Тёплые струи воды окутывали их, словно кокон. Лола прильнула к Алексу, чувствуя, как бьётся его сердце. Выйдя из душа и обернувшись вдвоем в пушистое полотенце, они стояли так близко, что кончики их носов соприкасались.

– Похоже на эскимосский поцелуй, – прошептал он с улыбкой, и Лола тихонько рассмеялась. Заглянула в его глаза, в них отражалась вся её душа.

– Я люблю тебя, Алекс, – произнесла она тихо, но уверенно.

Он отнёс её в спальню, и вскоре они уснули в объятиях друг друга, умиротворённые и счастливые.

Лолу разбудил яркий свет, бьющий из ванной. Алекс всегда оставлял его включённым, но обычно прикрывал дверь. Сейчас же та была распахнута настежь. Осторожно выскользнув из-под одеяла, Лола щелкнула выключателем. В комнате воцарилась темнота. Алекс пошевелился во сне, но не проснулся. Только Лола забралась в постель, как тишину прорезал его крик.

– Темно… слишком темно!

Встревоженная, она поспешно включила прикроватную лампу.

– Алекс? Что случилось? – Он дрожал всем телом, глядя вдаль, будто видел что-то, недоступное ей. – Алекс, милый, – она мягко сжала его руку, – проснись, это просто кошмар.

Он вздрогнул и моргнул несколько раз, постепенно возвращаясь в реальность. Наконец его губы тронула лёгкая улыбка, и он притянул девушку к себе.

– Что такое, родная? – его осипший голос звучал неестественно. Лола растерянно покачала головой. – Почему мы сидим с включённым светом?

– Тебе стало страшно в темноте, ты кричал.

– Кричал? – его брови удивлённо приподнялись.

– Да. Ты говорил, что слишком темно.

В его глазах промелькнула тень. Она прижалась к нему сильнее, впервые видя его таким уязвимым.

– Помнишь, что тебе снилось?

– Нет, – задумчиво ответил он добавил с напускной серьёзностью: – Возможно, мне стоит начать спать с ночником. Как думаешь – розовый единорог или светящиеся звёздочки? – Он подмигнул, и его голос звучал уже уверенно, без следа недавнего беспокойства.

Лола нежно поцеловала Алекса в ответ.

Лексус

Все последующие дни Лексус вынужденно соглашался с идеями Фрейи по выбору костюма. Сначала он робко возражал, но к середине недели понял, что Фрейя просто не берёт в расчет его доводы. Она кивала с задумчивым видом, но твердо гнула свою линию.

– Самое главное – произвести первое впечатление, – серьезно объясняла девушка. – Еще Коко Шанель говорила: «У вас не будет второго шанса, чтобы произвести первое впечатление». Въезжаешь? Если ты им сразу не запал, они ни за что не придут посмотреть на тебя еще раз.

Лексус «въезжал», но с трудом.

– А зачем на меня смотреть? – недовольно бубнил он. – Меня слушать надо. И вообще, они все меня уже видели, причем не один раз. Я там каждую субботу, если что, пою.

– Это другое, – отмахивалась Фрейя.

Лексус проглатывал свое недовольство, и они снова приступали к работе. В целом он, хоть и бурчал, находил процесс увлекательным. Когда костюм был подобран, они повели несколько онлайн-репетиций. Но оценить результат совместных трудов таким образом оказалось сложно, и в пятницу Фрейя потребовала генеральную репетицию.

– Только вживую, – заявила она. – Ко мне нельзя, у меня родичи дома. Куда пойдем?

Лексус растерялся. Его крохотная студия совершенно не подходила для репетиции. Но больше идти было некуда. В голову неожиданно пришла мысль. «Ван Гог»! Вот то, что им надо. Там и места полно, и людей нет, кроме скучающих проституток, которые станут прекрасной публикой. Только бы бармена уломать.

– Встретимся через час в баре «Ван Гог», – брякнул Лексус и тут же отключился.

