– Ну-у? – воскликнул он, не дождавшись реакции. Приподнял шляпу и, близоруко щурясь, всмотрелся в экран. Фрейя стояла перед камерой в промокшей насквозь розовой балетной пачке. – Ты тоже номер репетируешь? – озадаченно спросил музыкант.

Фрейя не отвечала, стоя перед ним с растерянным выражением лица. Её била дрожь.

– Ты дрожишь, – констатировал Лексус. Он положил гитару на диван и сел за стол перед компьютером. – Слушай, надень на себя что-нибудь и чаю горячего выпей, а то заболеешь на фиг.

Фрейя словно отсутствовала – не соглашалась и не спорила. От ее неподвижности Лексус растерял весь свой запал.

– Эх, жаль, что ты сегодня такая… Не здесь, – пробормотал он. – Мне вообще-то совет твой нужен. В субботу в «моем» баре… Ну в том, в котором я пою, вечеринка будет. Хочу песню свою новую презентовать. – Он говорил, не особо надеясь на ответ, просто чувствовал, что главное – не молчать. – Думал, спросить тебя как дизайнера, что лучше надеть, – сочинял Лексус на ходу, сам не понимая зачем. Мнение Фрейи-дизайнера его точно не интересовало. Но её безжизненный взгляд и трогательные оттопыренные уши заставляли его продолжать. – Так че, поможешь, или тебе слабо? Не твой уровень?

Глаза Фрейи стали более осмысленными, потемнели, и в них появились знакомые недобрые искорки.

– М-нн-е? – выдавила она, стуча зубами, но с вызовом. – Да я любой костюм могу сва… сварганить. – Она потянулась к малиновому свитеру оверсайз, висящему на спинке стула, и быстро нырнула в него. – Что там у тебя? – спросила она, всё ещё дрожа.

– Сингл мой. «Индийская страсть». Опробовать хочу перед народом, – повторил Лексус.

– Сколько? – сухо спросила она.

Лексус напрягся. О деньгах он не подумал. И понятия не имел, сколько стоят услуги дизайнера, да и платить Фрейе не собирался. Первым порывом было послать девушку подальше. Но её серьёзный настрой остановил его.

– Десять крон, – неохотно выдавил он.

Теперь Фрейя выглядела растерянной.

– Времени у меня сколько? – после паузы, заполненной еле слышным стуком зубов, пояснила она.

– До субботы, – с облегчением объявил он.

– А сегодня что?

– Тоже суббота.

– Значит, неделя… – Фрейя задумчиво покусала губу. – Первое – мне нужна твоя песня. Хочу прочувствовать её настроение. Второе, мой стиль – минимализм, значит, в шляпе ты выступать не будешь. – Лексус машинально стянул с головы шляпу, о существовании которой уже успел забыть. – И третье, нам нужно будет прорепетировать твой выход, чтоб все гармонично собрать. Нельзя допустить, чтоб ты, твой костюм и твоя песня существовали по отдельности, сами по себе. Образ должен быть цельным, – она говорила так, будто всю жизнь занималась сценографией.

Лексус сглотнул. Ему уже не верилось, что перед ним Фрейя – гот «птичьи мозги». В ушах непривычно шумели слова «гармонично», «цельно», «прорепетировать». Когда она успела нахвататься их? Он прокашлялся, но голос всё равно прозвучал хрипло:

– Может, еще чего надо?

Фрейя помотала головой. Похоже, она уже согрелась – её перестало трясти, движения стали мягкими, расслабленными. Вид взлохмаченного Лексуса, как это ни странно, взбодрил ее. Если он сидит и хмурится значит, за время ее «внутреннего полета » ничего такого в мире не произошло, хуже точно не стало. Она уже окончательно согрелась. Кусачий, шерстенный свитер окутывал теплом, да так, что это тепло становилось осязаемым. Его даже можно было потрогать рукоой.

– Как хорошо, – выдохнула она.

