– Я же говорю тебе: я верю. И ты поверь! Ты все сможешь, только всегда помни: не быть – проще, чем быть.

– Мама, я верю тебе, очень верю, но мне ведь от этого не становится легче.

– Всё, что с нами случается, – ответила мама убеждённо, – тяжелое испытание. Его надо преодолеть. Не жить им. Не мучиться! А одолевать. И всё будет в порядке! – А потом рассказала историю о Нике Вуйчиче, человеке, родившемся без рук и ног из-за редкого заболевания. – Несмотря на физические ограничения, – говорила мама, – Нику удалось достичь невероятных успехов. Он доказал, что самое главное в жизни – внутренний дух и желание жить полной жизнью.

Тётя Анна, вошедшая в комнату со стаканом сока, закивала головой, соглашаясь со своей сестрой. Они обе говорили Мике примерно одно и то же. Ну, немножко по-разному. Анна считала, что надо терпеть. А мама – что надо одолевать. Что же касается Мики, то для неё было самым важным – не сломаться.

Шли годы. Мика ждала, надеялась, верила и не верила. Злилась и ненавидела всех вокруг. А в один прекрасный день внезапно успокоилась. Ее психолог сказал бы, что она смирилась.

А потом заболела мама. Она оставила работу, чтобы лечиться. Мика видела, как мама уходит утром и часто возвращается поздно, всегда уставшая. Вечерами сидя у кровати Мики, мама гладила её ноги, но в своих мыслях была далеко. Её тоскливый взгляд скользил мимо дочери, и Мика внутренне вся сжималась, прекрасно зная, что это за тоска.

Когда они выходили на прогулку, мама была молчалива. Мика задавала вопросы, пытаясь хоть как-то отвлечь её от печальных мыслей, но тщетно. Казалось, мама становилась тенью самой себя.

Однажды, увидев радугу, Мика шутя спросила:

– Как ангелы смогли её нарисовать?

Мама улыбнулась и объяснила, что радугу рисует природа, когда лучи солнца проходят через капли дождя. Природа бесконечно мудра и все, что она создаёт – прекрасно. И даже недуг может отчасти быть благом, потому что развивает в человеке силу духа и умение смотреть на мир иначе, более глубоко и внимательно, чем вечно бегущие здоровые люди. Многие из которых не заметили эту радугу.

Мика хотела помочь маме, а вышло, как обычно, наоборот.

Иногда слёзы наворачивались на глаза, и Мика с трудом сдерживалась. «Сколько же бед маме досталось в жизни! За что?» Думая о маме, она уже меньше беспокоилась о себе. Когда мама уезжала в больницу, Мика ждала её всегда с надеждой. «Мама выздоровеет, она же мама. А я помогу ей в этом». В эти моменты очень хотелось жить.

«Живой пример диалектики, – подумала Мика, перебирая свои воспоминания. – Единство и борьба противоположностей. Она не хотела такой жизни, но хотела жить».

Мика снова подъехала к клетке и, подлив свежей воды птичке, строго сказала:

– Ты это бросай! Давненько такого не было. Я надеюсь, ты не забыл. Ты СИничка, а я МикаеЛА, вместе мы СИЛА. Сила, которая нам очень нужна. Будем ждать и жить.

***

Антуан вошел в прихожую, где его уже ждала Мика, одетая для выхода в театр. Увидев ее, он на мгновение потерял дар речи. Она была в длинном черном платье, поверх которого мягко струился тонкий кашемировый кейп. Лёгкий вечерний макияж подчеркивал природную красоту нежного лица. В приглушённом свете Микаэла выглядела яркой звездой, ослепительно сияющей, но недосягаемой.

–Ты потрясающе выглядишь, – признался Антуан. – Теперь мне неловко идти рядом с тобой.

– О, Анте, – впервые назвав его так, засмеялась Мика, – разве такому парню, как ты, может быть неудобно с девушкой в коляске?

– Ты такая яркая.

– Яркая – лучше, чем блеклая, – подмигнула она, слегка подталкивая его. – Пошли, а то опоздаем.

Антуан давно не был в театре и оказался там только из-за Микаэлы. Он мало читал, театры и музеи всегда были ему чужды. Жизнь сама по себе казалась Антуану театром, только куда более реальным и непредсказуемым, где драма разыгрывается спонтанно, без написанных сценариев и известных финалов.

«Посмотрим на что это похоже», – Антуан вертел в руках программку. «Письма Ван Гога брату». Моноспектакль.

Партер и балконы были заполнены до отказа. Свет погас сразу, как только Антуан и Микаэла устроились на своих местах. Музыка плавно залила пространство зала, зачаровывая зрителей, увлекая их в мир грёз и вдохновения. «Григ», – узнал Антуан, расслабляясь в кресле и погружаясь в звуки оркестра. Открылся занавес, прожектор осветил протрет ван Гога во всю стену, служивший единственной декорацией. Актер в черном вышел на сцену и поставил перед собой пустую раму для картины. Голос его зазвучал глухо, словно из глубины души.