Безлюдный бар навевал тоску. Бармен Эрик равнодушно протирал барную стойку, скорее по привычке, чем по необходимости. Узнав Лексуса, он кивнул.

– Два пива, – с ходу заказал Лексус, но, не успев дойти до стойки, нарвался на колючий взгляд Фрейи.

– Не надо! – остановила она бармена. – Мы здесь по делу. – Она по-хозяйски обвела взглядом пространство и что-то прикинула в голове.

– Левый угол подойдет. Доставай аппаратуру!

Лексус, нагруженный сумками, с гитарой через плечо, застыл, как вкопанный. Он планировал выпить по кружечке, полялякать о разном с Эриком. И только потом аккуратно подъехать с просьбой порепетировать. Но у Фрейи оказались другие планы. Она твердой походкой прошла в дальний угол и, немного пройдясь по периметру, принялась сдвигать столики и стулья один за другим вглубь зала. С нескрываемым раздражением девушка под грохот стульев уговаривала окаменевшего Лексуса согласиться с её выбором «сцены». Бармена она в упор не замечала.

Лексус не двигался. Бармен безмолвно таращился то на Фрейю, то на Лексуса, продолжая надраивать сверкающую столешницу. Фрейя энергично освобождала место, объясняя, почему Лексус обязан репетировать именно тут. Окончательно растерявшийся Лексус продолжал стоять… Разгоряченная и злая, Фрейя двинулась в его сторону.

– Слышь, иди, куда она там хочет, – услышал он полушепот Эрика. – Убьет на фиг.

Лексус кивнул и засеменил навстречу Фрейе.

Антуан и Микаэла

Микаэла сидела за столом напротив клетки, беспокойно наблюдая за Силой. Он второй день вёл себя странно: почти не прикасался к еде, двигался вяло, не оглашал окружающее пространство своим щебетанием. Девушка осторожно достала птицу, почувствовав под пальцами мягкие пёрышки.

– Как дела, друг мой? – прошептала она.

Сила посмотрел на неё круглыми глазами, и в этом взгляде она прочла безмолвный ответ: «Как-как? Сама видишь, терплю».

– Я знаю, – всё так же тихо ответила Мика, бережно поглаживая тёплую грудку птицы. – И восхищаюсь твоим терпением. Всё так устроено, Сила. И у нас, и у вас. Нужно терпеть. Тот, кто не может вытерпеть – погибает. Тебе, наверное, особенно трудно? Хочется улететь высоко в небо, на волю. Но не отчаивайся! Помнишь, ты и на ножках раньше стоять не мог? Подожди, дорогой, всё ещё может наладиться.

Сила покрутил головой и пристально посмотрел на Микаэлу.

– Сколько ждать, спрашиваешь? – догадалась она. – Неизвестно, конечно. Но так принято. Жить и ждать.

Аккуратно вернув Силу в клетку, она прислонилась лбом к прохладному оконному стеклу. Мимо скользили тени в темных пальто, у теней были серые лица – в цвет погоде. «Какие странные люди, – думала Мика, – идут такие хмурые. И даже не представляют, какие они счастливые. Хотя бы просто потому, что идут».

В потоке людей мелькнула знакомая фигура – Кристофер. Высокий, но сейчас почему-то сутулый. Когда-то они были неразлучны. Он приходил каждый день, и они часами болтали обо всём на свете, строили планы, делились секретами. После того как её пересадили в коляску, он стал появляться всё реже. Сначала говорил, что много уроков, потом – что занят спортом. А через месяц перестал приходить совсем.

Микаэла смотрела, как он идёт, сунув руки в карманы, пряча голову от моросящего дождя. «Всегда один, – подумала она, – но всё равно ему лучше, чем со мной». Она перевела взгляд на сквер слева от дома. Обычно там на лавках сидели мамочки и смотрели на играющих детей, но сейчас по случаю непогоды было пустынно.