– То тебе хорошо, то плохо, – проворчал Лексус. – Определилась бы уже.

– А тебе-то что?

– Не пойму, что с тобой такое.

– А с тобой что такое? – огрызнулась Фрейя.

– Было когда-то такое и со мной… – неожиданно для себя признался он. – Вот, даже след остался. – Он показал грубый шрам на руке. – Слава богу, обошлось.

– Почему «слава богу»? Передумал?

– Перестал быть слабым.

– Слабым? – Фрейя озадаченно нахмурилась.

Лексус порылся в ящике стола, достал сигареты и зажигалку, закурил.

– Ну да. Увидел свою кровь фонтаном. Представил, как буду валяться – синий, раздутый, нелепый. И вокруг столпятся эти – те, кому я ни живой, ни мёртвый не нужен. Такая брезгливость накатила – чуть не вырвало. – Его голос стал жёстче: – Я, значит, из-за них, гадов, в землю, а они – жить припеваючи? Щаз! Послал всех к чёрту.

– Кого «всех»? – тихо и настороженно спросила Фрейя.

– Да всех, из-за кого жить расхотелось.

– И как ты смог? – затаив дыхание, спросила она.

– Разозлился! – выпалил он. – По-настоящему, на полную. Думал: «Вы так, твари? А я вот как!» И начал давать отпор.

– И получалось?

Лексус твёрдо посмотрел Фрейе в глаза:

– Ещё как! И у тебя получится.

– А если они сильнее? – с сомнением протянула девушка.

Лексус глубоко затянулся, обдумывая ответ.

– Был такой боксёр – Мухаммед Али, – начал он неторопливо. – Как-то раз, уже будучи в годах, он вышел против молодого сильного противника, которого победить не мог. И знаешь, что он сделал? Восемь раундов из девяти просто держал удар. Не бил – держал. Понимал, что противник выдыхается. А в девятом раунде, когда тот выдохся – уложил одним ударом. – Лексус глянул на вытаращившую глаза девчонку: – Сечёшь? Иногда важна не сила удара, а то, как долго ты держишься. А вообще, бокс – штука классная. Рекомендую. Просто побьёшь грушу – уже отпускает…

Фрейя пожала плечами:

– Я всё-таки больше дизайнер.

– И что с того? Можешь для стиля розовые перчатки надеть, – усмехнулся Лексус. – Живой боксёр всяко лучше, чем мёртвый дизайнер.

– А после того случая… с рукой… ты ещё когда-нибудь хотел… – она запнулась, – ну, того?

– Чтоб я себя этого променял на себя того, да ни за что, – он вдруг замялся. – Неудобно как-то уходить с середины концерта. Пока симфония твоя не дозвучала. – Он заметил, что лицо Фрейи непонимающе вытянулось и пояснил: – Кто-то наверху очень старался. Сочинял. А ты взял и недослушал. Так и со мной, отнесу песню продюсеру, они послушают полминуты из трех. И важно заявляют: «Ясно. Мы вам позвоним». Вот что им ясно? Уроды. Я еле сдерживаюсь, чтоб их, как Мухамед Али, одним ударом на месте не уложить.

– Они не перезванивают?

– Никогда, потому что слышали только фрагмент.

– А почему я не слышу ее – свою симфонию? – прошептала Фрейя, глаза ее ярко блестели.

Лексус отвёл взгляд и нахмурился, подбирая слова, – аллегорический вопрос требовал в ответ красивого иносказания.

– Потому что обида звенит в тебе громче, чем симфония. «Звук надо понизить», —серьезно произнес он.

Они замолчали, каждый углубился в свои мысли. Лексус курил, удивляясь собственной откровенности. Фрейя наматывала на палец мокрую прядь.

– Ты веришь в карму? – тихо спросила она.

– Я на карму особо не рассчитываю. Считаю, что сотворённое кем-то зло должно к нему вернуться еще в этой жизни.