– Искусство требует упорной работы и непоколебимой преданности. Я вижу в каждом мазке возможность выразить то, что словами не передать. Когда я стою перед чистым холстом, я чувствую, как вся вселенная проходит через мою душу. И если кто-то назовет меня безумцем, я отвечу – да, я одержим. Одержим светом, цветом, жизнью. В моих картинах – моя душа, моя боль, моя радость.

Актер медленно поднял глаза к портрету, и голос, прежде глухой и надломленный, вдруг обрел силу:

– Я чувствую такую сильную потребность творить, что не могу ни о чем другом думать. В природе, в деревьях, в небе я вижу выражение души. Линия горизонта говорит со мной на своём языке.

Зазвучал оркестр. Антуан завороженно слушал. Мелодия напоминала теплый ветер с юга, ночное небо, полное звезд, парус, полный ветра, уносящий судно далеко за горизонт. Происходило нечто волшебное, наполняющее сердце светом, звуками, чувствами. Исчезла тяжесть, размылась граница между душой и этим залом. Казалось, ничто не может нарушить творящуюся магию – ни боль, ни отчаяние, ни страх.

Ощущение походило на чувство «сборки», о котором писал Кастанеда. Во всяком случае, так его себе представлял Антуан. Главное – найти гармонию с самим собой и слиться окружающим миром.

Антуан взглянул на Мику. Свет сцены отражался в её лице, и оно казалось освещенным изнутри. Она была настолько захвачена спектаклем, что для неё больше никого и ничего вокруг не существовало. Антуан любил её за то, что она не тянулась к нему, не пыталась прижаться, как предыдущие подружки, затаскивающие его в кино на мелодраму и залипавшие при каждой лирической сцене. Она забыла обо всём, даже о нём, и это было ценно для него.

Микаэла была искренней и естественной, во всём оставаясь собой. Но при этом в ней всегда ощущалась тонкая грань отчужденности, как будто внутри ее души, в самом центре, таилось неприкосновенное личное пространство, закрытое от всех смертных.

Голос актера вернул Антуана к действительности.

– Если я часто испытываю возмущение, – громогласно прозвучало со сцены, – то внутри меня царят чистота и музыка.

И вновь воздух содрогнулся под звуками оркестра.

Зажёгся свет. Антуан прикрыл глаза.

– Антракт, – подсказала Мика.

– Хочешь выйти? – Антуан в глубине души надеялся, что она откажется. Ему не хотелось смешиваться с толпой.

– С удовольствием! – обрадовалась девушка. – Давно не видела людей так близко.

Антуан слегка пожал плечами, встал и покатил коляску к выходу.

Толпа в буфете напоминала муравейник. Все суетились, словно давно не ели.

– Что с ними? – спросила Мика, с любопытством разглядывая людей. – Все как из голодного края.

– Музыка пробуждает аппетит. – Антуан постарался сдержать улыбку. —Не хочу показаться занудой, но так и есть. Музыка создает атмосферу расслабленности, которая может стимулировать голод. В ресторанах часто используют этот трюк. Так люди заказывают больше еды.

– У тебя на все есть научная справка, – улыбнулась она.

– Нет, ну правда. И дело не только в аппетите, ученые из Университета Арканзаса, это в Штатах, выяснили, что прослушивание музыки определенных стилей делает еду в буквальном смысле вкуснее. Аж на шестьдесят процентов. Мозг, реагируя на определенные звуки, меняет реакции на вкусовые раздражители. А Оксфордский университет провел так называемое «горько-сладкое исследование», и что ты думаешь? – Антуан привычным жестом поправил очки. – Оно показало, что низкие звуки баса заставляют нас ощущать горечь, в то время как высокие тона фортепианных нот делают еду слаще.

– И какая музыка самая аппетитная? – засмеялась Мика. – Постой, постой, не говори, – замахала она руками, – я сама угадаю. Классическая. Так?

– Нее, – улыбнулся Антуан, – джаз, а за ним – хип-хоп.

– Так мы же классику слушали, – разочарованно заметила Мика. – Почему тогда все тут так аппетитно жуют?

– На это есть еще одна причина, – с преувеличенной серьёзностью сказал Антуан.

– Еще какое-нибудь исследование?

– Скорее наблюдение, —добавил Антуан.

Мика подняла на него полные любопытства глаза.

– Уже вечер, время ужина, они просто проголодались, – пояснил он.

Раздался уже знакомый звук будильника-напоминалки. Микаэла вытащила из миниатюрного клатча телефон и выключила его. Антуан машинально посмотрел на часы. Двадцать ноль-ноль.

За круглым столиком, к которому Антуан подкатил Мику, уже стояли три девушки. Их оценивающие взгляды устремились сначала на Антуана, а затем с любопытством остановились на его спутнице. Девицы переглядывались и перешептывались, но Мика этого не замечала, поглядывая вокруг и улыбаясь.

– Купи мне вон ту булку, – негромко попросила она, показывая на витрину с выпечкой.