Микаэла считала это место особенным, поскольку в детстве часто приходила туда с мамой. Мама сидела на лавочке, пока Микаэла играла. Вот с тех качелей Мика однажды упала, а на лестничке – споткнулась. В детстве она часто падала, ударялась и всегда что-то ломала. Мама с ужасом на лице неслась к ней. Хватала на руки и шептала в ухо:

– Больно? Больно?

– Не очень, – плача отвечала Мика. Она видела, что маме ещё больнее.

Потом началась деформация кости, Мике стало тяжело ходить, и тогда мама стала носить её на руках.

Вот они медленно идут по скверу, мама прижимает Мику к себе, а та дышит ей в щёку. Они останавливаются, чтобы вместе подобрать красочный осенний лист.

Как прекрасен был их сквер, разукрашенный щедрой палитрой осени! Золотистые и багряные листья один за другим падали с деревьев, укрывая землю мягким, шелестящим ковром. Запах прошедшего дождя пропитывал воздух. Последние цветы – астры и хризантемы – грустно смотрели по сторонам, прощаясь с летом. Вокруг было ярко и тихо, а Мике хотелось плакать. И она плакала, и мама плакала.

А потом появилась инвалидная коляска. Сначала Мика радостно кружилась в ней по дому, исследуя каждый угол, затем носилась по своей улочке, чувствуя встречный ветер на лице. Для мамы и тёти прогулки с Микаэлой превратились в пробежки. Но эти перемены казались к лучшему – Микаэла становилась более независимой. Со временем мама вернулась на работу, и Мика осталась с тётей Анной. Хотя правильнее было сказать – одна. Тётя постоянно гремела посудой на кухне или шуршала тряпкой в комнатах, а когда заходила к Мике, лишь печально вздыхала:

– Терпи, дорогая. Жизнь – это борьба. Все борются.

– И даже дети? – спрашивала Мика, глядя в окно, где соседские малыши возились в песочнице.

– И даже дети. – Тётя хмурила белёсые брови, глядя на племянницу серыми серьёзными глазами.

– А за что мы боремся? – не отступала Мика.

– Каждый за своё, – уклончиво отвечала тётя и уходила, оставляя после себя запах корицы и свежей выпечки.

Мика не понимала, зачем надо бороться. Малыши за окном не выглядели борцами. Разве что иногда спорили из-за ведерок и лопаток. А она оставалась одна, окружённая тишиной, непониманием и безмолвным ожиданием чего-то недостижимого.

Микаэле хотелось в школу, но об этом речь не шла.

– Это слишком опасно! – объясняла мама. —Я договорилась, что учителя будут приходить к тебе на дом.

– Я не хочу учиться дома. Я хочу как все!

Мамины губы дрожали, она молча уходила. Однажды вечером Мика случайно услышала разговор Анны с мамой.

– Может, и вправду Микуле лучше в школу ездить? Какое-никакое общение. В коляске всё-таки не так травмоопасно. А то прямо парниковое растение, – тихонько всхлипывая, говорила тётка.

– Да что ты, – мамин голос звучал встревоженно, – она же то и дело вскакивает. А последний раз вообще умудрилась сломать ногу, просто переставив её чуть дальше, чем обычно. Мы не можем так рисковать.

«Рисковать чем? – с горечью подумала Мика. – Что в моей жизни такого ценного, чтоб бояться рискнуть?» Она откатилась от двери и долго смотрела в одну точку.

Шли месяцы. Учителя приходили на дом. Иногда заглядывали соседские ребята. По субботам приходил психолог. И только вечером, когда возвращалась мама, дом наполнялся жизнью.