– Хотелось бы, – скептически произнесла Фрейя.

– А чем ты, собственно, недовольна?

– Наверное, всем. Я по ошибке сюда попала… Меня забыли спросить: хочу я рождаться или нет?

– Прикольно, – усмехнулся Лексус. – А может, спрашивали, но ты не помнишь.

– Я всё помню, всё до мелочей. И разве я согласилась бы явиться с такой внешностью?

– А чё? Нормальная наружность, я уже привык. – Он выпустил кольцо дыма в потолок. Фрейя фыркнула. – А с кем ты себя сравниваешь? – с искренним интересом полюбопытствовал он.

– В смысле?

– Где точка отсчёта? Чьими глазами ты на себя смотришь?

– Как это?

– Как-как… Ну чё тут непонятного? Всегда найдутся глаза, которые скажут: «Ну ты даёшь, чё такой косорылый, мог бы явиться и с рожей получше». А есть те, которые что-то клёвое увидят. Я когда себя с Джимми Хендриксом сравниваю – хоть сразу в гроб ложись. И мой внутренний критик тут как тут, мозг выносит. Типа, куда лезешь со своей музыкой-фуфлом? Стрёмно становится. Тут самое время внутреннего хвалителя выпускать, ну и группу поддержки, фанатов – в их глазах я талантлив. Без них я б давно бросил музыку сочинять.

– Но это же всё выдумка, у тебя нет никаких фанатов.

– А вся эта критика, это что, по-твоему, не выдумка? – запальчиво выкрикнул музыкант.

Фрейя растерянно заморгала.

– А как же Тор? Он вполне реальный.

– А вот тут нужно держать удар, – Лексус встал в боксёрскую стойку. – Ясно теперь? – Фрейя молчала. Лексус плюхнулся обратно в кресло. – Знаешь, всё просто – кого кормишь, тот и растёт. Я как-то видел интервью Софи Лорен – она ржала, рассказывая про свой гигантский рот и широкие бёдра. А Барбару Стрейзанд только ленивый не пинал за её шнобель. И таких – море. – Он подался вперёд. – Все дело в тебе. Ты сама себе не нравишься, вот и всё. Сидишь и ждёшь от мира подтверждения этому. А как дождёшься: «Оп! Я так и знала!» Не слушай никого, они о тебе ни хрена не знают. Мне мама тоже без конца внушала, что музыка – не моё, и слуха у меня нет. Но я-то музыку слышу! Ты вытряхивай из себя не себя, а этих людей. Чего они сидят в тебе? – Лексус осёкся, только сейчас заметив, что Фрейя плачет. Тихо, как будто пытается проглотить слёзы. – Не плачь, – смутился он, – жизнь без чёрных полос не казалась бы белой. Всё как в музыке – нужны и белые, и чёрные клавиши. На одних белых хорошего произведения не получится.

– А почему я этого не знала? – прорыдала она, хлопая слипшимися ресницами.

– Человеку иногда трудно понять, что с ним происходит. Нужен кто-то другой – как зеркало… – Лексус глянул на часы компьютера. Четверть первого. Тело затекло, он чертовски устал. А Фрейя вроде начала успокаиваться. – Поздно уже, давай спать, – буркнул он. – Сейчас песню скину, завтра обсудим.

Она кивнула. Он уже собирался отключиться, когда снова услышал её голос:

– А я знаю, почему ты нравишься девушкам. – Лексус вылупился на монитор. – Ты дерзкий. А это очень интересно. В дерзости всё есть – и смелость, и решимость, и вспыльчивость. Трудно остаться равнодушным к такому человеку. Как будто рядом супергерой. Тот, кто ничего не боится, кто не «там и тогда», а «здесь и сейчас». Твой дерзкий импульс – это глоток свободы.

Фрейя отключилась. Лексус ещё какое-то время смотрел в погасший экран. «Кажется, я сделал что-то важное, – вяло соображал он. – Только вот что?»