Антуан кивнул и устремился к буфету, но через секунду снова оказался возле Микаэлы.

– А пить что будешь? Там есть шампанское, сок, кола и вода, – на одном дыхании перечислил он.

– Сок! – с детским восторгом скомандовала она.

Антуан вернулся с булочками и яблочным соком и для Мики, и для себя. Только сейчас он понял, насколько был голоден. С утра работал в институте, после обеда помчался по магазинам, чтоб купить что-нибудь из одежды, подходящее для похода в театр.

Антуан припомнил, как измучившись и ничего не выбрав, вернулся домой. Он уже возненавидел этот театр, но, подумав о Мике, смирился и удрученно открыл шифоньер. На вешалках висели: пара рубашек, поло, футболки и белый лабораторный халат. – Вот ты где, – прошипел Антуан, глядя на него. – Я всю лабораторию перерыл». В глубине шкафа обнаружились две толстовки и… О чудо! «Не может быть, – не поверил своим глазам Антуан. – Алекс что, оставил его здесь?» Антуан аккуратно вытащил модный замшевый пиджак брата. Примерив его, Антуан посмотрел в зеркало. Как влитой! И как тут не верить в провидение!

– Как вкусно, – Мика чуть ли не мурлыкала от удовольствия. – Музыка и вправду действует магически.

Антуан смотрел на девушку, на её счастливое светлое лицо, и его переполняла любовь.

Прогремел звонок, приглашающий зрителей на свои места. Народ хлынул обратно в зал.

Второй акт был такой же сильный, как и первый. Музыка, магический голос актёра, запах времени окутывали ошеломленную публику. В какой-то момент Антуану стало казаться, что нет никакого спектакля и никакого актера, а сам Ван Гог снизошёл до них.

Прогремел Бах, актер исчез за кулисами, портрет Ван Гога сменился его шедевром. Много синего и немного желтого. «Звездная ночь».

– Раньше я слышал о Ван Гоге только одно, – задумчиво сказал Антуан, когда они вышли из театра, – что он был не в себе. Но в своих письмах он достаточно рационально рассуждает о живописи, о профессии, о Боге, о мироздании… Как он там о мироздании говорил?..

– Сделанное наскоро и кое-как, – подсказала Мика.

– Ну да, в письмах художника нет и намека на душевную непрочность. Я бы сказал даже наоборот – в них звучит мудрость философа.

– Эта гармония лишь на бумаге, – серьёзно сказала Мика. – Её не было в его душе. Хотя кто может знать, что на самом деле творилось в его душе?

– Наверно, у всех великих людей свои странности, – предположил Антуан. – Я где-то прочел, что Бетховену не давалась таблица умножения.

– Даже не верится, – усомнилась Мика, поднимая воротник кейпа.

– Тебе холодно? – встревожился Антуан. – Зря мы пошли пешком, слишком ветрено, надо было вызвать такси.

– Нет, так хорошо вдыхать свежий воздух, а от ветра у меня как будто выросли крылья. А вообще, – продолжила она тему, – мир полон художников, писателей, музыкантов с особенностями психики и даже душевно больных. Большинству из них удается прожить так, что об этом никто не догадывается, потому что они могут сбрасывать внутреннее напряжение посредством творчества.

– Ну да, – согласился Антуан. – Душевнобольные люди – это вообще особая тема. Во время практики в психиатрической больнице я убедился, что людей с психическими отклонениями неверно воспринимать как «обделенных» природой, они просто воспринимают мир иначе. Мы проводили интересные тестирования. Называешь два разных слова и спрашиваешь сначала здоровых людей, а потом больных, что у них общего? Скажем, лев и стол. Здоровые, как правило, ничего внятного не говорят, зато больные рассказывают очень интересные вещи. К примеру, один шизофреник не задумываясь выдал: лев и стол – мужского рода.

Мика расхохоталась.

– Ну да, – Антуан тоже повеселел. – А другой больной на вопрос «Что общего у курицы и арбуза?» с ходу ответил: «Косточки».

– А можно я попробую? – оживилась Мика. – Давай, спроси меня.

Антуан на секунду задумался.

– Готова?

Мика азартно закивала.

– Что общего у карандаша и кроссовка? – Он нарочно задал ей легкий вопрос, ожидая, что она скажет: оба слова начинаются на К.

Мика остановила коляску, внимательно посмотрела на своего спутника и быстро ответила:

– И карандаш, и кроссовок оставляют за собой след.

Антуан изумленно расширил глаза.

– Неожиданно… – Он отметил про себя, что девушка удивляет его уже не первый раз.

– Очень даже ожиданно, – засмеялась Мика. – Я ведь тоже не совсем здорова.

Они стояли на широкой улице, освещенной желтым светом фонарей. Микаэла смотрела на Антуана. Но как смотрела… Какая же она красивая! Открытый лоб, огромные глаза и чувственный рот. Но дело было даже не в отдельных чертах, а в том, как они гармонично сливались в единую мелодию. Антуан слышал эту мелодию и хотел вобрать её всю в себя.