объёмный жакет как броню и направилась в ближайшее бистро. Картофель фри манил ароматом, но Пегги заставила себя оставить половину – весы уже показывали пугающие семьдесят шесть килограммов. Грудь, конечно, была её козырем – пышная, высокая, притягивающая взгляды. Но остальное… Если не взять себя в руки, скоро придётся записываться в общество по борьбе с ожирением.

Алекс появился в кафе без трёх минут шесть. Окинув зал спокойным взглядом и не увидев Пегги, он снял коричневую замшевую куртку и повесил её на спинку стула. Алекс изменился с их последней встречи – возмужал, движения стали увереннее. Глаза Пегги невольно вспыхнули интересом.

Возле его столика мгновенно возник официант и с угодливой улыбкой протянул меню. Через секунду он уже просил селфи, старательно выставляя логотип бистро на передний план. Перед Алексом, как по волшебству, появился новенький кофейник. Взяв налитую официантом чашку, Алекс медленно потягивал кофе, вынув свою черную записную книжку и бросая взгляды на входную дверь, фиксируя всех входящих.

Пегги решила, что момент настал.

– Привет, – бросила она с наигранной усмешкой. – Смотрю, ты уже хорошо тут устроился.

Алекс поднялся, демонстрируя хорошие манеры, и жестом пригласил её присесть. Официант снова вырос рядом.

– Готовы сделать заказ? – спросил он с приторной любезностью.

– Ещё бы! – огрызнулась Пегги. – Я заказала тирамису полчаса назад, но ты, недоумок, так и не соизволил его принести.

Официант залился краской.

– Принесите даме десерт, – невозмутимо попросил Алекс. – Вижу, ты не в духе, – заметил он с лёгкой улыбкой.

– А с чего бы мне быть в духе? Парень бросил, потом публично унизил.

Алекс изучающе смотрел на неё. Пегги располнела, лицо стало одутловатым, лак на ногтях облез и, несмотря на дорогой жакет, она выглядела бедной и потрепанной. Её голос – громкий, с хрипотцой, срывающийся то басом, то визгливыми нотами, резал слух и заставлял посетителей морщиться.

История из её слишком ярко накрашенного рта лилась неудержимым потоком. Описание событий перемежались упоминаниями характеристик знаков зодиака, неудачного расположения звезд и неотвратимости кармы. Пегги говорила о своей несчастной любви, о череде неудач последних месяцев. Драматически описала сцену в конференцзале. Её лицо со следами бурной жизни то и дело искажалось трагическими гримасами.

– Завтра ты пойдёшь со мной в чайную, где он бывает каждый вечер, – заключила она, окидывая Алекса оценивающим взглядом, будто товар на прилавке.

– И что от меня потребуется? – осторожно поинтересовался он, пытаясь понять, что связывало стройную утончённую Лолу с крупной бесцеремонной Пегги. И вдруг пришла догадка: именно эта непохожесть и сближала девушек.

– Заставить его ревновать! – прогремела Пегги.

– И как ты это себе представляешь? – спросил он с неподдельным интересом.

– Ты что, идиот? – Пегги торопливо проглотила остатки десерта. Алекс молча смотрел на неё. – Приставай ко мне, а лучше набей ему морду. Пусть видит, как я тебе дорога.

Алекс отодвинул чашку. Он хотел сказать, что представлял всё иначе, но его собеседница уже тараторила дальше, её глаза метались, не в силах сфокусироваться. Пегги проклинала бывшего с такой яростью, что Алексу стало не по себе.

– А ты чего такой? – внезапно обратилась она к нему. – Колись!

– Какой? – не понял Алекс.

– Полноценный.

– Прости? – растерялся он.

– Чтобы стать полноценным, надо иметь комплекс неполноценности. Признавайся, у тебя маленький член, и ты решил заработать столько денег, чтобы все смотрели только на роскошь прикида, а на другое твоё «богатство» внимания не обращали? – Пегги грубо засмеялась, запрокинув голову. Но в её смехе звучала фальшь как у посредственной актрисы.

Алекс зашелся кашлем.

– Пегги, – произнёс он, стараясь скрыть растущее раздражение, – думаю, мы не сработаемся.

Её глаза, слишком ярко раскрашенные синими тенями, расширились от удивления. В них мелькнула одержимость. Алекс повидал за свою жизнь достаточно женщин, чтобы научиться распознавать тревожные знаки и чувствовать момент, когда надо уходить. Положив сто франков на стол, он встал и вышел, оставив Пегги сидеть с открытым от изумления ртом. «Чокнутая», – пронеслось в голове, когда за спиной закрылась тяжелая дверь. Прохладный вечерний воздух коснулся лица. Алекс знал, что принял правильное решение. Некоторые встречи лучше заканчивать, не дожидаясь их настоящего финала.

***

Генеральная репетиция прошла без эксцессов. Лексус пел с удовольствием, сценический костюм его не раздражал. Но был нюанс: отсутствие особой магии зала, восхищения зрителей и восторга фанатов. Фрейя, конечно, не сводила с него глаз, но Лексус связывал это больше с ее собственным творческим дебютом. Она то и дело подлетала к нему, чтобы поправить воротник на рубашке, и так же быстро возвращалась назад.

Недоумение Эрика, обалдевшего от происходящей в его баре незапланированной движухи, постепенно перешло в кивание головой в такт музыке и плотоядное разглядывание Фрейи.

После репетиций все трое выпили пива. Лексус поблагодарил Эрика, оставил десять крон чаевых, подхватил Фрейю и вышел на улицу. Влажный воздух заполнил разгоряченные легкие. Ветер приятно обдувал пылающие лица Лексуса и Фрейи.

Шли молча. Фрейя выглядела мрачной. Возможно, думала о череде предстоящих пустых вечеров, которые её ожидали, начиная с послезавтра. Лексус попробовал представить её обычный день. В его воображении он выглядел так: школа, дом, вечерняя порция зелёного салата без соуса, черный чай и кресло с теплым пушистым пледом. Она сворачивается калачиком, открывает ноутбук и лазит во всевозможные уголки интернета. Там забавно, а в ее комнате – хандра.

– Клево было, – тяжело вздохнула Фрейя, словно в подтверждение его мыслей. – Жаль только, что все закончилось.

Лексус пожал плечами. Для Фрейи, может, и закончилось, а у него ничего еще даже не началось. Все покажет завтрашний вечер. От одной мысли об этом Лексуса охватило волнение. Ладони вспотели и неприятно скрутило живот. Лексус вытащил из кармана куртки сигареты и неуклюжим движением закурил. «Это нормально», – успокаивал он себя. Он слышал, что даже самые известные музыканты испытывают мандраж перед выходом на сцену. Хотя, глядя на них, в это слабо верилось. Они выскакивали к народу с в глазах с той дерзостью, о которой как раз и говорила Фрейя. Дерзость, не оставляющая равнодушным никого. Интересно, где она усмотрела её у него? Лексус непрерывно курил, но никотин не успокаивал, а наоборот будоражил нервы.