– Где мой маленький хрусталик? – громко спрашивала она, сбрасывая на ходу плащ. Аккуратно обнимала Микаэлу, целовала лицо, от нее пахло солнечным светом. Мама расспрашивала Мику, как прошёл день, а потом они вместе читали книжки. Эти моменты Мике казались волшебными. Весь мир вдруг становился мягче и разноцветнее. И тогда терпеть было терпимо… Но только пока не случались переломы. А случались они постоянно. Тогда начинались больницы, доктора, операции. Сколько их было, докторов и переломов?.. Мика не помнила. Они давно перестали считать.

Она ненавидела больницы и не хотела к ним привыкать, хотя была там «своим человеком». В коридорах пахло лекарствами и хлоркой, звенели далёкие телефоны, шаркали ноги пациентов. Иногда Мике казалось, что она прямо там и родилась – в отделении для тяжелобольных. Бывало, медсёстры и нянечки, завидя её, здоровались первыми. Все её знали.

– Не верь им, мама, – шептала Мика. – В этих больницах главное лекарство – враньё.

– Почему ты так думаешь, доченька? – расстраивалась мама.

– Я не думаю, я знаю.

А как ей было не знать! Тебе улыбаются, когда берут анализы. Бурно радуются, когда удаётся вправить кость. И чем громче радуются, тем яснее ты понимаешь, что дела твои плохи.

Дети чувствуют фальшь и пугаются, становясь молчаливее. Они закрываются от взрослых, их милые головки опускаются, как у начинающего вянуть цветка. Именно так Мика нарисовала бы эту картину. Поле с одинаково поникшими бутонами.

Чтобы избежать больниц, она старалась меньше двигаться. Бывали случаи, когда просто не говорила никому о своих новых переломах. Лежала в тишине, прося: «Не трогайте меня. Кости сами срастутся». Мама часто пыталась вытащить Мику на прогулку или в музеи. Но та лишь тихо отвечала:

– Какой в этом смысл? Я всё равно сразу сломаюсь.

Болезнь многое отбирает, но даёт что-то взамен. Слепые слышат острее, глухие видят яснее. А Микаэла научилась мастерски мечтать. Ей виделось, как она кружится в фуэте, словно балерина, в лёгком платье. Как выступает на сцене театра или кино. Но больше всего она мечтала стать фигуристкой. Представляла, что она воздушная снежинка в белом невесомом наряде. Скользила в воображении по льду, ощущая прохладу свежего ветра на лице… Как-то она рассказала об этом маме. Мама присела на край кровати, немного помолчала и сказала твёрдо:

– Всё возможно. Медицина развивается каждый день. Когда-нибудь ты обязательно встанешь на коньки. Нужно лишь ждать и верить.

– Когда? – требовательно спросила Мика.

– Как только ты поправишься. – в голосе мамы звенел энтузиазм.

– Когда поправлюсь? – Мика дернулась, как от пощечины. – Значит, никогда». – Она натянула одеяло повыше, стараясь отгородиться от только что посетившей её жестокой реальности. Нет, ей даже не хотелось плакать. Она привыкла жить за мягкой стеной из несбыточных надежд.

Мама всё поняла и тихо сказала:

– Ты ещё очень молодая, все может измениться.

– А ты становишься похожей на докторов, – сухо отметила Мика.

– Нет, доченька. Я читала на форумах, такое случается. Кости крепнут и становятся не такими ломкими. Я действительно верю, что ты встанешь на ноги. И поживешь нормальной жизнью. Ты у меня вон какая красивая!

– Мам! – резко оборвала Микаэла, и глаза её наполнились слезами. – Мам! – повторила она требовательно. – Ну ответь! Зачем мне эта красота? Зачем?

– Перестань! – мама оборвала её резко, но без злости в голосе.

– Подожди, мамочка, – Мика смахнула слезы, – ответь! Зачем мне такая жизнь? Каждая женщина хочет нравиться. Но кому могу понравиться я? Меня никто не полюбит, ты понимаешь? Перед глазами мелькнуло лицо Кристофера, каким она помнила его до коляски – улыбающимся, живым. – Так зачем же все это? Зачем такая жизнь?