Фрейя захлопнула крышку ноутбука и поняла, что обратно на балкон не пойдет. Легла в постель, хотя и думала, что не заснет. За окном громко барабанил дождь – монотонный, убаюкивающий. «Дождь – это хорошо, когда он за окном…» – Фрейя закрыла глаза и моментально провалилась в сон.

***

Чайная комната в «Four Seasons Hotel des Bergues Geneva» воплощала швейцарскую роскошь и традиции. Уютное помещение, оформленное с элементами ар-деко, располагало к неспешным беседам и неспешному времяпрепровождению. Консьерж забронировал для Алекса и Лолы самый удобный столик в глубине зала – уютный альков, спрятанный за изящными мраморными колоннами и живыми орхидеями в антикварных вазах.

Мягкий свет авторских светильников создавал интимную атмосферу, играя теплыми бликами на дорогой посуде и столовом серебре. Молодая певица исполняла чувственным, с лёгкой хрипотцой голосом романтические баллады Лайонела Ричи, аккомпанируя себе на электронном пианино. Её пение гармонично сливалось с негромким звяканьем серебряных ложечек о тонкий фарфор и приглушенным гулом разговоров.

Лола, одетая в шелковое платье цвета слоновой кости от «Chanel», грациозно держала бокал мартини. Сегодня итальянский вермут казался особенно свежим и ароматным, раскрывался неожиданными нотками трав и пряностей. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром рассеянно скользили по запотевшему стеклу бокала, а на запястье мягко поблескивали новенькие часы – подарок Алекса.

Алекс, потягивая колу через соломинку и увлеченно рассуждал о философии сознания. Его глаза горели, когда он говорил о природе человеческого восприятия и границах познания.

– Знаешь, еще Шопенгауэр говорил, что музыка – это прямое выражение воли, единственное искусство, способное напрямую проникать в суть бытия, – он в задумчивости оглядел свой стакан. – Кстати, мой брат сейчас как раз исследует что-то похожее – как музыка влияет на глубинные процессы в организме, минуя сознание. Только у него более практический подход – он использует это в медицине.

Лола слушала, слегка наклонив голову, наблюдая, как свет мягко играет в хрустале бокалов. Она гордилась Алексом. Он был не только красив, но и поразительно умен. Его энтузиазм заражал, и она ловила каждое слово, очарованная его страстью к науке.

– А как поживает твой брат? – Она поднесла бокал к губам.

– Как всегда, – улыбнулся он, но в глазах промелькнула тень. – У Антуана депрессия. Институт не хочет вкладываться в его проект.

– Почему?

– Ну, кто будет финансировать то, что невозможно контролировать? Музыка как лекарство против рака… Сама посуди, – Алекс пожал плечами.

– По-моему, круто, —Лола пригубила мартини и кокетливо улыбнулась.

– Моя маленькая Ло, – произнес Алекс с нежностью, – ты такая красивая. Их взгляды встретились, и воздух между ними словно наэлектризовался. – Пошли в номер, – заговорщицки прошептал он.

Лоле показалось, что у нее останавливается сердце – так быстротечно и прекрасно было ощущение интимности, возникшей между ними. Алекс нежно провёл рукой по её отливающим серебром волосам, не в силах отвести взгляд от её лица. В его глазах читалось искреннее восхищение.

– Ты невероятная, – вздохнул Алекс, касаясь губами её губ.

Он прижал девушку к себе, покрывая легкими поцелуями изгиб её шеи. В его прикосновениях читалось нетерпеливое желание.

Едва Алекс и Лола оказались в номере, их тела сплелись в единое целое, растворяясь в страсти и нежности. Время потеряло значение…

В мягком свете ночи они лежали в объятиях друг друга, наслаждаясь тишиной. Алекс приподнялся на локте, его глаза заискрились озорным блеском.

– Составишь мне компанию? – улыбнулся он, кивая в сторону душевой.